Русский Робинзон как зеркало российского Декамерона (приключенческий роман)

Русский Робинзон как зеркало российского Декамерона (приключенческий роман)

 

Русский Робинзон как зеркало российского Декамерона (приключенческий роман)

(Мемуары безвинно пострадавшего человека, годы его мытарств и лишений)

16+

Знаков с пробелами 480000

 

Жанр: Нон-Фикшн, сентиментальный роман, любовный роман, авантюрный роман, роман-анекдот, приключенческий триллер, кинороман.

 

Аннотация:

Телевидение много на себя берёт. При его вмешательстве путешествие на корабле для олигарха оказалось роковым. Он попадает на необитаемый остров, постепенно заполняемый каннибалами. Жизнь на пределе выживаемости, герой поневоле втянут в борьбу против современного пуританства, ханжества и снобизма.

Роман продолжает серию многочисленных робинзонад. Ценен тем, что происхождение этой – Россия.

 

Краткое содержание:

Робинзонада не кончается даже в наши дни, но приобретает иные очертания.

Главный герой, олигарх Антон Куделин, за большие деньги оригинально заказан своим партнером по бизнесу. В рамках телепрограммы «Розыгрыш», которую ведет Марат Кашкин, ГГ попадает на необитаемый, находящийся в южных широтах, остров Кали-Кали, постепенно заполняемый каннибалами. Жизнь на пределе выживаемости. Противостоящая друг другу тройка Антон Куделин (Русский Робинзон) – вождь Нь-ян-нуй – шаман Ка-ра-и-ба-га определяют противоречия и приключения в романе.

У острова Кали-Кали есть соперник соседний остров Тали-Тали. Дальнейшие события происходят на этих двух островах. На первом живет племя масоку, на втором – племя манирока. Племена время от времени ведут между собой войны и делают набеги, в один из которых Русский Робинзон насильно попадает на остров Тали-Тали. Похищение ГГ совпадает с местным праздником Банановой Богини Сепе. ГГ уготована роль человекобога, что означает принесение его в сакральную жертву. Непосредственное участие в этом жестоком мероприятии принимает местная вождица Сагвора, ставшая на это время его женой. Спасение приходит с острова Кали-Кали.

Вынужденная “командировка” Русского Робинзона заканчивается через три года и Куделин возвращается на родину, где получает недопонимание от мировой общественности и соотечественников, попав в тюрьму, из которой после разбирательств был выпущен.

Розыгрыш вскрывается на очередной телепередаче «Розыгрыш». Выясняется, что Куделин невольно стал персонажем этой программы, что окружение из каннибалов на самом деле было антуражем, состоящим из известных артистов, российских и иностранных, играющих каждый свою роль, неузнаваемых героем из-за грима.

 

 

Алексей Мильков

РУССКИЙ РОБИНЗОН КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ДЕКАМЕРОНА

(Мемуары безвинно пострадавшего человека, годы его мытарств и лишений)

 

Роман написан по реальным событиям на основании свидетельств, подлинных документов, артефактов, дневниковых и других записей, любезно предоставляемых главным виновником описываемых здесь приключений любому сомневающемуся гражданину в подтверждение своей злосчастной судьбы. Было много приватных бесед и откровений, после которых автор пошел навстречу просьбам многочисленных его жён, товарищей по несчастью и просто сочувствующих видеть роман и подержать его в руках.

Никто из действующих лиц романа не пожелал изменить свое имя, если только не сам главный герой, воспользовавшийся своим правом на это.

Этот роман – вызов ханжеству и лицемерию.

 

 

Свои откровения Русский Робинзон

ПОСВЯЩАЕТ

 

Моим дорогим проштрафившимся по отношению ко мне соотечественникам, обоснованно, прочно и бесповоротно отказавшихся от двуличия и вставших на путь исправления ошибок.

 

Читателям этого романа, которые наравне со мной после каждой главы не сдерживали эмоций.

 

А также моей преданной жене, не прочувствовавшей и толики того бедствия и беспредела, что познал и увидел я.

…но без моральной поддержки которой не было бы этого романа.

 

ЭПИГРАФЫ от Русского Робинзона

Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения русского Робинзона, попавшего волею случая на необитаемый остров, куда был выброшен кораблекрушением, где далее его ждала встреча с каннибалами.

 

Да простят мне взыскательные читатели за неполный рассказ, за сознательно опущенные детали, за проявленную известную сдержанность при передаче подробностей моих приключений среди диких людей, чьи взгляды во многих отношениях так резко расходятся с нашими, за многочисленные мне предъявленные, якобы, “фальсификации”, за непреднамеренные ошибки, за всё то, что с нашей точки зрения заслуживает наложения на меня сурового порицания от цивилизованного человечества. Но не надо забывать, что действия, которые мы считаем неприглядными, более того, с подачи недругов, уголовными преступлениями, рассматривались туземцами, фактически, как проявление высокой добродетели. Не исключено, что самые неприкрытые и пикантные поступки, скрытые рассказчиком, читатель далее сам довоспроизведет силою своей фантазии.

 

– Куделин Антон Николаевич, с вещами на выход. Извините за причиненное беспокойство, с вас сняты все обвинения. Можете с чистой совестью идти домой, внизу ждет ваша жена Раиса Сергеевна…

 

Эти строки я обдумал на Лубянке, в череде бесконечно продолжающихся допросов, и в следственном изоляторе “Матросская тишина”, где “коротал” дни. Так что “времени” и “условий” было предоставлено мне более, чем достаточно, чтобы восполнить в памяти всё произошедшее со мной досконально и выразить протест беспределу.

 

 

–––––––––––––––––––––––––––––

 

О РОМАНЕ АЛЕКСЕЯ МИЛЬКОВА

Вниманию читателей предлагается своеобразное произведение, которое сюжетно во многом совпадает с известным каждому с детства романом Даниеля Дефо. Как и там, все начинается с кораблекрушения, в результате которого героя выбрасывает волнами на неизвестный остров. Но далее имеются определенные расхождения. Начнем с того, что океан снабжает первого Робинзона почти всей необходимой бытовой утварью для дальнейшей островной жизни, включая сюда огнестрельное оружие и боеприпасы к нему. Здесь же мы имеем голого человека на голой почве. Правда, прихотливые волны кое-что выносят на берег и в этот раз. Но, увы, это представляющие основной груз корабля определенные изделия, которые из-за своей специфической направленности заведомо не нужны потерпевшему крушение. Но именно с них и начинается вся оригинальная завязка в романе, и именно они сыграли свою дальнейшую необыкновенную роль. В отличие от своего прототипа герой находит на острове не одного Пятницу, а сначала троих, а потом целое племя туземцев, где-то стоящих на уровне развития каменного века. Предприимчивый кораблекрушенец использует спасенные изделия себе во благо, причем ему удается превратить их в глазах совершенно темных туземцев в высокие ценности на уровне, можно сказать, местной валюты. Благодаря “буф-буф” и “карассо”, так на местном языке назвали изделия, он обеспечил себе приличную жизнь и высокое положение среди аборигенов. И это, невзирая на не всегда благоприятные обстоятельства и интриги, особенно, местного колдуна, который пытался подорвать авторитет белого пришельца вплоть до его полного уничтожения. Но, несмотря на часто совершенно фантасмагорические обстоятельства и опасное балансирование на лезвии ножа, наш герой благополучно выжил в течение целых трех лет и во здравии отбыл с острова в цивилизацию, правда, – вот уж в чем-чем Россия всегда была последовательна – в наручниках, поскольку ему инкриминировали разбазаривание корабельного груза, который считался гуманитарным.

А теперь представьте себе, что фамилия главного героя не Куделин, а Чонкин из произведения Владимира Войновича “Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина”. За это время он, безграмотный деревенский мужик, получил образование, прошёл этапы большого пути, что это он (почему бы нет) “русский военспец, выполнявший интернациональный долг на дальних рубежах родины”, кои могли быть и Африка, и Южная Азия, и Южная Америка, и жизнь бросала его с секретными миссиями в многочисленные испытания. Далее алмазный бизнес, что это он (опять же почему бы нет) алмазный олигарх. И вот последнее испытание “деньги не пахнут”, задуманное нечистоплотными конкурентами, из которого герой также выходит с честью, благодаря русской смекалке и изобретательности по жизни.

По форме это роман, а по содержанию…

Реальная фантастика или фантастический реализм?

Войнович назвал своего “Чонкина” по жанру – роман-анекдот. И этот роман Алексея Милькова можно назвать роман-анекдот из-за анекдотической посылки, на которой он строится.

Итак, перед вами, дорогой читатель, роман-анекдот.

“Русский Робинзон” надо читать, читать именно сегодня, по причине, цитирую автора, “нашего пуританского менталитета, ретроградного воспитания и самодовольного русского снобизма”.

Игорь Терновский, член СП России

 

 

ГЛАВА 1. ГЕРОЙ ИЛИ ПРЕСТУПНИК

– Один день типичного допроса на Лубянке. – Пристальное внимание к делу самого Президента страны. – Обсуждение меня на телепередаче “Культурная революция”. – Я представлен антигероем.

 

Допросы начинались ровно в 6 часов и заканчивались в 21 час.

С немецкой пунктуальностью и педантичностью.

С американской методичностью.

С японской утонченностью.

С китайской ехидностью.

С русской основательностью и российской расхлябанностью…

Сегодня следователь Бурсиков поразил как никогда задумчивой предупредительностью:

– Подследственный Куделин Антон Николаевич…

– Я!

Следователь не обратил внимание на мою вызывающую раскованность.

– Вы кораблекрушенец, – продолжил он. – Так сколько лет вы прожили на острове Кали-Кали в племени масоку?

– Три года.

– Не так уж много, но и немало! – И тут же он поделился новостью: – А к вам повышенный интерес самого Президента страны!

– Да ну! Рад стараться! Служу великой России! – бодро ответствовал я.

– Чем его порадуем?

– Пусть он меня порадует! – ответил я. – Отрицаю вменяемые мне преступные деяния. Рассчитываю на свое полное оправдание.

– Каким образом? – пожал плечами следователь. – Вам светит от пяти до пятнадцати лет. Скостить вряд ли получится. И на амнистию не рассчитывайте.

Я терялся, роль какого, злого или доброго следователя с утра он будет играть.

У Бурсикова был неоднозначный вид. Я это сразу заметил. Не знаю от чего, видимо от постоянного недосыпания в борьбе с преступностью, его длинный, набухший нос и полуприкрытые глаза с тяжелыми веками на иконописном лице вдруг сделали его похожим на динозавра, страдающего бронхолёгочным спазмом, осложнённым поражением височной части головы, выпячиванием щечных скул и воспалением гайморовой и лобной пазух.

На него вдруг что-то нашло, он со злостью включил видеозапись. Теперь понятно. Я ждал этого момента – он раскрыл свою сущность.

– Смотри, внимай! – зашипел он. – Познакомься, что о тебе талдычат в высоких кругах. В твоем распоряжении пять минут.

О! Телепрограмма “Культурная революция”, которую ведет Михаил Сокольничий!

Тема “Куделин – герой или преступник?” Удивительно, моя трогательная история тронула за живое чопорное щепетильное общество. Над записью монтажёр из ФСБ[1] скрупулёзно поработал. Была откровенная подборка и подтасовка фраз по методу идеологической сортировки. Только персоналии почему-то вместо моей фамилии больше употребляли – “Русский Робинзон”.

Итак, с соизволения следователя галопом по Европам. Опускаю фамилии знаменитостей, общественных и государственных деятелей, произносивших следующие фразы:

 

“Русскому Робинзону, пожалуй, подошел бы ставший уже избитым эпиграф:

“…quaeque ipse miserrima vidi

Et quorum pars magna fui”.[2]

“За три года изолированной островной жизни Русский Робинзон основательно забыл родной язык, своё русское происхождение и имя, полностью усвоив традиции и нравы туземцев, их миропонимание и суеверия. Обратной дороги ему в нашу цивилизацию нет!”

“Чтобы понять образ мыслей туземцев, надо просто пообщаться с Русским Робинзоном. Человек с пытливым философским складом ума, несомненно, заинтересуется возможностью изучить примитивную логику человека, долго испытывавшего на себе влияние типичных условий первобытной жизни”.

“Русский Робинзон провозгласил себя настоящим “бледнолицым”, “налаживая” “дружеские”, в кавычках, отношения с туземцами. Тщетно пытаемся мы оправдать его, а значит, обмануть себя и других, утверждая, будто во всем, что связано с моралью и перспективами на будущее, туземцы только выиграли от общения с белым. Нигде не предстает он перед нами в более невыгодном свете, чем там, где он выступил в роли “гуманного освободителя туземцев от непроглядной “тьмы”, где он со всеми подробностями сообщает о своем лженаучном миссионерстве”.

“Только полное ничтожество станет возвышаться над слабым и порой несчастным народом”.

“Его правдивое признание можно рассматривать как явку с повинной”.

“Русский Робинзон не является специалистом этнографом, ни государственным деятелем, ни политэкономом, поэтому, мягко сказать, вызывает недоумение его жажда рассматривать себя научным исследователем или высшим судьей в любом споре. Он опроверг представления о том, что плохо и что хорошо, что честно и что омерзительно и аморально. Ему инкриминируется вмешательство в историческое развитие и личную жизнь целого племени. Проявление ложных чувств “дружелюбия и сострадания” к этой расе, родившейся, якобы, под несчастливой звездой, стало даже считаться у него признаком хорошего тона. Только с отъездом Русского Робинзона племя масоку было избавлено, наконец-то, от дальнейших бед, связанных с пребыванием чужака на острове”.

“Многие особенности приключений Куделина, несомненно, объясняются своеобразием его мышления или превратностями его судьбы. Но даже если мы сделаем на это допустимую поправку, перед нами откроется весьма мрачная картина жизни, прямо скажем, типичного нецивилизованного человека”.

“Поставим теперь вопрос: добился ли Куделин своим вмешательством каких-либо положительных результатов? Он преступно утверждал новое общество. От этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные устои аборигенов. Разве не Русский Робинзон придумал и внедрял гнусные законы, унижающие человеческое достоинство туземцев? Разве не он пытался установить новый порядок и справедливость? Разве не он, вырванный из привычной обстановки в свою очередь вырывает из привычной обстановки уже целое племя туземцев? Разве не он играл на религиозных чувствах и превращал их в инструмент давления и оболванивания?”

“Методы Русского Робинзона приобщения туземцев к цивилизации настолько спорны, что скорее ведут к варварству”.

“Кто еще выскажется о потере человеческой сущности Русского Робинзона, как образа хищника в первую очередь?”

“Его мораль повернулась на сто восемьдесят градусов и полна мерзостных примеров того, как он утратил чувство элементарной порядочности, честности, совестливости и стыдливости. Он сознательно, более того, в корыстных целях перенес не лучшую модель цивилизованного общества с его пороками и предубеждениями на условия первобытной жизни, на образ мыслей туземцев. Какое право теперь имеет Русский Робинзон апеллировать к судебной практике нашего государства, воспитавшего его в лучших традициях?”

“В обществе туземцев, признающих право на личное съедение врага чуть ли не основным средством защиты, а также умеющих единственным способом находить “консенсусы” и разъединять барьеры, разделяющие их, через всё тот же каннибализм, наш адаптированный и ассимилированный Русский Робинзон чувствовал себя не так уж плохо. Но он – каннибализм надо искоренять – ничего не предпринял для этого, он даже поставил его себе на службу”.

“Зная уровень технического обеспечения нашего общества конца 20-го века, он многое мог обратить в пользу туземцев, но не сделал этого, “сконцентрировавшись” на, так называемых, “карассо”, представляющих всего-навсего наборы из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговичек, всё на одной картонке, да на воздушных шариках под названием “буф-буф”, растолкованные и понятые туземцами нетрадиционно.

“Кто, например, всерьез поверит, будто раздача иголок, ниток, пуговиц и воздушных шариков не увеличила перечня колониальных преступлений в мировой практике? Представьте себе, что Русский Робинзон распространял не их, а спиртное. И то и другое от неправильного применения и алчности одинаково приводят к быстрому вымиранию, в лучшем случае, к обнищанию и деградации местного населения”.

“Каким образом Русский Робинзон по возвращении на родину может теперь стать мужем, отцом, гражданином, избирателем, если он изгой и его имя замарано?”

“По существу, вопрос только в выяснении и уточнении: Русский Робинзон – деградированный или деклассированный элемент?”

“Конкретно, где Русский Робинзон сейчас находится?”

“В следственном изоляторе, кажется, в самой “Матросской тишине”, уж слишком серьезные предъявленные ему обвинения, но за это время он не потерял твердость духа…”

 

Я отвел глаза с вдруг потемневшего экрана на притушившего его пассом пианиста подкравшегося незаметно Бурсикова, снова обратив внимание на его тяжелые веки и отекшие понизу глаза.

– Чего вы хотите?

– Это правда, что племя масоку каннибалы? – спросил следователь.

– Соседнее племя манирока – тоже. Точнее не бывает!

– Вы – единственный свидетель, – услышал я резкий тон. – Корабль шел, шел и вдруг бесследно пропал. Такого не может быть даже в Бермудском треугольнике, такого не было даже в самом никчемном кино. В деле много белых пятен, и в ваших интересах, и в интересах следствия, чтобы их не было совсем. Наши сотрудники прочесали весь остров вдоль и поперек и ни одной, даже жеваной резинки от воздушных шариков, благодаря вашей преступной деятельности, не нашли.

Мой ответ остался непоколебимым:

– Я вам все изложил на бумаге. Ни отнять, ни прибавить.

 

 

ГЛАВА 2. ПРОХОДИМЕЦ, ЗАТВОРНИК ИЛИ ЗАСТУПНИК ОБЕЗДОЛЕННЫХ

– Опять телепередача “Культурная революция”. – Жесткая линия следователя Бурсикова. – Жестокое обращение при дознании. – Где народное достояние? – Где гуманитарная помощь?

 

Прошло полчаса молчания.

Следователь вышел, а я мгновенно нажал на кнопку и впился глазами в продолжение показа.

Моя история нашла новое продолжение в следующей по дате передаче “Культурная революция”. На этот раз тема была “Куделин – проходимец, затворник или заступник обездоленных?” Пока я не слышал ни одного высказывания в мою пользу, но уж очень интересно было узнать о себе больше. Вторая часть даже польстила моё самолюбие.

 

“Островная жизнь не нанесла Русскому Робинзону физического и психического ущерба. Он всё того же крепкого телосложения, держится прямо, гордый взгляд. В нём в бытность свою чувствуется большая физическая сила, выносливость, энергия, которые не должны бы присутствовать в той мере, как мир узнал о его невзгодах. И всё же, перенесенные тяжелые испытания и лишения не прошли для него бесследно. Некогда привлекательные черты лица носят отпечаток философского раздумья”.

“Он всегда поступал справедливо и великодушно, если только несправедливость к нему или оскорбление не пробуждали в нём нетерпимость, но никогда жажду мести. Благодарность он проявлял так же неукоснительно, внимательно и нежно, как в разумных пределах ненависть…”

“Живой, проницательный взгляд голубых глаз выдает суровый, непреклонный и пылкий характер, заставлявший в своё время трепетать от страха многих туземцев и от страсти многих женщин, когда Русский Робинзон находился среди них.

“Жизнь в мире широко распространенного среди туземцев обычая каннибализма принесла Русскому Робинзону тяжелые испытания. Находясь в зависимом положении среди туземцев, он вынужден был проявлять покорность и уступчивость, которые претили его характеру и воспитанию. В цивилизованном обществе строгий закон охраняет права человека. В несвойственных новых условиях его сознание, естественно, претерпело изменения, не могло формироваться не иначе как в духе жестокого приспособленчества и защиты”.

“История говорит о том, что где бы и в каких бы целях туземцы или малые народности не соприкасались с белыми, от этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные и культурные устои аборигенов. Но это не вина Русского Робинзона, а его беда…”

“Жестокость, как и широко распространенный среди туземцев обычай каннибализма, напоминают нам, что мы многим обязаны цивилизации, даже когда она проявляется в как бы подсознательной форме”.

“Как ни прискорбно, этому несчастному человеку надо помочь найти общий язык со своими вновь приобретенными соотечественниками”.

“Хочется верить, что судьба Русского Робинзона привлечет внимание просвещенных и доброжелательных кругов русской общественности в его защиту”.

“Он изучал примитивную логику островитян, долго испытывал на себе влияние типичных условий первобытной жизни. Он вышел с честью из этой ситуации…”

“Не ценой ли мимикрии и приспособленчества?”

“Глубокая вера в себя заставляла его напрягать последние силы и находить выходы из самых тяжелых положений”.

“Три года прожил Русский Робинзон чуждым окружающему ему обществу масоку изгоем, а теперь изгой среди своих. Судьба, изгнавшая его с берегов острова Кали-Кали, стала по отношению к нему ещё жестокосерднее, теперь от нас, представителей цивилизационного мира”.

“Трагичность судьбы Русского Робинзона заключается в том, что он в настоящий момент оказался где-то между двумя мирами. Он ушел от одной неудачной жизни (на острове Кали-Кали) и попал в другую (под названием Родина!)”.

“Если бы Куделин попал в средневековую Японию, его бы прозвали Русский сёгун”.

“Не пора ли признать гуманитарную помощь, состоящую из воздушных шариков, из наборов с иголками, нитками и пуговицами, надругательством и глумлением над русским народом и здравым смыслом?”

“Правильно! Не пора ли поднять русский народ на борьбу с вакханалией и беспределом, пора начать общественное движение в защиту Русского Робинзона!”

“Предлагаю провести День памяти всех обманутых и оскорбленных, и назвать его именем Антона Куделина!”

“Русский Робинзон – наш национальный продукт и герой!”

 

Очень потряс меня выступающий, начавший свою речь с фразы:

 

“Русский Робинзон как зеркало российского Газпрома… – тут же поправившись: – Декамерона!”

 

Вернувшийся следователь Бурсиков, словно совершивший промашку, резко погасил экран, и голос его точно взорвался:

– Антон Николаевич, корова языком слизала гуманитарную помощь? Вы похоронили надежды миллионов россиян на достойную жизнь и счастливое будущее, вы оставили их незащищенными перед лицом роковых случайностей, вы оскорбили самосознание русского человека, вы целое государство сделали посмешищем в глазах цивилизованного мира! Вы объясните, наконец, каким образом гуманитарная помощь для всей России, исчисляющаяся миллионами штук на сумму в несколько лимонов долларов, смогла испариться в одночасье, не оставив следа?

Я, как можно спокойнее, отвечал:

– Не кричите, мой подробный рассказ об обстоятельствах кораблекрушения подшит в дело.

– Нас интересует правда, одна только правда, ничего – кроме правды.

– Тот факт, что я провел три года среди туземцев племени масоку, вам ничего не говорит?

– Я требую ответить на главный вопрос?

Бурсиков предоставил еще полчаса подумать, пока рылся в документах. Затем его терпение иссякло от моего молчания, и он взвился вепрем, точно получив импульс электрического заряда. Куда только испарилась его учтивость?

– Ну, ты, Русский Робинзон! Ты – вонючая рыба! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Ты – свиные мозги и куриные потроха! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Бедные каннибалы! Несчастные каннибалы! А ты кто такой, чем их лучше? Недалеко от них ушел… Почему они вместо омерзения вызывают к себе сочувствие, а ты вместо сочувствия – омерзение? Русский Робинзон, не морочь нам голову, хватит телезвезду из себя строить! Все граждане должны соотносить свою вину с причиненным ущербом, и ты ответишь за все до копейки по всей строгости российских законов. Охо-хо! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Филантроп за государственный счёт! Это даром тебе не пройдет! Признайся, куда девал народное достояние? Где гуманитарная помощь? Где буф-буф и карассо, эти… (непереводимое и не цитируемое)? Говори! Не молчи! Ты – … (непереводимое и не цитируемое).

– Хватит изъясняться гастрономическими изысками туземцев! – спокойно, но с напором остановил я его. – Я – Русский Робинзон, кораблекрушенец, и этим всё сказано.

– Нет необходимости ссылаться на Дефо или других авторитетов! – ещё сильнее взвился Бурсиков.

Я повторил рассказ слово в слово от начала и до конца.

 

 

ГЛАВА 3. СПАСЕНИЕ ВО БЛАГО

– На борту корабля. – Слухи, что в трюмах гуманитарная помощь для России. – Российский бомонд. – Марат Кашкин и программа “Угадай мелодию”. – Я критикую телепрограмму “Розыгрыш”. – Волнение в океане. – Буря. – Губительная волна. – Конец корабля.

 

 

6 июля 200… г.

В воскресенье вечером я отплыл из…[3]

Итак, круизный корабль под флагом Бахрейна покинул африканский берег.

Было всё спокойно, моё инкогнито получилось на славу, на меня не обращали внимания. Мой личный самолёт остался на стоянке в ЮАР. “Хождение в народ” для олигархов всегда проблема, но под напором обстоятельств я рассчитывал выпасть на некоторое время из зоны видимости корреспондентов, просто зевак, своих деловых партнеров из алмазной компании “Де Бирг”, оставив при себе только двух-трёх своих охранников, да и от тех под благовидным предлогом отказался. В наше время превратиться в кого-либо – элементарно. Хоть в интеллигента, хоть в человека вырви глаз. Деньги сделали своё дело – визажисты основательно изменили моё лицо, а цветом и направлением длинных волос на голове, как мне казалось, я стал окончательно неузнаваем.

Я набрался храбрости и вышел на открытую палубу. На корабле было много соотечественников (где только русских сейчас не встретишь!), преобладали артисты, певцы, ведущие телевизионных программ, замечены были и VIP-персоны из разных бизнесов. Все были заняты слухами, что в трюмах гуманитарная помощь для России. Какая? – точно никто не знал. Еще – смеялись – как бы, намекая на тяжелую социальную ситуацию в стране, не пуговицы ли и иголки с нитками! По слухам, просочилось – воздушные шарики. Ну, конечно, в самый раз! Сложное время, конец девяностых и начало нулевых. Россия нуждается в “гуманитарке”, которая идет, но больше походит на издевательство над Россией. Ну что еще можно предложить для нищей выживающей страны с протянутой рукой? Слухи оправдались, точно – наборы из иголок, ниток и пуговиц и, еще смешнее, воздушные шарики. Но какого типа и свойства – терялись сказать. Курьёз, но не такой уж безобидный. Очередная целенаправленная диверсия против России, каких было немало за ее историю от господ капиталистов.

Палуба на глазах превратилась в импровизированную студию, мелькающий на телевидении всем известный Марат Кашкин вел программу “Угадай мелодию”. В финале встречались певцы Семен Михайлич, Анастасия Вотоцкая и певица Амалинда. Михайлич больше всех тужился и пыжился, наигранно шутил, кого-то ругал в камеру, кого-то благодарил, у кого-то просил прощения, передавал приветы. Но даже это не помогло – из игры его вывели музыкальные интеллекты женщин, а точнее, их совершенные музыкальные слухи определять мелодию с трех нот.

В узком проходе лестничного марша я остановил Кашкина, который в данный момент норовил проскочить на другую палубу, и спросил:

– А как же ваше детище программа “Розыгрыш”?

– Параллельным курсом идёт. Как всегда, непримирима и неотвратима, мы не делаем различия к любым персонам. Зрелище – пальчики оближешь! Приходится разрываться на части.

– Кого решили разыграть на этот раз?

– А вы кто такой спрашивать, ваша профессия?

Я замялся.

– Это закрытая информация.

– А всё же…

– Хорошо, скажу только одно, я русский военспец, выполнявший интернациональный долг на дальних рубежах родины, дал полную подписку о неразглашении, поэтому сознательно исключаю для любопытных некоторые моменты своей профессиональной деятельности.

– А, понимаю! – воскликнул Кашкин. – Миротворческая миссия на чужом континенте, связанная с военными действиями. Догадываюсь – где. О, черный континент! О, магическая Африка! О, колдовская земля!

– Да, нет же… – я попытался перевести разговор на другую тему.

– “В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы!” – продолжал юродствовать Кашкин.

– Вас удовлетворит, если я скажу, что всего лишь сопровождал секретный борт? – остановил я его.

– Догадываюсь! В составе ограниченного и хорошо законспирированного контингента сил в одной из третьих стран?

– Марат, ну вы ехидный и беспардонный, берете быка за рога, как все телевизионщики и желтая пресса!

– Не скромничайте! Возвращаетесь домой из горячей точки с чувством исполненного долга, с гордостью за своих героических товарищей, за родину, воспитавшую вас! Я правильно понимаю?

Поддерживать своё инкогнито мне было интересно, и я с пафосом продолжил ряд:

– Безмерно счастливый, что остался живой и невредимый в конфликтной стране, раздираемой гражданской войной.

– Ангола или Кот-д‘Ивуар?

– Спросите, что-нибудь полегче, – ответил я.

– Андорра или Сейшельские острова?

– Ведёте себя нескромно, как на передаче “Розыгрыш”, – заметил я.

– На которой? – оживился он.

– На любой! И на следующей, признайтесь, будете в своём репертуаре гнуть?

Кашкин почувствовал за собой вину и даже стал оправдываться:

– Прошу прощения. У меня секретов больше, чем у вас. Я, к сожалению, не имею права выносить какие-либо подробности об очередном проекте “Розыгрыш”. Скажу только одно, что, когда познакомился со сценарием, он потряс меня. Я даже удивился, что такое возможно. Но вы необычный человек. В таком случае, у нас секретов от ветерана локальных войн нет. Но… чтобы от вас было молчание! – Кашкин приложил палец к губам. – Скажу, это, по существу, грандиозный проект, в котором задействован весь российский бомонд. Это будет такое шоу, такое шоу, которого никогда не было и не будет.

– Кто этот несчастный, который попался на вашу удочку?

– Терпение. Узнаете в своё время.

– И в какую сумму шоу встанет?

– Заметьте, не в тысячи долларов, а миллионы, возможно, миллиарды.

– Если не секрет, нельзя ли уточнить – во сколько тугриков?

– У вас гражданская профессия случайно не бухгалтер? Всё допытываетесь об экономической составляющей.

– К движению и перетоку капиталов из одного кармана в другой я имею только отчасти отношение, точнее, как все зарабатывающие и тратящие их обыватели на уровне мелкотравчатых ручейков, – ответил я.

– Мелкотравчатых – это как?

– Незначительных.

– Вам, как не миллионеру, как простому русскому обывателю, добывающему хлеб насущный в поте лица, скажу: сумма несопоставимая с прежними осуществленными проектами, но соизмеримая с проживанием олигарха три-пять лет в необычных условиях относительно неспокойного образа жизни, ограниченного скромными личными запросами, диктуемыми обстоятельствами, чтобы не забывалось ему это никогда. Предостережение и пример тем олигархам, кто еще не окончательно погряз в богемной жизни с яхтами, личными самолетами и футбольными командами.

– Вы на кого намекаете?

– Тайна следствия! Слишком много развелось, как считает народ, таких паразитов и дармоедов.

– Так их! Поделом им, упырям, кровососам и захребетникам!

– Мы тоже на стороне народа. Наша задача по возможности поднять этот застоявшийся гнилостный пласт земли и пропустить его сквозь сито народного возмущения.

– Чтобы потом этому захребетнику стать клиентом Андрея Ландышева в его программе “Вон равнодушию”!

– Вы как в воду смотрите.

А где вы берете деньги?

– С финансированием у нас проблем нет. Даже наоборот, всё больше состоятельных меценатов к нам обращаются. Они заинтересованы в качественном вложении денег и требуют от нас полного отчёта в том, что те пошли на благие цели, конкретный проект и реализованы полностью.

– Вот оно что!? Как я понял, не будем кривить душой, деньги даются под определённого высокородного, высокопоставленного, насильно взятого бедолагу, указанного неким перстом?

– Если скажу “нет”, то погрешу против истины. Тьфу-тьфу! – сплюнул Кашкин. – Пока складывается всё хорошо, сценарий пошагово реализовывается, неосуществленками и прочими неприятностями не пахнет.

– У меня есть пожелание программе, можно передать?

Кашкин взбодрился и потащил меня на следующую палубу. Я исследованием всех палуб не занимался, поэтому удивился, что мы попали в импровизированную студию. Яркий свет, режиссеры и прочие телеушники окружили нас. Под присмотром телекамер мы облокотились на поручни и продолжили незатейливый разговор:

– Интересно, интересно, давайте выкладывайте свою непримиримую позицию, – подмигнул Кашкин мне.

– Меня не удовлетворяют мелкие шутки, наподобие: “У вас вся спина белая”, или сядешь, а стул под тяжестью тела подламывается.

– Эта претензия серьёзная – мы подумаем над усложнением. Наши задачи совпадают с вашими, я бы их назвал, предписаниями. Понятно, в шоу надо вкладываться не только деньгами, но и умом.

– Далее. Я так понимаю, что возможности программы и в самом деле неограниченны?

– Я уже вам говорил, через нас проходят деньги немереные.

– Поэтому хотелось бы от неё ещё большей смелости, еще не менее разящей активности, и никакого сюсюканья, слюнявости.

– У вас есть к нам какое-то принципиальное предложение?

– Конечно, могу дать. Прежде всего, расширить круг фигурантов.

– У нас и так знаменитые музыканты, артисты, светские львицы…

– А первые люди страны? А великие мира сего?

– Кого вы имеете в виду?

– Обнаглевших лоббирующих всё и вся политиков, нефтяных, газовых и прочих алюминиевых олигархов, готовых по Марксу на всё мерзкое за пятьсот процентов годовых. Да не плохо бы подловить с розыгрышем самого Президента Америки.

– Вы против Президента Америки?

– Конечно. Не должно быть двойных стандартов!

– А что это даст?

– Программа будет поистине народной и демократичной, гарантирую. Народу что надо? Хлеба и зрелищ! Не зря же уже с древности народ ублажали гладиаторскими боями.

– Акулы большого бизнеса, говорите? Это интересно! VIP-персоны? Оригинально!

– Разыгрывать тех, на кого у народа зуб имеется.

– Заметано! Спасибо, мы учтём ваши пожелания. – Кашкин на самом деле был занятой человек, когда по его знаку выключился свет, и он попросту сбежал от меня.

Напоследок я разглядел у Кашкина злорадную усмешку.

“Как бы не узнал во мне олигарха?” – подумал я.

Итак, ничего не предвещало мне острых приключений, тем более неприятных последствий.

Вода бурлила за кормой. Вечер только намечался, прохладный ветерок приятно освежал кожу, редкие легкие перистые облака тянулись вдоль берега.

Медленно движемся под голубым небом. Я часто выходил на палубу, перегибался через борт и любовался трепыхающимся полетом летающих рыбок. Потягивая молочный коктейль, замотанный в плед, я полулежал в шезлонге на палубе, наблюдая под вечер на рваную рану кровавого заката. К исходу 22 часов исчезли сопровождающие нас лодки. С наступлением темноты стали подниматься большие волны, это означило, что находимся в открытом океане вдали от континента. В глазах всё еще стояли последние сверкающие на горизонте строения большого города.

На вторые сутки усилилось волнение. Я не выходил из каюты, доверившись мастерству судового персонала. Среди ночи мне показалось, что кто-то трясет меня за тело, плечи, дергает за руки, за ноги. Открыв глаза, я понял: не меня трясли, а корабль швыряло во все стороны.

Но это были только цветочки. Корабль шел вперед, несмотря ни на что. На третий день пути разразилась настоящая буря. Судно то проваливалось в пучину, то вдруг резко останавливалось, словно натыкаясь на непреодолимую преграду, то, как гусь лапчатый, переваливалось с боку на бок с опасным креном.

Первое несчастье произошло со мной по причине моей глубочайшей беспечности и нерасторопности на море, будучи новичком. До этого в свои путешествия предпочтения по транспорту я всегда отдавал самолетам. Мои личные не стянутые сеткой вещи сорвались с места и метались по каюте от стены к стене, поймать их и водворить на место в условиях качки было немыслимое дело – какие-то грандиозные силы играли судном словно игрушкой. Он страшно скрежетал и метался как пьяный. Но больше всего меня доняли оба чемодана, и они проделывали вакхический танец, гоняясь друг за другом и за мной, порядком отдавив мне ноги, руки и бока. Серьезные ушибы только прибавлялись, пока я не залез на верхнюю полку, не привязался сам и не обложился подушками, чтобы меня любые прыжки корабля не могли бы сбросить; и оттуда я уже спокойно созерцал, как чемоданы реагировали на качку судна и искали мою голову.

Следующий день я провалялся в каюте, разбитый морской болезнью, и был разбужен ударами кулаков и ног в дверь – кто-то из персонала спохватился, что постоялец каюты долго не показывается наружу.

Буря продолжалась ещё два дня, я как пьяный держался за стенки переборок и выходил в кают-компанию, чтобы немного оклематься и выпить соку. За всё это время буря не утихала ни на минуту. Однажды, хоть шторм был ужасающей мощи, я сделал попытку выбраться на палубу, желая лицезреть эту дикую пляску стихии и не пропустить уникальное явление природы в своей жизни. Картина была завораживающая, и в дальнейшем я находил в себе силы ещё пару раз обновлять впечатления.

Видимо корабль вошел в новый вихрь, и не стали слушаться рули, потому что он крутился волчком, подставляя под громадины-волны то один борт, то другой.

Волны, волны, волны.

На этот раз мой выход на палубу ознаменовался происшествием. Вдруг раздался надтреснутый хлопок разорвавшейся гранаты, по палубе, мгновенно расширяясь, пошла трещина. Какая-то сила вышвырнула меня за борт, и в тот же миг я окунулся в мерцающий лабиринт бездны. Барахтаясь вниз головой, подгребая руками и ногами, я ещё пытался восстановить опору и равновесие, чтобы глотнуть спасительного воздуха. Но вместо этого падал, падал, падал во вздымавшиеся стены воды передо мной, ввергался в громоздившиеся горы жидкости на пути, ввинчивался в разверзающиеся пропасти влаги под ногами, вдавливался в обрушившиеся с неба туннели из пены.

Появился свет, какой-то странный и нестерпимый, достаточный для того, чтобы разглядеть стихию. Этот свет, говорят – предвестник смерти, возвестивший путь в преисподнюю, был страшнее мрака. Новая невидимая сила снова подхватила меня и выбросила в спасительный створ из настоящих света и тепла. Я и не подозревал, что через несколько часов эта водная стихия обернется моим самым верным и надежным другом.

Из-за несоразмерности моих усилий и дикой вакханалии стихии, от забравшейся в нос морской соли я потерял сознание, а когда открыл глаза, заметил, что лежу на песчаном берегу, на меня накатываются ленивые пенистые волны. Я едва шевелился, но, как только новые силы приходили ко мне, я отползал от воды на несколько метров. И не напрасно тратил силы, подул порывистый ветер, взметнув ещё одну волну – последнюю и самую мощную, и я, взглянув на море, увидел в туманной дымке две половинки своего корабля, которые на глазах ушли под воду.

 

 

 

 

ГЛАВА 4. ТЫСЯЧА ЧЕРТЕЙ

И ОДИН ШАНС ИЗ МИЛЛИОНА

 

– Созерцание в полусознательном состоянии. – Бухта промысла Божьего. – Коробки с гуманитарной помощью. – Экспресс-осмотр острова Надежда. – Объявление чрезвычайного положения. – Разборка гуманитарной помощи.

 

 

Окончательно очнувшись, я увидел себя почти голым. На этот момент на мне, кроме – одно название – порток, была ещё рубашка. Всё в лохмотьях, раздербаненное волнами. Ещё я обнаружил успокоившееся море и себя среди многочисленных картонных коробок с названиями и надписями на иностранных языках, и дальше от берега подпрыгивающее на волнах несметное их количество. Словно в бреду, я пробирался сквозь завалы коробок и натыкался на них как слепой котенок.

Море словно не на шутку взбеленилось, коробки на берег наползают как льдины, громоздятся, запирая впереди узкий проход в бухту. Они всё прибывают, заполняя собой близлежащую акваторию. Перетаскиваю их подальше от берега, чтобы новой бурей или отливом не унесло обратно в море. Чем черт не шутит в этом незастрахованном от неожиданностей чужом мире – вдруг всё это понадобится в хозяйстве.

Я открыл первую попавшуюся коробку, долго и безучастно смотрел на её содержимое, а затем и на остальные такие же однотипные коробки непонимающим взором ещё не совсем пришедшего в себя человека.

Пока не дошло до сознания!

Анекдотичность комедии положений была следующая: к сожалению, всё, что вынесло морем на берег, не может пригодиться по причине их прикладной специфической направленности для сугубо гармоничных, увеселительных, праздничных отношений людей, то есть, между мужчинами, женщинами и детьми, которых надо ещё поискать здесь. Одним словом, не к смеху сказано, это механические средства удовольствия и настроения, а точнее, обычные резинотехнические изделия из латекса разных форм и размеров и в виде сердечков на все случаи торжественных мероприятий, известные как воздушные шарики, направленные в Россию как гуманитарная помощь слаборазвитым странам. Несколько штук я надул и развесил для демонстрации. Смотрел и дивился, что кому-то они добавят восторга, только, понятно, не мне в отчаянной ситуации.

В других коробках были наборы, состоящие из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговиц, всё на одной картонке. Но упаковки тоже не вызывали во мне стремление к одобрению, хотя бы из-за своего бесполезного огромного количества.

Коробок собралось уже целая гора. Я по берегу ходил как тень, спотыкался о них, искал пищу, и мой могучий молодой желудок выдерживал всё, что голод заставлял тащить в рот. Кричал, звал на помощь. Никто не откликался. Я поменял репертуар и стал импровизировать.

– Остро осознаю, – надрывался мой голос, – свой гражданский и общечеловеческий долг перед соотечественниками – товар на родину необходимо доставить в целости и сохранности!

Никто не отзывался. И снова я кричал:

– Как единственный из оставшихся в живых, с этой ответственной минуты официально заявляю, что я полномочный представитель России и, следовательно, сопровождающее груз физическое и юридическое лицо со всеми вытекающими на этот факт такого рода полномочиями!

Даже эхо не хотело со мной разговаривать.

Снова и снова я повторял в пространство:

– Умру, но каждая вещь пойдет по назначению, каждый российский гражданин гарантированно получит ему предназначенную гуманитарную помощь!

На этот раз эхо признало меня за своего и стало уносить куда-то в сторону гор моё воззвание.

Итог моей печальной морской эпопеи совсем безрадостный и неутешительный. Из не выдержавшего жестокого шторма, переломившегося надвое корабля спасся я один.

Царствие небесное российским бомонду и богеме!

Тысяча чертей и один шанс из миллиона! Но он оказался мой!

Прошло три дня. Крайнее истощение, тревожные хлопоты, душевная опустошенность, и, особенно, последние бессонные ночи от не дававших покоя полчищ муравьев и москитов, а днем на зное донимавших земляных и чёрных мух, роем облеплявших моё голое тело, умножая страдания, – всё перечисленное привело меня в нервное состояние на грани срыва. К тому же постоянно допекал громкий, резкий, неприятный крик чёрного какаду.

Я почти не мог держаться прямо, делал всё машинально, как во сне: голова кружилась, ноги подкашивались, руки в суставах плохо слушались. Так что пребывание на острове показалось мне, несмотря на всё великолепие природы, очень и очень тоскливым. Но, вдыхая всеми легкими, я уже почувствовал, что здешний целебный воздух словно выдувает из меня последние страхи и тревоги, а с ними и болезни, погружая в состояние спокойного равновесия.

Хотя, как я сказал, от усталости, волнения и бессонных ночей я все ещё продолжал находиться в весьма плачевном состоянии, но это уже не шло ни в какое сравнение с нервотрепкой первых дней на новом месте. И я решил проверить другие районы.

Уделил время на знакомство с природой. Очень много птиц. Растительность всевозможная – от широколистных деревьев до кустарников. И лианы, лианы, закрывающие свет и уплотняющие пространство. Ботаник мог бы сказать гораздо больше меня. Экспресс-осмотр показал, что этот Богом забытый клочок земли необитаемый остров без следов человеческой деятельности. Никакой разумной жизни, ни единого признака того, что почва где-то возделывалась. Такое впечатление, будто этого острова не касалась рука человека. Впервые близко ощутил на себе полное одиночество и мелкое свое ничтожество перед грубыми силами природы. Придется бросить ей гордый вызов и начать нелегкую борьбу за выживание.

Назвал для себя остров – островом Надежда, хотя с таким же успехом можно назвать, не знаю, не уверен, как лучше, – Безнадежности, а может, напротив, Спасения, или Забвения, в зависимости от того, как сложится моя дальнейшая судьба и сколько времени мне предстоит здесь находиться.

Чрезвычайность ситуации продолжать спасение коробок, ещё прибывающих с моря и ленивыми волнами разбрасываемых в беспорядке по всему берегу, воодушевляла меня и поднимала на работу через крайнюю усталость.

Только море, ласковый ветерок и порой какая-нибудь непонятная птица нарушали общее спокойствие. И все же эта перемена обстановки, видимо, целенаправленный мой труд, очень благотворно на меня подействовали, и я почувствовал себя почти превосходно. К тому же, разнообразие буйной растительности, красота ландшафта заставили совершенно забыть предшествующие драматические обстоятельства.

Бухта, которой не иначе как промыслом Божьим я обязан своим спасением, попав во время шторма по счастливой случайности в её спокойные воды, блестела и плескалась меж золотисто-зеленых холмов. За бухтой в отдалении открывался океан, ставший могилой моему кораблю. Ветер нес отличительные запахи соли и йода.

Такое созерцательное, безмятежное восприятие и понимание красот скоро наскучило, ибо я вовремя заметил, что чуть не пропустил немаловажный фактор. Впору объявлять ЧП[4]. Коробки были намокшие, я начал их содержимое раскладывать на просушку и уже все окончательно высохшее сносить в пещеру для последующего сохранения от осадков, жгучего солнца и, кто его знает – кто судьбу ещё может предопределить – от возможных расхитителей. Лучше подстраховаться. Если существует гуманитарка – значит она кому-то нужна!

Большую часть времени каждого из дней – а они к счастью выдавались солнечными и безветренными – я тратил на эту работу. Труд адовый, но не аховый, считаю, почетный, больше обращая внимания не на нитки с иголками и на воздушные шарики, а на мысли о будущем, остро сознавая, какие исключительные неудобства испытывают мои соотечественники, впервые в истории России окончательно и бесповоротно вставшие на путь ликвидации дефицита, на путь насыщения и обогащения. Без этих товаров, приравненных к предметам первой необходимости, им просто другого хода нет по наущению господ капиталистов в настоящую цивилизацию.

Еще до многих коробок с пуговицами, нитками и иголками, также с воздушными шариками руки не доходили, из-за очередности эту гору не трогал, и она лежала в стороне и ждала своей участи.

Работы по спасению продолжались много дней несмотря ни на что, хотя постоянно преследовала мысль: “а что, если этот труд впустую”. Ведь если не пустить гуманитарку по назначению сразу, сегодня, немедленно, гарантийный срок годности ее будет просрочен и на российском потребителе отзовется, как следствие, стихийным бедствием, которое общественность впоследствии коротко назовет дорогой в никуда или дорогой с односторонним движением опять же в никуда.

 

 

ГЛАВА 5. ВОРОТА ЖИЗНИ

– Пароксизм лихорадки. – Хуан, Хуана и Хуанита. – Уроки папуасского языка. – Первый интерес к гуманитарке. – Подозрение на людоедство. – Высадка каннибалов на остров. – Вопрос жизни и смерти.

 

Двадцатый день ознаменовался тем, что меня неожиданно свалил сильнейший пароксизм лихорадки. Быстрый подъем температуры, беспамятство, обезвоживание организма и прочие болезненные прелести. Обманчиво безоблачное небо и сказочное побережье живописного острова. Под ясной лазурью небес таится страшное явление – коварная тропическая лихорадка, не щадящая даже самых сильных и здоровых людей. С этим демоном, погубившим не одну тысячу путешественников, исполненных надежд на будущее, в полном расцвете сил и молодости, бороться пришлось и мне. Я оказался бессилен против невидимого, но сильного врага, как слабое и беззащитное звено природы. Счастье, что пик акклиматизации пришелся чуть раньше и мой организм встретил болезнь во всеоружии, поэтому смог активно бороться с ней и мне не пришлось отдать Богу душу. По электронным часам я прикинул, что болезнь протекала пять дней, после которых я уже умудрялся как лунатик тыкаться в лес, чтобы добыть себе пищу или пойти к ручью утолить мучительную жажду. Хворь ещё несколько дней давала о себе знать своими мучительными возвратами.

В один из таких очередных приступов, когда дикий бред еще терзал мой истомленный болезнью мозг, судьба подарила мне спутников жизни.

Очнулся я на этот раз от поглаживания иссиня-чёрных рук по телу и почувствовал, как жидкость вливается в меня. Она была густая, приторно-сладкая и пахла цветами. Это был холодный млечный сок кокосового ореха. Открыв глаза, я увидел над собой лица склонившихся папуасов. Они визгливо переговаривались и с огромным интересом ощупывали мое лицо, плечи, руки, а когда я попробовал пошевелиться, заулыбались. Выражение лица первого близстоящего незнакомца после улыбки показалось мне довольно симпатичным, а два других лица рядом с ним, оказавшиеся на удивление миловидными, женскими, тем более. Одно взрослое, другое девочки. На шее у каждой висело по ожерелью, состоящих из продолговатых ракушек, спускавшихся на голые груди. Из других украшений на всех троих были кольца, браслеты и мохнатые с бахромой жгуты на руках и ногах. Тела негритянской крупной формы и индейские длинные волосы – вот что было броское и нелогичное в них. Но ещё примечательнее – тонкие, можно сказать, европейские лица, и губы не очень пухлые – не совсем негроидные. Самый большой дикарь был высокого роста, темно-шоколадного цвета, с матово-чёрными, долгими до плеч волосами, широким, но не сплюснутым носом, глазами, выглядывающими из-под нависших надбровных дуг, с большим ртом. Туземец явно был хорошо сложен и отличался достаточно развитой мускулатурой.

Яркая мысль пронзила меня – кого-то туземец напоминает. Не могу вспомнить, но хоть убей – знакомая личность! И туземка – тоже!

Вспомнил!

– Ты похож на Семена Михайлича! – были мои первые слова.

Туземец широко улыбался и в подтверждение с удовольствием кивал головой.

– А ты на Анастасию Вотоцкую, – обратил глаза я на женщину.

Она не менее отчаянно кивала головой.

“Им что ни скажи, – подумал я, – всё будет правильно. – И отметил: – Главное, что они доброжелательны и участливы по отношению ко мне”.

Они отпаивали меня соком кокосовых орехов, пока я окончательно не встал на ноги. Этих чёрных миловидных человечков я назвал Хуан, Хуана и Хуанита. Имена им понравились и прилипли гармонично, так что они забыли свои прежние.

Первое, что я сделал после болезни, это в знак признательности надул воздушный шарик, перетянул ниткой и протянул Хуану.

– На. Нравится? Я тебе дарю.

Он, словно обжегшись, выронил его на землю. Не сводя глаз, он глядел на него, на его глянец, и всё не мог наглядеться досыта, и притронуться к нему хотя бы пальцем тоже боялся, словно это был предмет настолько священный, что простому смертному не подобало бы брать в руки, не осквернив его или себя. Ну, в точности, реакция как у большинства моих не приобщившихся к культуре развлечения соотечественников (в частности, с тёщей моего друга на его глазах приключилась точно такая же анекдотичная история, когда он разыграл ее в День смеха Первого апреля. Она, к несчастью, от подарка упала тогда в обморок.). И только Хуанита, со свойственной ей детской непосредственностью, схватила его и убежала в лес.

С пуговицами и иголками всё было понятнее. Мои спутники, попробовав иголки на язык, наколовшись до боли, проигнорировали их. Пуговицы тоже не вызвали ажиотажа, поскольку ракушки были предпочтительнее.

Наше дальнейшее общение было весьма интересным, живым и плодотворным. Несколько месяцев я спокойно наслаждался обществом этих туземцев. Приютивший меня остров они называли Кали-Кали. Хуан, Хуана и Хуанита устраивали тематические сценки, где разыгрывали передо мной уроки папуасского языка, чему я им был бесконечно благодарен. Узнавал всё больше о их жизни, что они принадлежат племени масоку. А я им всё пытался втолковать, каким образом попал на остров, про жестокий шторм, о том, какой разгильдяй оказался капитан, при этом неистово бил себя в грудь, показывая, что только я один остался живой. Видимо оттого, что я часто и эмоционально повторял слово “капитан”, они назвали меня Капитана. Что мне не совсем нравилось, и я хотел искоренить это слово и заменить на “Путешественник”, но вытравить “Капитана” так и не сумел, видимо “Путешественник” было длинное слово и сложным по произношению. Так и пошло имя гулять по острову. Но когда требовалось особое уважение ко мне, мои туземцы в редких случаях сами переходили на ломаный “Путешественник”.

Иногда они проявляли излишнее любопытство и спрашивали, поднимая вверх воздушный шарик:

– Что это такое?

Первое время я умудрялся обходить острые углы, применял нейтральные жесты и при этом просто натягивал его на палец. Ничего подобного у них в жизни не было, и демонстрация производила впечатление.

Но вопрос повторялся, и я в который раз отвечал бодро:

– Это клево! Это супер-пупер! Это круто! – при этом горделиво поджимал губы и резко вздымал голову.

До их ума что-то доходило, но тяжело и долго, а возможная полезность, неясная направленность, непонятная премудрость и предметность изделия их увлекала.

– Что это такое? – снова и снова возобновляли они вопрос. Когда уходить от него стало невозможно, я перестраивался и уже говорил, будь что будет, следующее:

– Это незаменимая в жизни вещь.

– Почему?

– Эта вещь ещё больше сближает мужчин, женщин и детей между собой.

– Зачем?

– Они боятся друг друга, и теперь в их отношениях наступает счастливый радостный момент, когда не надо ничего бояться.

– А чего не надо бояться?

Оба-на! Один вопрос хлеще другого!

– Бояться потерять друг друга, – отвечал я и добавил: – Воздушные шары – это прекрасный подарок и украшение к любому празднику, они вызывают улыбку у всех детей и взрослых. С помощью воздушных шаров можно не только создать праздничную атмосферу, а ещё и здорово повеселиться.

Кто не хочет ничего не бояться в жизни, полной опасностей? И повеселиться! Все! Хуана и Хуану вполне устраивала фраза с этими ключевыми словами, прибавлявшим им уверенности и отсутствие страха.

Изнывая от безделья, я хватался за любую работу, и нам удалось оттеснить буйные заросли вглубь острова, и теперь бананам и манговым деревьям стало свободнее. Вместе с деревьями росло наше жизненное пространство и повышалось благосостояние. Заодно мы отсекли набеги диких животных.

Тем временем я каждый день усердно овладевал языком масоку. Он оказался типично дикарским изобретением и содержал около трехсот слов без всякой глубокой семантики и морфологии. Если к словам присовокупить их произношение через выражение гнева, радости и других проявлений чувств и эмоций, то количество слов возрастает к двум тысячам. А это уже достаточный словарный запас для общения.

Итак, набор языковых средств, мной приобретенный, превратился в доступный и удобный инструмент. Как говорится, кто владеет языком, тот владеет миром.

Однажды, мои спутники затронули интересную тему, о подоплеке которой я не сразу догадался. Начал Хуан:

– Масоку – это хорошо!

На что Хуана не в притязательность ответила:

– Манирока – лучше!

– А Капитана? – шутливо спросил я.

– А Капитана тоже хорошо! – Хуан смешно, как вампир, оскалил зубы. – Даже лучше масоку и манирока.

Я засмеялся и одобрительно похлопал Хуана по плечу.

– Капитана – хорошо! – Хуана тоже оскалила зубы.

Что за казуистика? Она дошла до моего понимания по линии реального восприятия и по прошествии времени, когда мне воочию пришлось увидеть и осознать эти слова на практике. Оказывается, речь шла о людоедстве, о человеческой плоти. А что касается моей, то это был высший мне комплимент с точки зрения пищеварения туземцев.

Диспут с шутками “чья плоть лучше” еще не раз возникал в минуты нашего общения. Этим мои спутники меня окончательно уморили и покорили. Шутки шутками, а по образу их питания, по разговорам, относящимся к еде, к их гастрономическим слабостям и пристрастиям, я понял, что им ничего не стоит съесть человека, только проверить эту версию было нельзя за отсутствием кандидата на эту почетную роль, если себя не брать во внимание. Пока я не проникся боязнью, не было причины, и мои позиции были прочны, поскольку знал, что дикарям присущ термин “критическая масса”, и один, два, три дикаря не создают эффекта кровожадной толпы.

И ещё, это Хуан помог мне полностью справиться с закладкой на длительную консервацию корабельного груза. Чтобы не плодить будущий травматизм, коробки с иголками отселили в самый дальний угол тайника.

Мы поставили частокол на вход в пещеру и завалили его ветками. Я сказал Хуану:

– Запомни, это Ворота Жизни.

– Почему? – спросил он.

– Эту пещеру надо беречь как зеницу ока, и чтобы ни один человек не узнал про неё.

– Отныне мы будем больше, чем друзьями! – сказал Хуан. – Вот тебе моя рука в том, что мой рот для неприятеля всегда будет закрыт на палку.

Не было ничего искреннее этого крепкого рукопожатия и сокровеннее устрашающего для будущих врагов жеста.

Тогда же я подумал: “А почему Ворота Жизни?” За ними находятся иголки, которые есть убийцы жизни! Душегубы жизни!! Разрушители, а не созидатели! Правильней бы назвать Воротами Смерти. Я совсем запутался – второй вариант мне не нравился, да и кому понравится? Как можно превозносить жизнь, приоткрыв и миновав Ворота Смерти? Как можно противопоставлять жизни смерть, если мы уж точно не убийцы и не самоубийцы? Логики не было. Поэтому первое название осталось в ходу.

Однажды я возлежал на толстом стволе поваленного дерева и любовался морем. Одновременно я следил взглядом, как малышка Хуанита, бравшая у меня уроки вежливости и этикета, делала книксены. Забавно было смотреть на её поклоны с подворачиванием ножек.

Я расслабился, отдавшись омовению ласкового ветерка. Красота неописуемая. Море с коралловыми рифами с одной стороны и лес с тропической растительностью с другой. В глубине острова горы с причудливыми очертаниями, над горами клубятся облака фантастических форм и проявлений.

Иногда я бросал взгляды на веселое семейство Хуана. Этот черныш лет двадцати, ширококостный крепыш большого роста, что удивительно, с ясными глубокими синими глазами, освободил от завала тропической растительности площадку в один гектар. Его жена Хуана старательностью и работоспособностью не отставала от него. Цвет кожи у неё был светлее, чем у Хуана, а правильный нос с чуть горбинкой, что встречается редко среди туземок, придавал её миловидному личику совсем не папуасское, а своеобразное выражение. Я про себя называл её чёрной грацией за то мягкое и непринужденное, словно отрепетированное, прямохождение, которым отличалось каждое движение юной туземки, что бы она ни делала, выполняя и легкую и тяжелую работу.

Я не сказал главное. Как естественна сама природа в совокупности с моими попутчиками по случайной дороге жизни! Это я к тому, что неоднократно был свидетелем их половых взаимоотношений в редкие часы отдыха.

И на этот раз они растянулись в моих ногах. Хуана билась в чувствах, как горный поток. Сделав премилое дело, они присели и принялись за песню. Хуан тихо запел “Желанная, любимая…”, Хуана подголосовывала ему, но очень удачно, я бы даже сказал, согласованно. Этой песне научил их я. Интересно, не пора ли им доверить другие хиты, например, “Зайка моя, я твой кролик”.

Смотрю на них и вынашиваю впечатление: вполне приличная музыкальная подготовка, и какие нормальные европейские лица, если б только не представленные в чёрном цвете…

Долгое вглядывание в лица дало мне повод сделать кое-какие выводы в типизации туземцев. Хуана без сомнений была продуктом любви: с мужской стороны индийца, а с женской – африканки. Не совсем африканские губы подчинены божественной индийской форме лица, но глаза не смуглянки – голубые. Я был в тупике, потому что очень чувствовалось привнесение вмешательства третьей силы – европейца. Азия, Африка, Европа! Всё сразу! Намешанность кровей уникальная, как в кипящем и бурлящем бульоне! Хотя такое в принципе по причине изолированности острова невозможно, как не предполагаются варианты и не берутся в расчет исключения. И вся из себя Хуана, как гудронный шоколад. Но сбивает с толку тонкая талия, высокая грудь, правильные черты лица.

Ещё раз убедился (бывает же такое!): в профиль Хуан похож на Семена Михайлича, а Хуана – вылитая Анастасия Вотоцкая.

Чего только не взбредёт в голову! Да, вот еще и наваждение, сопровождавшее меня. Я ощущал от Хуаны аромат моего любимого дорогого мыла “Люкс”.

Хуанита забавлялась рядом. Я схватил её и начал подбрасывать в воздух, пока она не завизжала.

– О-о! – фиолетовые глаза девчушки вдруг округлились, и она стала показывать на море.

Я опустил малышку на землю. Подбежали родители, на них страшно было смотреть, дрожь совершенно перекосила их лицевые мышцы. Хуан и Хуана тоже испуганно показывали в сторону моря. Наконец и я увидел, что на остров на пирогах высаживались дюжины три-четыре вооруженных разным дрекольем воины, и с ними женщины и дети.

Новый, опасный, непредвиденный поворот событий, не суливший мне ничего хорошего, судя по невесёлому поведению моих спутников.

Речь шла не просто о чрезвычайной ситуации, а о вопросе жизни и смерти, о моей выживаемости в экстремальных условиях.

Хуан с жадностью ловил каждый звук. Все силы его растревоженной души сосредоточены были в этот момент в глазах, предупреждающих об опасности. У Хуаны сердце тоже билось настолько часто и сильно, что вырывалось наружу. Она приложила руку к груди, желая хоть как-то его утихомирить.

Я понял, что незваные гости рано или поздно обнаружат наше присутствие. Почему-то сразу проникся чудовищной мыслью, что это каннибалы. Отныне, чтобы жить бок о бок долго и счастливо с чужаками, мне предстояло строить особые отношения. Разумная осторожность и терпение – вот что теперь реально должно было лечь во главу угла, а сдержанность и постоянные знаки доброжелательности должны были произвести желаемое воздействие на дикое племя и придать импульс к дружелюбию. В общем, много чего необходимо проявлять, чтобы, хотя бы, для начала не стать фигурантом жертвенного обряда каннибалов. Далее, в перспективе, найти общие точки соприкосновения, общие интересы, наладить народную дипломатию. Да многое чего еще. Теперь я точно знаю, какие мысли переживал Миклухо-Маклай при первой встрече с папуасами северо-восточного берега Новой Гвинеи, названного Берегом Маклая.

 

 

ГЛАВА 6. МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

– Каннибальская оргия. – Тактическая операция. – Аналоговый поиск у туземцев. – Первый результат встречи. – Народная дипломатия. – Сувениры для туземцев. – Изумительная мысль.

 

 

Между тем туземцы численностью в сорок человек выволокли из пирог пятерых бедолаг и привязали их к деревьям. Музыкальное сопровождение колотушками о пустотелое дерево преобладало над количеством криков и стонов несчастных. Запаленные костры быстро приобрели высокое пламя. Предстояла оргия, расцвеченная последующим каннибальским чревоугодием. Все были поглощены кулинарными приготовлениями, кроме нескольких сторожевиков, рыскающих недалеко.

Хуана показывала рукой на пленников и повторяла:

– Манирока!

Я уже понял, что племя, к которому мои спутники были неравнодушны, называется манирока. Хуан трагически бил себя в грудь:

– Масоку кушает манирока!

Спрятав Хуану и Хуаниту в надежном месте, мы с Хуаном подобрались почти вплотную к тому месту, взобравшись на скалу, нависающую козырьком. Расстояние было где-то 15-20 метров.

Пока мы пробирались на самый верх, участь одного пленника была решена. Он уже дымился на огне. Нам было прекрасно всё видно и слышно.

Вождь масоку, самый представительный по окраске среди дикарей, стоял чуть в стороне. Шаман, весь в серой экзотической атрибутике, в честь праздника затянул песнь, которую остальные дикари подхватили хриплыми нестройными голосами.

– О, отец, о, бог Дуссонго! – причитали оставшиеся жертвы, к которым ещё не приступил повар со своим кулинарным искусством.

Сидевшие вокруг ждали сигнала о готовности блюда. Повар отхватил ножом кусочек, попробовал на вкус и кивнул головой вождю. Туземцы, ещё не выждав приглашения, накинулись на поджаренного человека, резали и рвали его мясо. Повар наносил направо и налево удары своей палкой по головам, но это мало помогало, и давка прекратилась лишь тогда, когда от тела остался один скелетный остов. Счастливчики в стороне лакомились теперь кусками мяса, воздавая похвалы всевышнему богу Дуссонго.

Приказа относительно следующего приготовления жертвы в пищу не поступало, да и торопиться было ни к чему – видимо, растягивать удовольствие всегда было в правилах туземцев.

– О, разбойники, что вы наделали! Вы проглотили нашего вождя Муари! – гневно выкрикнула одна из привязанных пленниц. Ей было лет двадцать пять, что-то подсказывало – роковой возраст, и она несла в себе черты надменности. Гордой и своенравной точно была. Даже перед фактом неминуемой смерти у неё ничего не ломалось в механизме дерзости. Только зрачки сужались и расширялись, как у дикой кошки.

– Очень хорошее мясо, мы благодарны за него! – сказал шаман и бросил ей оставшийся кусок на пробу, предварительно освободив ей руки.

Удивительно, но этот кусок ее вождя пропал в бездне желудка бедолажки без всяких угрызений совести.

Масоку, впрочем, не обращали внимания на стоны пленников, продолжали пиршество.

– Неужели, в самом деле, туземцы думают, что человека и всё что в нём находится внутри, можно есть? – спросил я тихо у Хуана.

– Да, да! – ответил он. – Лучшее мясо – это человек.

– Неужели они не видят в этом дурного намерения?

– Мясо настолько вкусное, что отказаться может только тот, у которого нет зубов.

Похоже, нравственных затруднений не были ни у кого из присутствующих, вот физические – муки – только у жертв!

Мы никогда не поймем этого примера яркого примитива каннибальского сознания. Я отвернулся в сторону от этих мыслей, чтобы скрыть свое возмущение.

Но от действительности не убежишь, потому что пленники стенали.

– О, вождь Муари! – особо отличался из всех звонкий голос девочки лет четырнадцати. – Какой ты был добрый! Ты сказал тогда, что у тебя есть мясо. Ты сказал, что лучше, чем масоку, мяса нет. Мы перед этим так долго голодали, потому что наши козы погибли на болоте. Ты дал нам мясо масоку! Какое оно было вкусное!

С первой жертвой разобрались быстро – голод не тетка, зато со второй было связано длительное смакование.

В эту минуту шаман поднял над очередной жертвой нож, иногда поигрывал им…

Это была та самая женщина с надменностью во взоре. Ещё секунда – и очередной манирока избавится от бренных земных тревог и мучений! Но секунды у дикарей длятся как в замедленном кино минуты, а минуты – часы. И нож не опускался, не вонзался в грудь жертвы. Может быть, этот человек, ещё сжалится над женщиной? Зачем шаман так долго смотрит в её, полные ужаса, глаза? Садистки наслаждается? Решает чужую судьбу: не использовать ли её по другому назначению, например, как женщину?

Надо было что-то предпринимать против столь своеобразного пикника.

Я показал Хуану, как обогнуть масоку с другой стороны, и когда был уверен, что он ловкий и смышленый уже на месте, взял коробку с воздушными шариками, коробку с пуговицами и иголками и стал пробираться вперед на самый край выступа. Может не стоило рисковать и лезть напропалую, но меня раззадорило происшествие. Стараясь максимально охватить как можно больше территории, я сверху раскидал содержимое коробок – словно посеял вручную зерно. На меня обратила внимание первой высокомерная пленница, она расширила глаза в ужасе от моего вида и задёргалась в путах, но они держали её крепко. Как только я успел отойти назад и снова пригнуть голову у наметившего заранее валуна, я во всю мощь своих легких свистнул. Так у туземцев никто не свистит. На необычный звук туземцы насторожились, и стали врассыпную разбегаться в разные стороны. Отвлекающий маневр сработал, что и нужно было. Хуан подобрался к пленникам и развязал их. Те кинулись в пирогу и, энергично перебирая веслами, уплыли.

Трудно было не сдержаться от смеха, когда у туземцев возникли проблемы с определением найденных предметов, и я наблюдал до колик в животе, как их аналоговый поиск в неусовершенствованных, бестолковых, несмышлёных головах впервые потребовал от них недюжинной умственной деятельности. О, как они корчились от колючих иголок!

В этот ответственный момент я сделал шаг вперед, вызвав паническое оживление. Видимо оригинальное зрелище запеленатого в шкуру человека повергло их в некую прострацию.

До этого группа вооруженных копьями людей стояла вместе, оживленно разговаривая вполголоса между собой. Ни женщин, ни детей не было заметно, возможно, они попрятались. Увидев меня, копья угрожающе поднялись, и туземцы, приняв чрезвычайно воинственные позы, готовились пустить их в ход. Я рассыпал последнее содержимое коробки, на которое клюнули туземцы. Это был эффект Миклухо-Маклая, зажегшего воду – на самом деле спирт – и этим при первой встрече расположившего к себе папуасов. Из-за деревьев и кустов стали показываться другие дикари, все ещё не решавшиеся подойти ближе и способные каждую секунду дать стрекача. После недолгих совещаний между собой один из них выдвинулся из группы, неся кокосовый орех, который положил в зоне видимости, и, указывая на него рукой, дал понять, что он предназначается для меня. Так был положен первый краеугольный камень в фундамент наших дружественных отношений.

“Неужели это начало того самого нормального постижения смысла происходящего?” – задавался я вопросом.

Я спустился со скалы. Глядя на протянутые для них подарки с корабля, дикари не переставали от удивления открывать широко рты, приговаривая протяжные: “а-а-а”, “е-е-е”, “у-у-у”, при этом чмокать губами и вкладывать палец в рот. Больше всего их затронули мои действия с резинотехническими изделиями. Я вдул порцию воздуха в резинку, перехватил завязкой и подал ближайшему воину. Надул следующую, третью, четвертую, наделяя ими туземцев как сувенирами. Видимо манипуляции с надуванием воздушных шариков произвели неизгладимый эффект на туземцев. Они очень обрадовались и тотчас же начали упражняться с ними.

Итак, я понял, что подобные игрушки приводят туземцев в неописуемое изумление. Только в этот момент довольно резкий порыв ветра вырвал несколько шариков из их рук и понес по берегу. Дикари всей толпой бежали за ними и ловили, забыв про всё на свете. Дикари – что малые дети. Было весело, мило и вместе с тем презабавно и удивительно, что казалось скорее пасторальным сном, чем напряженной действительностью. Обложенный вокруг многочисленными кокосами, я видел, что дары мне, а мои туземцам – знак доброй воли. Я смотрел и думал, всё дальше уносясь мыслью в философское рассуждение: что сделало человека человеком? Прежде всего, эволюция, внутривидовая борьба, половой отбор…

В моей голове всё интенсивнее работал анализ, переходящий в обобщение!

Стоп! Эврика!

Вот оно, основа основ – эволюция! А что? Это в моих силах. От внутривидовой борьбы я отказался из-за возможной гражданской войны, а половой отбор для меня был не осуществлён в силу малочисленности генетического материала, то есть, себя. В принципе, да в принципе, мне пришла изумительная мысль поставить туземцев в благоприятные лабораторные условия, подвергнуть их уникальному эксперименту. Благо условия есть – сама природа, и есть материальная база – мои идеи и, ещё немаловажно, мое глубочайшее понимание и убежденность того, что сила разума побеждает сон тьмы. Увы! Железную дорогу я построить не имею возможности, но просветительскую и научную роль в культурном воспитании туземцев сыграть сумею. А это путь в цивилизацию! Для меня было просто любопытно, что произойдет, когда столкнется внутренняя дремучесть туземцев и внешний слой их быстро растущей восприимчивости к прогрессу.

Логика моих рассуждений была следующая:

*Их культура несовершенна, недостаточно сильна, но достаточна, чтобы не начинаться с нуля и вобрать в себя самое лучшее из других культур, отбросив все наносное, закоснелое, языческое, не изобретая велосипед;

*Я явился как пророк, чтобы протянуть руку дружбы и предложить всем сердцем содействие;

*Моя помощь пришлась вовремя и пойдет им только на пользу;

Какие-то мгновения я ещё ошеломленно углублялся в варианты. Но направление рассуждений было правильным. “Не вешай нос, дружище! – говорил я сам себе. – Ведь все разумные существа произошли от животных, которым когда-то за свое существование пришлось вести нешуточную борьбу, настолько ожесточенную и длительную, что они видоизменились до неузнаваемости и развили свой мозговой аппарат, чтобы не погибнуть. В них заложен элементарный инстинкт к самосовершенствованию, требующий своего дальнейшего развития”.

А далее, в знак особого расположения ко мне, подходя по одному, туземцы пожимали мою руку выше локтя. А это уже кое-что да значило.

На остров прибыли очередные гости, но и от них последовало дружелюбие.

 

 

 

 

ГЛАВА 7. ПОБРАТИМЫ

 

– Постижение смысла происходящего. – Первые выводы. – Ещё один пример народной дипломатии. – Закладка основ дружеских отношений. – Пир в честь нашей встречи. – Жестокое обращение с собакой. – Мужская пляска – имитация боя. – Женская пляска – топтание черепов поверженных врагов. – Братание кровью.

 

 

Мои треволнения и страхи последних часов за свою жизнь оказались напрасны. Вопреки общепринятому мнению, что на совести дикарей не только Джеймс Кук, туземцы оказались милые, безобидные и общительные существа. Даже не верится, что это те самые овеянные классической литературой кровожадные людоеды, могущие иногда отвлечься от своих каннибальских пиршеств над несчастными и быстро перенять внешние атрибуты иной, более высокой культуры.

Удивительно, но это так, хотя их непосредственность в поведении умиляет меня, поражает все больше и больше, пугает и настораживает.

Ситуация меняется, чуть ли не поминутно. Как когда-то изобретение колеса ускорило развитие истории, так, похоже, появление воздушных шариков, наборов иголок, пуговиц и катушек с нитками производит настоящую культурную революцию у туземцев.

Итак, я сделал первый и очень важный для себя вывод: попытка перекинуть мост между мной и туземцами увенчалась успехом. Они сразу же по достоинству оценили мои дары: надувают шарики и весело хлопают ими друг друга по голове, восторгаясь звуком “буф-буф”, когда шарики лопались. Но ещё эффектнее получалось, когда натягивали их, как маски, на головы. Очень увлечены и радуются, как малые дети.

Преподнесли очередной презент – корзину кокосовых орехов.

Под вечер улица будущей деревни была расчищена от растительности, были красиво убраны пальмовыми ветвями первые три хижины, и все воины собрались праздновать нашу эпохальную встречу, устроив пир. В кострах запекали обмазанную глиной рыбу, а рис в пальмовых листьях тушился прямо под кострами.

Меня привлёк визг собаки. Высокий воин волок ее на веревке в мою сторону. Подойдя ко мне, перехватил ее за задние лапы и ударил с размаху головой о дерево. Размозжив таким образом череп, положил тушку к моим ногам.

Дабы не обидеть дары приносящих, мне не оставалось ничего другого, как принять подарок, но попросил, чтобы они сами приготовили кушанье. Когда подали дымящееся мясо, я раздал его обступившим меня папуасам, не оставив себе ничего, этим подняв собой авторитет альтруиста.

Вождь племени масоку Нь-ян-нуй (Тот, который поднимает всех с утра) сидел возле большого дерева и занят был тем, что бруском какого-то камня обтачивал свои передние резцы на манер крокодильих, иногда, скалясь, обнажал оба ряда остроконечных кривых зубов, которые позволяли пище двигаться только в сторону глотки.

Он подумал, что я недоволен собакой и взмахнул рукой. Цепочка из четырех воинов на головах уже несла пятиметрового питона. Судя по тому, что хвост вращением искал опору, я догадался: питон живой! Сделав надрезы вокруг шеи и вдоль, они ловко сдернули шкуру с еще живого змея.

Но и тут они увидели очередное моё искусственно продемонстрированное равнодушие, что вождя и шамана не удовлетворяло.

Ждать пришлось недолго, собрался остальной народ, а двое туземцев внесли на плечах толстый бамбук с привешенной к нему свиньей.

Вождь, держа в руках зеленую ветку, подошел торжественно к свинье и произнес при общем молчании речь:

– Да здравствует, белый человек, посланный нашим богом Дуссонго! Теперь, когда ты будешь с нами, манирока будет совсем худо! Эта свинья дается жителями острова в подарок. Её снесут тебе в хижину. Свинья будет кричать и умолять оставить ей жизнь, а ты не послушаешь ее. Ты заколешь её копьем, и она умрет. Ты развяжешь веревки, разделаешь, опалишь волосы, разрежешь и съешь ее!

Кончив речь, вождь заткнул зеленую ветвь свинье за ухо. Мне поднесли копье. Все хранили молчание и ждали чего-то. Я понял, что дожидались моего разящего удара. Я подошел к свинье, погладил её за ухом и, собрав всё моё знание языка масоку, высказал следующее:

– Я пришел к вам из-за моря не за свиньей, а чтобы видеть вас, ваши хижины, ваши горы, ваше море! Если вы будете хороши, то и я буду хорош! Если вы будете красивы, то и я буду красив! Если вы будете мне братьями, то и я буду вашим братом!

Раздались крики:

– Белый человек хорош, красив, и наш брат!

Напомнили еще раз о копье и потребовали от меня решительных действий. Пришлось разыграть сценку обратного дарения, которое было оценено теми же возгласами:

– Белый человек хорош, красив, и наш брат!

Весь вечер вождь выражал мне полное доверие и признательность, одновременно радость по случаю моего появления у них, потому что я – первый белый человек, которого они видели. Я показывал рукой вдаль в знак согласия, и они с почтением думали, что я посланец от их божества.

Основа дружеских отношений была заложена – это стало очевидным, как ясный день. Только бы не сорваться, больше психологической чуткости, такта, большего понимания внутренних потребностей туземцев, больше вникания в их жизнь и никаких конфликтов – всяческое ускользание от них. Мой разум должен научиться тонко воспринимать их поведение, упорядочивать его в систему и направлять в нужное русло.

Затем туземцы затеяли воинственную пляску с копьями. Танцы у них состоят из грубых телодвижений, необыкновенных поз с приседаниями, резких жестов и прыжков в сторону – всё это под такт музыки, состоящей из битья колотушками в один или несколько барабанов, или об стволы деревьев. Для дикарей это такая же забава, как для нас вальс или танцы-обжиманцы.

Но вот туземцы выстроились в две фаланги и грозно взметнули копья. Глядя на воинов, я заметил, что они не просто переступают, а каждый раз сильно притопывают ногами, продвигаясь навстречу друг другу никак не больше десяти сантиметров. Земля задрожала. Иногда они давали волю своим голосовым связкам “Хак-хак-хак!”, и в звуках слышалась буря страсти, неумолимая ярость мщения, жажда смести врага с лица земли, радость борьбы с ним. Когда же звуки стихали, мне чудилось тихое всхлипывание оставшейся на родине моей жены Раи, её горести и тревоги.

Но вот вперёд вышли женщины, они исполняли пляску втаптывания черепов поверженных врагов в землю, при этом ногами неистово загоняли в нее мелкие камни.

Ко мне подошел вождь и сказал:

– Пора побрататься со мной кровью.

– Согласен! – недолго думая, ответил я, чтобы видеть обмен крови своими глазами.

Мы сложили крестообразно левые руки, а правыми сделали друг другу надрезы. Пока темная кровь вождя смешивалась с моей алой, дикари хорошо поставленными голосами выкрикивали проклятия, которым все окружающие внимали с открытыми ртами от страха:

– Да будет проклят тот, кто нарушит данную клятву!

От группы поддержки пламенно, как из глубины души всего племени, уже неслось:

– Горе! Горе ему!

– Да будет проклят тот, кто питает затаенную вражду!

– Горе! Горе ему!

– Да будет проклят тот, кто повернется спиной к своему другу!

– Горе! Горе ему!

Выкрикивания продолжались еще долгое время, с полночи – не меньше

– Да будет проклят тот, кто в день войны отступится от своего побратима!

– Да будет проклят тот, кто нанесет вред другу, кровь которого стала его кровью!

– Пусть чесотка обезобразит его тело и сделает его ненавистным!

– Пусть лишаи истребят на его голове все волосы!

– Пусть змея притаится на его тропинке!

– Пусть его жена никогда не родит!

– Пусть его жена родит шакала или крысу!

– Пусть силы покинут его на брачном ложе!

– Пусть болезни подтачивают его силы, и дни его сократятся недугом!

– Пусть его члены откажутся служить ему, ноги и руки его сведет судорогой!

– Пусть, покинутый всеми, родными и друзьями, бродит он одиноко по свету!

– Пусть его копье собственным острием обратится против него самого!

– Пусть землетрясение, наводнение и извержение вулкана заберёт его с собой!

– Да пусть тот, кто нарушит свои обещания, не вынесет позора и умрет!! Да лишится он от проклятия жен, сыновей и дочерей своих!! Пусть он визжит как резаный поросёнок!!

– Пусть! Пусть! Пусть!

– Горе! Горе ему!

В конце этого безумного непрерывного глаголения и пренебрежения к себе и ближним своим я понял, что туземцам к высоким мыслям не обратить ум свой без моей помощи, что не отбросят порочные нравы, будут превозносить их, а не чихать и плевать на них. И я позволил себе попробовать поменять их идеалы к лучшему, так сказать поумничать, благо никому было не понять мои высказывания, и я тоже внес свой вклад в братание и выкрикнул несколько современных клятв:

– Да пусть изменится статус-кво клятвоотступника в сторону ухудшения его жизненного уровня!

– Пусть на него свалится информационная глухота!

– Пусть он ощутит на себе все тяготы полной изоляции от цивилизованного мира!

– Пусть СПИД нарушит его иммунную систему!

Пока мужчины находились в экстазе от выкрикиваний проклятий, женщины выли и стенали, и этим создавали зрелище ещё более жуткое. Я был рад, что попал в окружение людей, в котором нет места врагам, а кругом только друзья.

Кровь продолжала сочиться, и со мной успели побрататься ещё несколько папуасов в сопровождении допотопной песни:

 

– Тамоле! Малеле! Мараре!

Бом, бом, Мараре…

 

В продолжение всего вечера на будущих врагов и клятвоотступников сыпались самые страшные злоключения, и я уже находился в таком напряженном зомбированном состоянии, что готов был сейчас же сурово разобраться с любым из них лично.

 

 

 

 

ГЛАВА 8. ЦИРКОВЫЕ ЛОВУШКИ ШАМАНА

 

– Переселение племени масоку на остров Кали-Кали – Странный вой в ночи. – Знакомство с шаманом Ка-ра-и-ба-гой. – Бесконечный диспут с шаманом. – Во время занятий ушу туземцы принимают меня за нового шамана. – Чревовещание Ка-ра-и-ба-ги. – Туземки убедились в цвете моей крови. – Характерные отличия шамана.

 

 

Всё последнее время шел процесс переселения народа масоку на остров Кали-Кали. Откуда? Говорят, с какого-то острова, который стремительно уходил под воду. Расширяли свой ареал. Деревня раздавалась во все стороны. Строились добротные хижины на сваях.

В одну из следующих ночей я не успел проспать и получаса, как был разбужен странным воем. Я заснуть не мог и вышел из хижины. Мне пришла фантазия послушать какофонию. Как оказалось, выше упомянутый вой не мог быть ничем иным, как диким пением. Концерт в ночи давал шаман, подкрепляя свои бредовые бормотания энергичными телодвижениями, кидаясь в разные стороны. Он в одиночестве трясся вокруг костра с нелепыми ужимками и прыжками, и физиономия его была похожа на бесноватого. Звуки по деревне были настолько громки и пронзительны, что показались ужасными.

Он был настолько увлечён, что не заметил меня. Я удалился. В другие ночи, нет-нет, да непрерывный барабанный бой, который поднимал шаман, не давал стойбищу спокойно спать, сводил с ума и приводил в трепет суеверных туземцев. В целом, они воспринимали шамана с большой подавленностью и тревогой, а на лицах были написаны благоговение к нему и страх.

Каждое утро, несмотря на погоду, я выходил на берег, начинал с пробежки, а потом целый час делал комплексную разминку. Публикой мне служили обезьяны и попугаи на вершинах деревьев, но я не слышал шумных аплодисментов. Современному человеку, зараженному гиподинамией, нужна утренняя пробежка, чтобы прокачать кровь и выгнать или сжечь холестерин. Мои упражнения с элементами ушу не оставляли равнодушными и туземцев, особенно вышеупомянутого шамана, и собирали целые толпы любопытных. Индейцы считали испанцев, открывших Америку, за детей солнца, мне же суждено было играть в глазах туземцев роль сына моря, принявшего образ человеческий в волнах океана. Разве у меня действительно такой необыкновенный, одухотворенный вид, чем-то напоминавший подводный мир? А что они видели таинственного неземного в моих движениях? Я тогда этого не знал и живого развития последующего интереса ко мне не предусматривал.

В один из дней шаман Ка-ра-и-ба-га (Печень чёрной крысы) соорудил особую палатку из пальмовых листьев, куда пригласил меня.

– Не ходи, куда ты собираешься! – предупредил Хуан. – Ходи туда не сейчас, в другой раз ходи. Знай, с тобой случится беда, шаман плохой человек, отвратительный и несправедливый. Прошу, последуй моему совету.

Я передернул плечами, охваченный тревогой, но всё же сказал:

– Ничего со мной не случится.

В доказательство Хуан показал вверх, где на дереве расположился чёрный какаду, высказывающий что-то не по делу, но по этому поводу громким уханьем, недвусмысленно вертя головой. Жест туземца был намек на то, что попугай прав. Пришла ассоциация, что всё черное вызывает большой страх и даже сеет смерть. Увязал это с нашими российскими верованиями про черную кошку, про черного носорога, про черного дятла. А черный ворон точно подтверждал наравне с другими черными животными, что во многих народных представлениях и поверьях он тоже связан с дурными предзнаменованиями и предсказаниями, толкованиями и, отсюда, ужасными последствиями.

– Чёрный какаду – вестник несчастья, даже больше – смерти! – изменился в лице Хуан.

Я не стал его разубеждать, не стал ему доверять информацию, что с черным вороном в России та же история, тоже не всё так просто, что и он окружен точно такими же верованиями.

Я упрекнул себя в трусости, и, хотя Хуан настоятельно отговаривал, я не уступил его предупреждению – еще никто и никогда не возымел на меня страха и не оказывал давление.

У шамана никого не было, он сразу занялся тайными обрядами, разжег курящиеся кадильницы и, подойдя ко мне вплотную, спросил:

– Кто ты и откуда, куда и зачем?

Я ответил:

– Меня все знают – я белый человек.

Шаман поспешно продолжал забрасывать меня вопросами:

– Знаешь ли ты бога Дуссонго?

– Это отец всех масоку! – первое, что пришло в голову, уверенно сказал я софизмом, зная, что никто правильно не ответит на такой вопрос.

– А кто такой Высший Дух?

– Это дедушка всех масоку!

Шаман ухватился за мысль.

– Значит Высший Дух отец бога Дуссонго?

– Получается так, – ответил я.

– А бог Дуссонго одновременно является отцом, братом и сыном Высшего Духа?

– И дедушкой! – добавил я. – Ведь он первичен.

– Разве можно быть одновременно отцом и сыном своего деда?

Не моргнув глазом, я ответил:

– И внук может быть дедушкой своего отца.

Что удивительно, после небольшой мозговой заминки шаман не стал меня разубеждать и даже остался доволен ответом.

– Ты пришел к нам из-за моря? – спросил шаман.

– Да, – ответил я.

– Почему же ты не возвращаешься к своим друзьям за море?

– Я собираюсь, – пообещал я. – За мной должна прийти большая пирога.

– Было бы лучше, если бы ты сделал это раньше! – заявил он.

– Постараюсь!

– А далеко ли пироге плыть?

– Если кто быстрые ходоки, то уже через пять дней к полудню можно добраться до моего дома, а на пироге придется плыть день, всю следующую ночь, чтобы поспеть туда послезавтра.

Разговор проходил таким образом, чтобы был доступен умственному развитию шамана. Я его не обманывал, выдерживая геометрические и временны́е соотношения, которые туземцы могут представить себе. Например, переход на Луну для них равен восьми пальцам-дням, а до солнца – десяти. Насколько становится понятным, мой дом на родине не должен был отстоять дальше солнца или луны, где обретались бог Дуссонго и Высший Дух.

Привели женщин из дальних деревень. Шаман, с хитро прищуренными блестящими глазками, растирал в пыль какие-то пахучие корешки, пришепетывал, заливал кипятком и валил пар, поил женщин бурым, горько пахнущим настоем.

Женщины легли ногами к огню, от которого шел неприятный и непонятный дым. Он больше стелился понизу и обкуривал их.

Обкуривал он и меня. После этого я, видимо, потерял сознание, так как ничего не видел и не помнил. Когда же, наконец, пришел в себя, несколько женщин держали меня за руки, и на их лицах я увидел выражение тревоги и ужаса, и… любопытства. Я никак не мог сообразить, что же случилось, пока не услышал громкие возгласы торжествовавшего шамана.

– К огню! К огню!

Женщины снова расположились ногами к костру. Ка-ра-и-ба-га, весьма посредственный чревовещатель, с грехом пополам подражал различным звукам животных, птиц, шуму водопада, раскатам грома, вою ветра, пытаясь убедить присутствующих, что звуки исходят из женщин. Все это время, воссоздавая ужасную какофонию, он заглядывал мне в глаза, желая узнать, какое произвел впечатление. Эти его фокусы и ужимки могли ввести в заблуждение кого угодно, только не современного человека. Я делал невозмутимое лицо, а его это видимо бесило.

Шаману было в новинку моё равнодушие, он отступил на шаг назад и смерил меня удивленным, более того, недоумевающим взглядом, затем стал прохаживаться взад и вперед, очевидно, обдумывая что-то. Лицо его становилось все грознее и злобнее, а под конец он разразился громким раскатистым полоумным смехом, от которого женщины встрепенулись. Их медленное вставание представляло собой вялость привидений, и он с неудовольствием покачал головой – это было совсем не то, чего ему хотелось.

– Эй, вы, не разрешившиеся от бремени коровы! – крикнул он, начав стучать в барабан. – Покажите, как пляшут легкие на подъем масоку.

Костер бросал яркие отблески на стенки палатки, а женщины в трансе, больше похожие на призраки, чем на живых людей, медленно образовали круг вокруг меня.

Танец выражал ленивое переминание с ноги на ногу на месте и был лишен задора.

– Прыгайте хорошенько, общипанные курицы! Разве так пляшут духи?

Движение переросло в дикую истерию, направленную в мою сторону. Это был заразительный танец. Женщины делали прыжки вперед, точно желая напасть на супостата. Наконец, они, вознамерившись удивить шамана, набросились на меня так исступленно, что тот пришел в настоящий восторг.

– Отлично! Чудесно! – кричал он. – Ну, Капитана, держись, знай масоку!

Я всматривался в хищное выражение лица.

– Ты – не более, как только белый! – надменно кричал Ка-ра-и-ба-га, плохо сдерживая нарастающую ко мне ненависть, затем продолжил: – Хотя ты и стал масоку, в душе так и остался презренным шакалом.

Женщины облепили меня со всех сторон, так что я не мог пошевелиться. Одна фанатичка схватила факел и осветила близко моё лицо.

– У него и всё остальное белое? – спросила она, а другая уже неистово принялась рвать мою рубашку из стеганой соломы, чтобы хорошенько разглядеть тело удивительного белого человека, о котором столько наслышались.

– А такая ли у него кровь, как у нас? – снова спросила папуаска и, чтобы убедиться в этом, уколола меня в грудь шипом, и засмеялась, когда на месте укола заалела капелька крови.

– Такая же красная, как и у нас! – провозгласила она.

Другие женщины немедля повторили её жестокую проделку.

Как кипела кровь во мне! Я не мог защищаться, потому что на теле висели фанатички шамана. А между тем уколы шипов могут быть иногда болезненнее ран от копья или стрелы.

По лицу шамана, как тараканы, бежала корявыми морщинами злоба, оно дышало первозданной дикостью от вида и запаха крови, хотя соплеменники считали его по нашим меркам интеллигентом и интеллектуалом. Но вызывающий у них ужас. Ка-ра-и-ба-га был для всех даже больше того – высоко цивилизованным, потому что он съел неизлечимо больную женщину, избавив мужа от обузы. Убедил мужа, что так надо, что так будет хорошо без неё. “Прекрасный людоед” – говорили про него масоку, как мы говорим про кого-то: “прекрасный семьянин”, “прекрасный парикмахер”.

Наконец, женщины насытили своё любопытство от ощупывания и разглядывания моего тела и разошлись.

 

 

 

 

ГЛАВА 9. РАЗДУМЬЯ О НАУКЕ

 

Энтомологические зарисовки острова Кали-Кали. – Я предаюсь мечтам о науке. – Где взять микроскоп. – Голова – мой рабочий стол. – Перспективы встречного обмена. – Вымогательство Ка-ра-и-ба-ги, грезящего шестой женой.

 

 

Визит к шаману оставил неприятный осадок. Я ушел от него, шатаясь, нетвердым шагом, и предпочел любоваться уникальной природой из-под куста отелло, с хищным взглядом склонившегося над стеблями дездемоны. Я едва мог оторвать взор от попугаев, поедавших спелые плоды василисы. Сезон дождей в этом году запоздал, говорят туземцы. Но вот уже несколько дней дует ласковый нежный ветерок, приносящий пряный запах кустов вероники вперемежку с анатолием. В чужой ботанике я абсолютный профан, поэтому растениям даю названия собственными именами. Цветы их глафира и нинель огромные, воздушные, темно-коричневые и чужие, но, взывая к памяти, почему-то напоминают мне родину в полночь при луне и волосы моей незабвенной жены Раи.

Меня посетило разочарование. О, как бы я мог посвятить себя служению науке! О, как бы я предавался научным исследованиям! О, как бы я подробно и аккуратно заносил в журнал все свои наблюдения, отыскивал и изучал редких, неизвестных ещё представителей флоры и фауны! О, как бы я завел себе тихую лабораторию, превратился бы в скромного кабинетного ученого и производил в микроскоп свои исследования с большой любовью и преданностью делу, и тысячи натуралистов и ученых по всему миру завидовали бы мне.

В общем, планов громадьё – поднять на щит науку. Для начала завести журнал, чтобы в него заносились обычным ежедневным порядком и будничная работа, и впечатления, и происшествия, в общем, каждый нерядовой случай, в том числе тогда, когда б открывалась новая страница познания, осуществлённая мною. На основании записей далее делать отчёты, писать диссертации и отправлять их в Академию наук. Но, главное, фиксировать события, ведь они могут оказаться эпохальными. Россия должна знать своих героев…

Ход моих мыслей сбился. Записи выводить, не имея бумаги, на чём-то с грехом пополам ещё можно, предположим, на картонках от коробок. А микроскоп где взять? Он является неотъемлемой частью научно-исследовательских работ. Это остановка научной деятельности и неполучение научных результатов”. Как же без микроскопа? Кому мне посвятить свои исследования? Как проявить талант исследователя в способности видеть и формулировать новые проблемы и достижения? Наука многого не знает, все познать наука не в состоянии в силу бесконечности свойств окружающего мира, и я хочу внести свой вклад в неё и предложить новые пути её развития. На острове много новых фактов, которые явно не укладываются в рамки прежних теоретических представлений. Если не описать их, здание науки разрушится!

У меня опустились руки.

А пока я все наблюдения держал в голове. Голова была моим рабочим столом, на котором мысленно громоздились микроскопы, термометры и барометры, а в центре красовался в коленкоровой обложке журнал с авторучкой.

Но было не до приборов в условиях чужого дома и примитивно отвратительных нравов. Как говорится: когда пушки стреляют, музы молчат.

Я часто выходил на берег моря, жадно вдыхал запах бархатно-звездной ночи, мой взор обращался в небо на молочной спелости серп луны и дальше я возносился мыслями в северное полушарие. “Что меня ждет в будущем? Может ли чужбина доставлять радость, даже если психологически настроить себя должным образом в оптимистичной перспективе? Возможно ли возвращение на родину?” Эти вопросы волновали меня всегда и больше были обращены к жене Рае: как жить дальше, как жить так, чтобы не отсечь прекрасное прошлое и не думать ни о чём, кроме волнительного мига будущей встречи? Ужасное состояние, о котором нельзя ни с кем поговорить, ни с кем поделиться, даже со всё понимающим, преисполненным сострадания Хуаном, у которого родина тоже была не здесь на острове Кали-Кали. И в этом мы были неразделимы, понимая, безнадежность можно только усилить и усугубить, если предаваться безутешному горю. Или безнадежность скрасить, что я посчитал приемлемым.

Еще нельзя останавливаться на полпути, что свело бы на “нет” достигнутые успехи. Закрепить их – вот очередная задача.

И я всё делал для этого.

Встречный обмен идет живо и бесперебойно по курсу: двадцать кокосов – один воздушный шар плюс набор из иголок, ниток и пуговиц. Соотношение здесь приемлемое, диктуемое внутренними законами рынка, с обоюдного согласия сторон, хотя на родине за двадцать воздушных шаров мне не дали бы ни одного кокоса[5]. Наборы шли по десять кокосов. В общем, гуманитарка пользовалась спросом не так себе, а хорошо.

В течение следующих месяцев я продолжал быть объектом всеобщего поклонения. Мне нравилось быть в роли потерпевшего кораблекрушение, хотя туземцы этого не понимали. Для них не существовало большего корабля, чем их пирога. Они не воспринимали понятий, что есть географические точки на земле, где живут в мегаполисах скученными массами сразу по несколько миллионов человек – больше чем их племя.

Мой постоянно растущий авторитет пробудил зависть и раздражение в шамане, до этого имевшего неограниченное влияние на суеверных туземцев. Только благодаря хитрости и вероломству, он ещё пользовался всеобщим уважением, хотя в прошлом, сильно испытывая голод (это, живя среди роскошной растительности и многообразия пищи!), съел одну из своих жен, затем другую, без тени смущения и сожаления. Я у него встал поперек дороги, и он всё больше продолжал строить козни, поклявшись костями своих предков уничтожить меня. Как я позднее узнал откуда ноги растут, он успел настроить против меня, обвиняя в высокомерии и зазнайстве, большинство туземцев, утверждая, что я навлекаю на их племя различные беды. Теперь мне приходилось пожинать плоды его антирекламы. Я вкусил в полной мере, что на этом острове многие туземцы очень даже злы на меня. Их угрюмый вид и нежелание со мной разговаривать доказывали, как нелегко будет преодолеть недоверие, что на это потребуется немало времени, терпения, воли и такта в обращении с ними с моей стороны.

Я подолгу не выходил из хижины, предпочитая не обращать на интриги шамана никакого внимания, и не опровергая его несправедливых обвинений.

Прошло много дней, пока я, наконец, не разгадал истинные намерения Ка-ра-и-ба-ги, очень часто околачивающегося поблизости от моей хижины. Делал он это, чтобы позлить меня и вывести из равновесия, дожидаясь моей оплошности. Во всяком случае, как-то в полдень он, совсем голый, пришел к моей хижине. Его появление показалось мне забавным, что я не смог удержаться от непочтительного смеха, от которого он рассвирепел и, видимо, затаил обиду.

И все же шаман был дальновидным человеком. Застенчиво прячась за косяк двери, конфузливо улыбаясь и в то же время совершенно невольно проявляя некоторую фамильярность, он вошел в мою хижину, этим нестандартным поступком совершенно убив меня. И это человек, которому стоило только нахмуриться, как папуасы теряли головы, его гнев приводил их в неосознаваемое состояние, любой никчемный приказ его мог бросить их на верную смерть.

Он уселся на лавку и с заискивающей улыбкой ждал, когда я обращу на него внимание. Но можно ли доверять змее? Не есть ли она мать лукавства и лжи? Змея умирает, но яд ее зубов сохраняет силу в течение многих лет. Об этом мне помнится после прочтения “Песнь о вещем Олеге” Пушкина.

– Чем я обязан визиту? – спросил я с резкостью и суровостью.

Он только ещё шире растянул рот в улыбке.

– Ка-ра-и-ба-га, так что тебе нужно?

Он задвигал широкими губами.

– Ка-ра-и-ба-га хочет один буф-буф, Капитана.

– Который буф-буф? – Я по цвету и форме разложил воздушные шарики.

– Вот этот, – он показал на один синего цвета.

– Один буф-буф? О! – вскричал я в притворном ужасе о воздушных шариках, заламывая руки, словно при упоминании чего-то огромного, дорогого и неосуществимого. – Зачем тебе буф-буф – эта никчёмная заурядность?

– Мне надо взять шестую жену.

– Так, тебе не хватает ещё одной жены!

– Да, Капитана. Я уже договорился.

– Рука Высшего Духа схватит тебя и накажет за многочисленные браки.

– Он сам сказал мне: “У тебя мало жен”.

Я подал набор из иголок, ниток и пуговиц, который он презрительно выбросил.

Удовлетворив его просьбу одним буф-буф, Ка-ра-и-ба-га всё не уходил.

– Чего ты ещё ждешь? – спросил я.

– Батат сильно вырос, свинина жирная, курицы несут яйца…

Я остановил его словоизлияния.

– Что ты хочешь?

– Рыба большая, женщины красивые! А буф-буф всё нет и нет…

Я подал ему очередной буф-буф.

– Рыба пересолена, а потому жесткая. Сколько раз говорил, что рыбу нельзя сильно солить! Я битком набит солью. Чрево моё отяжелело от неё. Нет легкости сердцу, мои ноги ослабели и не носят меня…

У Ка-ра-и-ба-ги появились слезы, он явно хотел разжалобить меня.

– Так тебе мало буф-буф, ты ещё просишь?

– Да, да, ибо не густо буф-буф в моей хижине, и я могу умереть.

– Два буф-буф надолго отсрочат твои похороны! – сказал я резко.

Даже получив своё, Ка-ра-и-ба-га не трогался с места.

С вымогательством бороться всегда трудно, но возможно, и я сказал:

– Вот тебе ещё два буф-буф твоим женам на подарки, преподнесешь им черепаховые гребни, только немедленно пропади с глаз долой.

– Однако, подарки твои хороши! – изумился шаман. – Я их принимаю, и буду стараться отвратить от тебя мщение Высшего Духа. Да пусть он не лишает тебя жизни!

Но его слова не означали, что мы стали друзьями.

 

 

 

 

ГЛАВА 10. ПОКУШЕНИЯ НА ЖИЗНЬ

 

– Два помятых ребра за пробитый череп. – Вождь разрешает съесть шамана. – Ка-ра-и-ба-га хвастается злодеяниями. – Цирковые проделки шамана. – Шаман телом проламывает крышу. – Когда сходятся две тропы. – Нога, превратившаяся в пращу. – Туземцы думают, что я мечу молнии. – Эффект со взрывом.

 

 

Однажды, когда я возвращался с моря, шаман подстерег меня, схватил за волосы, сжал за ребра и закричал:

– Вот твоя смерть! Посмотри и запомни это место, где шакалы и стервятники будут обгладывать твои кости.

– Почему ты собираешься применить насилие? – выкрикнул я.

– Ты свинячий хвост, козлиное копыто! – визжал он. – Бесполезный среди масоку. Похваляешься, выставляя себя над племенем, и хочешь, чтобы мы почитали тебя, как Высшего Духа. Мне давно надоела твоя наглость, и я решил покончить с тобой немедленно.

Перед тем, как на мою голову обрушится удар чудовищной силы, я успел увидеть невыразимо страшное, перекошенное яростью лицо, а выпученные глаза были налиты кровью.

Чувствуя его медленные тиски, я спокойно ответил:

– Не пристало мне бояться тебя! Ты уже давно убил бы меня, будь ты мужчина, а пока ты женщина, способная только угрожать мне постоянно.

Свыкнуться с мыслью о близкой и неминуемой смерти было тяжело. У нас в роду все люди крепкие. Видя, что дело плохо, я резким движением освободил голову, оставив в его руке клок волос, затем мой обидчик броском от бедра вознёсся высоко, чуть не в самое небо. Я был доволен наказанием, понесенным несостоявшимся убийцей: мои два помятых ребра не стоили пробитого черепа шамана о ствол смоковницы – от удара её ветки качались, как морские водоросли в шторм.

– Что с тобой случилось? – спросил вождь Нь-ян-нуй, увидев на мне гематомы.

– Я хотел мирно поиграть с одним человеком, но игра затянулась, нас опьянила, стала чересчур буйной и от того неосторожной и травматичной, – уклончиво ответил я.

– Нельзя, разве, было остеречься?

– Мы пытались увернуться, но встреча пришлась на одной тропе – она была узкая, чтобы разминуться.

Догадавшись о подоплеке ссоры, вождь сказал, обнадежив меня:

– Знаю, это шаман. Он по тропе идёт широко, расталкивает всех, никому не уступает прохода. Он сделал недоброе дело. Счастье, что тот, кого он хотел убить, остался с нами, живой и невредимый! Я не потерплю нападок на моего брата, во всем похожего на нас. Я не позволю шаману оскорблять тебя и, тем более, наносить тебе раны.

– Но как сделать так, чтобы он оставил меня в покое? – спросил я.

– Ты претерпел раны от шамана, я считаю его преступление равным злодеянию, которому оправдания нет, и, согласно нашим обычаям, ты должен отомстить своему обидчику. Или членам его семьи или рода. По крайней мере, мы этого ждем от тебя. Разрешаю тебе самому произвести приговор над ним, явно виновным в покушении на твою жизнь.

– Каким образом?

– Он достоин смерти или всякой другой расправы…

– Например?..

– Можешь съесть его… или кого-то из его родственников.

– Я готов разорвать его на мелкие кусочки!

– Ни в коем случае – это слишком жестоко! – поморщился Нь-ян-нуй. – Но съесть его надо обязательно.

После этих слов вождь сразу посветлел.

Пришлось дать ему честное слово.

– Шаман встал у меня поперёк горла, и я как удав расширю пищевод для него!

– Правильно, сделай доброе дело. Толкай его туда. Твоё горло должно превратиться в большой длинный пустотелый бамбук, расширенный с одного конца и зауженный с другого, чтобы назад не вернулся.

Все эти соображения побудили меня принять любезное предложение вождя, но не прошло и часа, как я убедился, что не способен на какую-либо месть даже в состоянии самого грандиозного противостояния или исступления, даже неимоверного голода или помутнения рассудка.

Длительная болезнь шамана оставила меня на некоторое время без его персонального внимания.

Только на время.

Ка-ра-и-ба-га снова был замечен мною подозрительно заглядывающим в хижину ночью, и делавшим попытку войти в неё, но я жестом и словом “табу” остановил его. И ещё сказал:

– В моей хижине нет места для таких людей, как ты, и я надеюсь, ты сюда скоро не войдешь!

– Нет, войду!

– Никак нет, убирайся отсюда!

Не знаю, что на шамана подействовало – угроза или предупредительное слово, но он ушел, сказав мне:

– А все-таки я храбрее гиены, смелее тебя, Капитана! Я прошел через сонмище духов, прокрался через их ущелье, чтобы их раздобрить, я разбросал там черепа, я на четвереньках продрался через горы и обратно. Мне надоела говядина и поросятина, и человеческое мясо! Я слушал пение духов, носящихся там в темноте, одного даже поймал и съел совсем ещё теплого! Ха, ха, ха! Вкусное мясо! Вот что может сделать Ка-ра-и-ба-га.

Он ещё хвастался разными злодеяниями, учиненными им:

– Я как-то съел много манирока – они все здесь, – он похлопал по своему животу. – Рвутся наружу – но ни один не убежал. От меня не ускользнешь! Потом я съел… свою третью жену! Ха-ха, теперь она среди них, и пусть своей трескотней и склоками докучает им, а не мне!

Бедные женщины, претерпевшие изуверство! Вот это было откровение.

“Он несет всякий вздор!” – подумал я. Слова шамана заставили меня задуматься – в его болтовне могла быть и доля правды.

Еще он сказал мне, жутко надув живот, желая посеять суеверный страх:

– Твоя жизнь в пасти акулы или крокодила. Так или иначе, ты не жилец на этом свете.

В ответ я заявил:

– В таком случае тебе нужно напасть на меня, когда я сплю, ибо иначе не представится удобного случая и не удастся нанести мне вред.

Я надеялся, что шаман, наконец, одумается, прекратит причинять мне неприятности, но, внемля моим последним словам, он решил подобраться к моей хижине сверху. Вот как это случилось. Думая, что я дома, он забрался на высокое дерево и обрубал каменным топором его ветви. Он решил похоронить меня, сбросив почти все ветви на хижину и загородив мне выход. Хорошо, что это происходило в моё отсутствие. Для надежности претворения своего злобного замысла до конца, он решил залезть выше, чтобы срубить верхушку. Но несколько верхних ветвей, упав на вершину соседнего дерева, отскочили назад и сильно ударили его в грудь. Он рухнул с большой высоты. Я нашел его на полу своей хижины, в которую он попал, проломив крышу. Много времени он пролежал без сознания, а придя в себя, лишился голоса и долго пытался объяснить мне жестами, как ему плохо, и чтобы я принес ему воды.

Я подал воды, более того, вправил одну конечность, выходил его до ходячего состояния, и он не нашел в этом ничего предосудительного. Во всяком случае, шаман, хромая, бродил по деревне с палкой для опоры, глаз у него так распух, что в течение нескольких дней он им ничего не видел. Эти увечья придавали ему крайне смешной вид, так как он и без того был неуклюжим и уродливым. Но что удивительно, настало спокойное время, и я ни разу не слышал, чтобы он на меня низводил напраслину.

Я уж грешным делом подумал, что после моих заботливых и ласковых ухаживаний, наконец-то, приобрел в лице шамана если не друга, то хотя бы с чувством благодарности товарища, но тогда же пришлось заметить, что шаман не стал относиться ко мне более дружелюбно. Всё же, последний еще не раз доказывал, что он как был, так и остался психопатической фигурой, склонной к насилию.

Ка-ра-и-ба-га не прекратил бродить вокруг моей хижины, явно намереваясь меня прикончить, но мне постоянной бдительностью удавалось избегать смерти. Несомненно, он исполнил бы своё данное ранее обещание, подвернись ему удобный случай.

Его хроническое мельтешение перед глазами причиняло мне бесконечные неприятности. Я пригрозил шаману жестокой карой, если он осмелится повторить свои попытки, и взял за правило делать вид, будто совсем не замечаю его постоянных козней.

После ещё одной неудачной попытки меня застать врасплох, он от ярости и неудовлетворенной жажды мщения стал демонстрировать в сторону моей хижины, как ритуальные действия, непристойно-сладкие глаза и эротические оскорбительные жесты, которые обычно позволяют себе только неспокойные женщины в недружелюбном кругу. Эта его нимфомания вызвала насмешки над ним даже со стороны соплеменников.

И всё же этот туземец продолжал мне не давать покоя своими проделками. Если мы встречались с ним на одной тропе, он никогда не уступал дороги, даже когда шел налегке, а я нес на спине тяжелую поклажу. Как бы то ни было, постоянные преследования шамана мне надоели, и я старался его избегать. Не желая оказаться по соседству с Ка-ра-и-ба-гой и чтобы не пересечься с ним, я придерживался проторенных мной троп. Но глупо не столкнуться случайно не в назначенный срок и в неопределенном месте. Он встретился мне в сопровождении спутников там, где от дороги отходила моя тропа. Он остановился, и я услышал:

– Подождите здесь и смотрите, пока я не прикончу этого белого человека.

С этими словами он сложил свою ношу на землю, достал нож и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял, что он приказывал в последний раз взглянуть на небо, потому что готовился меня туда отправить. Приближаясь мелкими шажками, Ка-ра-и-ба-га поднял нож над головой, целясь в меня. Какое-то время между нами продолжался безмолвный поединок взглядами и кружениями вокруг. Замерев некоторое время в таком зловещем положении и поняв, что этим меня не запугаешь, он – как воины перед битвой – начал бесноваться, прыгая из стороны в сторону и испуская победные вопли. Так как он при этом продолжал изрыгать проклятья и целиться в меня, я решил действовать на опережение. Да, я понимал, что жизнь мне скупо отпускала средства к существованию, и что сохранить её удастся лишь при крайнем напряжении всех сил. Неожиданный оборот вокруг себя и моя нога, вобравшая в себя полет и энергию пращи, молниеносно сделала то, что никто из присутствующих туземцев толком ничего не понял.

Шамана по воздуху отбросило на несколько метров, а его спутники разом, точно снопы, пали на землю. Ноги их так тряслись, что они, вставая, не могли устоять даже на корточках. Некоторые осмелились взглянуть в мою сторону, поднимая немного голову. Было интересно видеть выражение страха, написанное на их лицах: рты полуоткрыты, языки чуть не выпали, глаза также были расширены более обыкновенного, но ещё никто не мог внятно произнести слова.

– Унеси своё страшное оружие! Не мечи молнии! – повалившись в ноги, стали просить они. Трясущимися руками многие из них делали знаки, чтобы я больше не повторял этого.

Последствия от удара шаман ощущал долго. Лишь к концу следующей недели его сознание прояснилось, а состояние несколько улучшилось. Об этом в деревне только и разговоров было.

Многие сошлись в одном мнении:

– Да, это был удар молнии!

– Только почему-то в ясный день! – сомневались скептики.

Брожение в разговорах приняло громкий характер обсуждения и под конец все пришли к заключению:

– Очень правильно – бог Дуссонго может всё, он молнией убил шамана и тут же подарил ему жизнь!

Все принялись криками на всю деревню превозносить божество.

– Бог Дуссонго велик!

– Бог Дуссонго умен!

– Бог Дуссонго великодушен!

Диву даюсь, но туземцы очень смышленый народ, а некоторые их представители чересчур мстительны. Это я опять про шамана, который не удовлетворился объяснением про удар молнии без грома.

Он настойчиво кружил кругами вокруг меня, он надзирал с удивительным упорством и проворством за всеми моими передвижениями, но уже не задирался, и наши мимолетные встречи нос к носу он всегда обставлял словами:

– Как, ты ещё не уплыл за море? Почему не покинул остров к своим друзьям, ведь ты обещал?! – Его наивная искренность меня поражала.

Проникновение в мое жильё стало его идеей фикс. Нового посещения в хижину надо было ожидать день на день и, так как дикари очень чувствительны к незнакомому шуму, я решил устроить шаману сюрприз. Очередной его визит был встречен торжественным фейерверком с взрывом. Я надул штук пятьдесят воздушных шаров и спокойно улегся отдыхать от дневной духоты. Ждать не пришлось долго. Когда шаман в свой приход – на этот раз днем – сунулся носом в мой дом, колючки мигом пронзили шары. Хлопок был такой силы, что лицо Ка-ра-и-ба-ги представляло забавное зрелище: оба его глаза расширились, губы плотно сомкнулись, щеки побелели. Через секунду шамана словно ветром сдуло, а вслед за ним в деревне поднялась суматоха и крики, от которых содрогнулись небеса.

Некогда гуси спасли римский Капитолий от варваров, а воздушные шары меня. “Спасибо вам, милые!” – мысленно произносил я хвалу.

После этого случая шаман долго не досаждал мне.

 

 

 

 

ГЛАВА 11. В НАУКЕ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ БЕЗУЧАСТНЫМ

 

– Продолжение энтомологических зарисовок острова Кали-Кали. – Меня мутит от запаха гниющих бананов. – Попытка проникновения в происхождение племени масоку. –Туземцы свыкаются, что воздушные шарики – “буф-буф”, наборы – “карассо”, а я – Капитана.

 

 

Сейчас самое время остановиться в кратких чертах на том, что мне известно об острове Кали-Кали. Поразительно плодородие этой земли! Обилие съестных припасов составляет одну из самых примечательных особенностей этих мест. Десять батальонов могли бы квартировать здесь, не имея ни малейшей надобности в провиантских обозах. Стоило только потрудиться – сорвать плоды да в рот положить.

Там, где склоны были лишены древесной растительности, росли дикие бананы: они поднимались вверх и своими пышными шатрами осеняли самые высокие холмы, прогулки по которым небезопасны из-за крутизны и скользких банановых шкурок. Сотая часть этих бананов шла в пищу туземцам, десятая часть шла на еду свиньям и обезьянам, а всё остальное превращалось в свалку отходов. Гниющие в изобилии поваленные стволы бананов и валяющиеся на земле переспелые плоды издавали противный запах, от которого меня выворачивало. Кистью руки я измерил плоды здешних бананов и оказалось, что они длиной почти в локоть[6], а толщиной в мою руку у предплечья.

Однако мои природные познания в отношении острова не столь велики из-за моего случайного характера попадания на него и отсюда неподготовленности к превратностям судьбы. Тем не менее, тщательно собираю сведения, касательные флоры и фауны. К сожалению, центральная часть острова все ещё остается недоступной, а потому неисследованной, поскольку громадные деревья спускают свою листву до самой поверхности земли, а различные паразитирующие на них растения и бесчисленные лианы образовывают своими гирляндами сплошную стену, пройти которую без топора почти невозможно. Единственно, что я отметил для себя, природа подарила туземцам свой мягкий, жаркий, влажный климат. А места здесь, действительно, уникальные. Только скучающий, недовольный, ворчливый, малокровный и страдающий отверделостью печени чужеземец, встав на трехметровой высоты муравейник и глядя на обросшие мхом скалы в грядах невысоких гор, разделенных речушками, лихо несущимися по лощинам, воскликнет: “Да где же тут красота! Эта показуха, что ли, и есть красота?”

Замечу мимоходом, что я не зоолог, не антрополог, ни этнограф, ни геолог; из каждого раздела хорошо усвоил один-два популярных термина: пальмы, лианы, скальпы, набедренные повязки, коралловые рифы, поэтому да простят мне читатели упущения чисто энциклопедического характера. Но насколько я понял, в биологическом отношении остров Кали-Кали имеет свои особенности. Какие? Опять же по вышеперечисленным соображениям подробно описать их не могу из-за своей неискушенности и закоснелости в познаниях мира, вдобавок давали знать пробелы учебного процесса.

Мои соображения касаются и происхождения и распространения народностей. Помню ещё из курса географии, что есть малайцы, меланезийцы, полинезийцы, австралийцы и т.д., отличающиеся по языку, по наружности и характеру. Для меня они предстают, как собирательный образ, сконцентрированный в одном слове – папуасы. Поэтому мне трудно разрешить вопросы: где находятся исторические корни масоку, к какой ветви их отнести, к какой группе народов они ближе по происхождению, языку, менталитету и традициям, в чём их расхождения с другими народами. Масса вопросов одолевала даже меня, совершенно постороннего наблюдателя. Так всё же, масоку – кто они такие, к какому народу мои туземцы относятся, а возможно это совершенно новая ветвь человечества, доселе неизвестная науке на пороге двадцать первого века?

Жизнь среди туземцев оставляла мне полную свободу деятельности для последующих наблюдений, поэтому я свою жизнь подчинил дальнейшему изучению быта масоку.

При откровенной одежде и аскетическом образе жизни, когда застегивать было нечего и запахиваться не надо ни во что, и только украшения из различных видов ракушек, как безделушек, составляли основное прикрытие тел, пуговицы и, тем более, кусающиеся иголки из гуманитарной помощи оказались в таком случае туземцам на первых порах не нужны, но далее стали входить в моду. Как широкоходовой товар, резинотехнические изделия воздушные шары, в частности, за их форму, пошли на “ура”, и спасали меня не раз от безнадежности и жалкого прозябания, а то и самой смерти. Называют их буф-буф, наборы из иголок, ниток и пуговиц – карассо, а меня – Капитана, благодаря рекламным стараниям Хуана. Когда туземцы просят: “Капитана, дай карассо!” – не могу отказать этим добродушным, уже просто ручным, дружелюбно настроенным, хорошо меня принявшим и удивившим большой тягой к знаниям, людям. Я как-то и не заметил, что они быстрее выучили и перешли на сносный русский язык, чем я одолел их примитивный туземный.

 

 

 

 

ГЛАВА 12. ВЕРШИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУДЕБ

 

– Этимология слов “карассо” и “Капитана”. – Первые уроки эволюционного воспитания для туземцев. – Я наново переписываю историю насильственными способами. – Думы о миссионерстве. – Открытие миссионерского пункта.

 

 

Однажды я задумался, если с буф-буф было всё понятно, то каким образом слово карассо прилепилось к обычным наборам из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговиц, всё на одной картонке, когда и каким образом это произошло, мое это слово или туземцев, но так конкретно не смог восстановить в памяти. Помню, что при демонстрациях возможностей часто показывал большой палец вверх и причмокивал губами от удовольствия. Видимо при этом переходил на русский язык и произносил ключевое слово “хорошо”. Этимология слов – странная и удивительная наука! “Хорошо” превратилось в устах туземцев в “карассо”. В какой-то момент я почувствовал, что часто употребляющееся в словаре туземцев карассо приобрело ещё и смысл изъявления благодарности. Не удивился, когда они стали приветствовать друг друга словом карассо взамен своего “доброе утро”. В этот момент на пуговицы, нитки и иголки они не смотрели, как на безделушки, и уже не обращали внимания на кусачие свойства иголок. Трансформация слова “Капитана” тоже была удивительна и поучительна. Напоминаю, это произошло тогда, когда я высказывался Хуану и Хуане, что капитан корабля при кораблекрушении оказался разгильдяй, при этом неистово бил себя в грудь, показывая, что только я один остался живой. Видимо оттого, что я часто и эмоционально повторял слово “капитан”, они назвали меня Капитана. Не совсем мне понравилось, что в “Капитана” они стали вкладывать религиозный смысл “чужак, пришелец, человек из-за моря”. Даже начал остерегаться, как бы не сделали из меня божество!

Как я и полагал, те зерна добра, которые вносил в душу туземцам, увязших в закостенелом язычестве и варварстве, впоследствии принесут свои плоды просветительства. Так и случилось. Зерна упали на благодатную почву. Последующие уроки эволюционного воспитания не явились каким-то шокирующим испытанием для туземцев, хотя сначала они выражали смущение. Но далее… Я не отрицаю, я подтверждаю, что далее они даже не были глубоко озадачены и задеты моей бестактной демонстрацией воздушных шаров и наборов, и им не надо было сдерживаться, а мне ломать лед недоверия. В итоге, у них получалось владение навыками, если не очень, то приемлемо, даже не хуже, чем у учителя. Здесь решающую роль сыграло то, что я вовремя сделал ставку на радикально-настроенную молодежь, которая всегда является наилучшим проводником всего нового и передового и не умеющая скрывать свои чувства так хорошо и законспирировано, как взрослые люди. Только молодежь способна на революции, всё остальное, рукотворное людьми, называется переворотами. И вот эти молодые люди во главе Хуана и Хуаны, золотая молодежь острова, смотрели на меня с восхищением и подобострастием, как попугаи, подражая во всем мне, а за ними потянулось старшее поколение. Я стал, хотя не для всех, одной из достопримечательностей острова, и это вскружило мне голову, и не то чтобы слегка, а порядком. Я парил в воздухе как птица, я не чувствовал под собой земли. Я был опьянен до умопомрачения. Я купался в лучах славы с утра до вечера от выпавшего на мою долю успеха, от шальной мысли: “неужели, кто-то ещё из туземцев есть неспособные по отношению ко мне в проявлении признательности и любви?”

Только тогда пришла уверенность, что от меня зависит судьба успеха сделать туземцев счастливыми, дабы не оставить их ущербными и несчастными.

Как подобает неистощимому исследователю, я решил двигаться в своих научных изысканиях дальше. Если одни ученые делали упор на внутривидовую борьбу, другие – на половой отбор, то у меня возникло свое виденье жизни и напросилось собственное осмысление к их теориям. Как я раньше говорил, есть еще эволюция, за которую я ухватился, так как не желаю гражданской войны и, как биоматериал, не представляю большого значения. Ученых всегда опровергали последующие поколения. Почему бы и мне не рискнуть и, возможно, сделать свой акцент. Некоторые учёные считают, что эволюция и есть внутривидовая борьба и половой отбор, другие ставят во главу угла симбиоз того и другого в равной степени, всё это применимое к растениям, животным, к людям – ко всем существам, задумывавшихся или не задумывавшихся над своими биологическими поступками. Эта та самая сфера жизнедеятельности, в которой, они рассуждали, даже кролика можно смело назвать академиком, настолько он вышеозначенное (биологические поступки) делает профессионально и виртуозно, и в чем преуспел.

И я посчитал, что эволюция сама по себе, и дал слово задействовать свой хозяйственный ресурс, имея материальную базу из буф-буф и карассо, которые позволят перепробовать все варианты, какие подскажет фантазия.

Что интересно, в моих теориях о путях эволюции от самолюбования ими ни разу не заронились сомнения и не было желания пересмотреть их, хотя подспудно я ещё ждал, что встречу непреодолимое препятствие в виде непонимания, косых взглядов или сопротивления, и вместо мирного и всепроникающего расположения и разумения к себе придется прибегать к некой силе. Но всё получилось в лучшем виде, и, Слава Богу, всё нехорошее образовалось в хорошее, а нестыковки прошлись стороной.

И всё же, интересную противоречивую позицию пришлось занять со своим вторым “я”. Повторяю, я имел дело с племенем, стоящим на уровне развития каменного века. “Этого делать нельзя, не переписываю ли я наново чужую историю насильственными способами? – спрашивал я сам себя и отвечал. – Всё в историческом контексте, есть точный далеко идущий план мероприятий культурной революции по оздоровлению и выправлению нации. Я готовлю туземцам самую блестящую перспективу в их развитии, какую только можно себе представить. Это будет море согласия, а ещё больше – океан гармонии. Когда за мной приплывет корабль, они будут в своем развитии на несколько порядков выше, не проходя стадии даже стального топора”.

Я часто предавался такого рода философским размышлениям, прохаживаясь на ночь по берегу, а, чтобы моя деятельность была оправдана с точки зрения исторического генезиса, решил в своем единственном лице открыть миссионерский пункт, необходимость которого витала в воздухе, поскольку уже совершал свои деяния под знаком милосердия и сострадания.

Миссионеру положено утверждать идеалы любви к ближнему и, когда он видит, что люди застыли в своем доморощенном коконе и неизвестно как долго у них продлится эта фаза в развитии, и насколько они способны что-либо предпринять для выхода из тупикового состояния застоя, он не имеет права оставаться в стороне совершенно спокойным и индифферентным.

Миссионер! Это означает проникнуться великими идеями и задачами помощи немощным, сирым, убогим и неграмотным! Нести культуру и новые представления о жизни в массы.

Миссионер, образно говоря, первый пролагает тропинку в недоступных, в нетронутых дебрях и подает руку помощи. Только он в состоянии пройти через самые густые чащи тропического леса, и эти пути неудобны для парадных карет и для праздно гуляющей публики, но удобоваримы и воспринимаемы простым населением.

Мне тоже, я посчитал, нельзя быть безучастным. Не в моем духе быть случайным и равнодушным свидетелем и не бороться с вызовами современности. Я должен защищать бедную и несчастную расу, отстаивать в этой маленькой стране добрые дела и приблизить день, когда над народом масоку взовьется знамя новейшей просветительской эпохи.

И я дал себе клятву, что топором прогресса прорублю девственные леса социальной отсталости и несправедливости!

Итак, ничего, кроме миссионерства, если хочешь выжить и победить. Всё лишено смысла. Всё, кроме самой жизни.

 

 

 

 

ГЛАВА 13. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (1 часть)

 

– Странный способ расположения к себе. – Постель моя пуста и холодна. – Вождь Нь-ян-нуй склоняет меня к женитьбе. – Спор о чёрных и белых девушках. – Тупик в споре о их преимуществах.

 

 

Вся моя жизнь на острове Кали-Кали прошла под девизом “Вознесение и падение”, когда не было права на ошибку.

Начну с преамбулы:

 

Никто не считал, сколько путешественников и миссионеров пропало в племенах и по какой причине. Известны только несколько имен, в частности, Джеймс Кук, которого, если верить, съели аборигены. Тут к месту в душу просится песня Владимира Высоцкого “Почему аборигены съели Кука”.

Миклухо-Маклай в своих путешествиях всегда ходил под дамокловым мечом. Это происходило и происходит с другими путешественниками, прошлыми и нынешними, до сих пор рискующими своими жизнями. Моя история та же. Вроде простое и безобидное дело – жениться, тем не менее, я тоже находился под мечом и подвергался каждую минуту стать жертвой.

 

Итак, всё тот же незабываемый мною остров Кали-Кали. Остров был такой же интересной и познавательной площадкой, как и все предыдущие мной посещаемые места, только для современного человека – ещё и проблемная территория. Я был воодушевлен первыми результатами жизни на острове. Я парил в воздухе. Я светился, несмотря на советы, на неоднократные тактичные напоминания вождя о злоумышленниках, на предостережения, кого надо сторониться, кого остерегаться, чтобы я не зарывался и был осторожен, что даже он, брат по крови, не гарантирует мне полную безопасность. Он не оглашал имена, но я своих недругов уже взял на заметку. Я соглашался с вождем и давал обещания, что буду предусмотрительным.

Постепенно народ масоку весь переселился на мой остров; думаю причина во мне, навстречу моему растущему влиянию и притяжению. Как грибы растут спутники-деревни.

Однажды, когда я поджаривал себе кусочки банана, подошел вождь Нь-ян-нуй с обезьянкой. Его длинные и густые волосы были охвачены обручем, на шее висело ожерелье из чёрных чёртовых пальцев, перемешанных с человеческими зубами. Его собственные зубы были обточены и заострены на манер леопардовых. Грудь и живот украшали два ряда шрамов, некоторые были нарисованные.

– Капитана, – сказал он, – преподношу тебе эту обезьянку на жаркое.

Я уже протянул руку, но Нь-ян-нуй взял обезьянку за ноги и ударил с размаху головой об угол хижины. Размозжив ей подобным образом череп, он положил её к моим ногам. Сделал это так мгновенно и виртуозно, что я не успел его остановить, успел только от брезгливости отвести взгляд. Опасное постоянство демонстрировать передо мной садистские наклонности, но я вежливо принял подарок.

Объяснение поступка последовало витиевато, было не очень длинным, но понятным и логичным для среднего ума:

– Мясо змеи делает глаза блестящими, мясо крокодила награждает желтыми крупными зубами, мясо пауков вынуждает женщин быть уступчивыми, мясо гусеницы располагает человека к доброте, мясо енота разгоняет кровь, а мясо обезьяны дает красоту телу, – уточнил он.

Кому не хочется быть красивым, и я сильнее поддал щепками огня. Пока шла готовка, вождь не мешал мне раздувать и ворочать угли.

Затем, заняв место напротив, он продолжил говорить нараспев:

– Капитана, ты никогда раньше не бывал на нашем острове, и я хорошо знаю, что заставило тебя прийти к нам издалека.

– Интересно, что?

– Подарить нам, великому народу масоку, для счастья много-много карассо и буф-буф!

– Я желаю вам процветания на долгие годы!

– А ты догадываешься, почему мы хотим много-много счастья?

– Да.

– Потому что, кто его не хочет.

Туземцы, как наши чукчи, сами торопились ответить на свои же поставленные вопросы. Мне оставалось только вставлять между ними очередное утвердительное “да”. В дальнейшей жизни на острове я неоднократно пользовался этим литературным приемом и получал нужную информацию.

– Да, да, – не стал переубеждать я его, небрежно подавая один набор из иголок, ниток и пуговиц.

Сначала старик упорно увертывался от подарка, но я видел его горящие глаза, как перед бутылкой у испытывающих глубокое похмелье алкоголиков, а также проформу отказа. И когда вождя удалось убедить взять презент, он высказал благодарность:

– Вот чему меня учили старики много лет тому назад, когда я сам был ещё юношей, – воспламенился он откровенностью. – Относись к людям хорошо и старайся сделать им добро, особенно если это чужеземец, пришедший издалека прямо с Луны, или человек покинутый и одинокий. Старики говорили мне, что если я буду так поступать, то и бог Дуссонго меня не забудет, полюбит, не покинет, поможет и вознаградит за добро, которое я совершу.

Эти достойные каждого гражданина слова, на века заслуживающие закрепления на камне или отливки в бронзе, меня умилили до слез.

– Да, да, конечно, – повторял я и заставил принять вождя еще два карассо.

Вождь положил обе руки мне на голову и несколько раз провел ими по волосам.

– Сын мой! – торжественно начал он, как я понял, что-то новое. – Ты живешь среди нас, ты стал настоящий масоку, ты такой же сильный, как леопард, такой же неуемный и умный, как кролик, такой же красивый, как обезьяна. У нас не принято быть одному. Постель твоя пуста и холодна. Тебе подобает иметь молодую и сильную жену, которая бы наблюдала за твоим имуществом, вела хозяйство и присматривала за детьми. Ты должен иметь один с масоку общий дом…

Он долго повторялся в том же духе, и слезы иногда выкатывались из его глаз.

– О вождь! – я обратился к нему. – Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая, не рано ли говорить об этом? – Я без колебаний отверг его просьбу.

По глазам вождя я видел, что ему нравилась моя речь.

– Послушай, упрямый человек! О тебе идет нехорошая молва. – Всё это вождь стал тянуть очень медленно, потом остановился и продолжил слова ещё тягуче, но четче: – Но ты добр, Капитана, об этом знают все масоку. Ты давал нам много буф-буф и карассо, чтобы всем было хорошо. Ты справедливо обращался с нами – этого не забудут масоку. Капитана – ты наш друг и брат! Но нам совсем не безразлично видеть, как ты выходишь к морю задумчивый, как сидишь у огня неприкаянный, как ты несчастный сохнешь без женщин, как страдаешь в тиши от одиночества… День оборачивается в вечер, вечер становится ночью, а ночь остается для тебя пустынна и тягостна и превращается в жалость к себе, а то и в бессонницу или кошмар. От тоски и грусти одна морока и напасть…

Меня постигала участь всех путешественников, оказавшихся в моём положении. Почему-то они обходят стороной эту щекотливую тему, не донося до читателей матримониальный момент в отношениях с аборигенками. Ларчик открывается просто – путешественникам было стыдно не перед читателями и телезрителями, для которых чем больше амурных, романических, сентиментальных, откровенных сцен и подробностей, тем интереснее, а перед своими женами, требующих отчета об интрижках на стороне.

Прежде всего, хочется упомянуть Миклухо-Маклая, побывавшего в Чили, Бразилии, на архипелагах Полинезии, Малайзии и в Австралии, в Новой Гвинее. Он везде заводил себе “временных жен” (это его выражение). Женами всегда были девочки от 12-14 лет, которых он, с “благословения” их родителей, получал за стеклянные бусы или прочие безделушки. Так что среди аборигенов Миклухо-Маклай всегда жил настоящей, полноценной жизнью.

– У меня там, – я поднял палец в небо, – есть жена.

– Это ничего, – успокоил Нь-ян-нуй. – Она там – ты здесь. Одно другому не мешает. Она там чувствует себя хорошо, ты здесь прекрасно тушишь огонь желания.

– Я не собираюсь жениться на туземке! – Этими решительными словами я хотел окончательно завершить разговор.

– Это правда. Ты – белый человек. И жена твоя белая, а у нас белых нет, – услышал я фразу. – Все девушки чёрные. Чем богаты, тем и рады. Они не белые, но те, которые чёрные, не подадут повода для твоего разочарования.

Вождь таинственно приложился к моему уху и произнес:

– У них масса преимуществ. Когда ночь смыкается, они делают её ещё темнее и оттого причудливей, а сон ещё нежнее и приятнее…

Я перебил:

– А белые девушки делают день ещё светлее и оттого ярче, и насыщеннее!

– Это когда и так светит солнце! – возразил старик.

– А ночь быть чёрной всегда мешает луна, как свидетель! – меня захватил спор.

– А чёрные девушки торопятся поменять день на ночь! Чёрная ночь, это, означает, сладко спать! – не успокаивался Нь-ян-нуй. – Опять-таки, чёрные девушки хороши перед белыми в том, что ночью они есть, но их словно нет. Они тенью растворяются во тьме. Скажи, почему на свете больше чёрных девушек?

Вопрос застал меня врасплох.

– Потому что… потому что… – стал тянуть я.

Нь-ян-нуй смотрел мне прямо в глаза.

– А ты попробуй убить чёрную девушку ночью копьем – не получится, промажешь, а белую – легко, не промахнешься.

Это было откровение.

– Я не буду никого убивать! – признался я.

А дальше я услышал:

– Поэтому, как видишь, кругом только чёрные девушки остались. С мужчинами та же история.

– На моей родине одни белые люди живут! – противоречием воскликнул я.

– Ой, не болтай! Не поверю! Белые девушки ночью, как слепящий свет в глазах, надо долго их протирать, чтобы избавиться от света. А это немаловажно, когда пора заснуть, а что-то мешает. Сон превыше всего! Уже за это белых девушек надо лишать жизни.

– Зато белые девушки лучше всех делают белое дело, а чёрные девушки не унимаются и продолжают делать чёрное дело! – съязвил я.

– Чёрные девушки видны днём как на ладони, их хорошо контролировать на работе, в поле во время сбора риса… – продолжал перечислять достоинства Нь-ян-нуй.

Я же настаивал на преимуществах белых.

– А белых девушек хорошо контролировать ночью, в постели! А это существеннее всего для мужчин, – сыронизировал я.

У вождя затряслись руки.

– Смотри не упусти белую девушку днем, ибо в ночи останови свой выбор на чёрной девушке, не прозевай её, держи крепче, чтобы не пропала, как сквозь землю, не угодила в чужие руки… к первому встречному! – воскликнул он, нагоняя на меня суеверный страх.

– Там, где чёрная девушка потеряется, белая – всегда найдется! – не унимался я.

– В чем проблема? Поэтому играй в прятки только с чёрными девушками, с ними проведешь больше занятного времени!

– Это неинтересно – днем сразу их находишь.

– Играй с ними ночью.

– Мужчины не любят долго до утра искать!

Вождь взъярился:

– То ты хочешь их тотчас обнаружить, то не желаешь их искать! Говори прямо “да” или “нет”.

Я мямлил, переходя с “да” на “нет” и наоборот.

Вождю надоело выслушивать мое лепетание, и он решил добавить последний аргумент для этого.

– Открою тебе большую тайну, – он прислонился к моему уху, – чёрным девушкам не надо мыть ноги, потому что грязь тоже чёрная!

Вождь почувствовал, что выиграл спор и победно смотрел на меня. На что я тут же отмахнулся от его довода.

– Белая гусеница вкуснее чёрной! – воскликнул я.

Нь-ян-нуй опечалился и тут же наставительно поднял палец.

– Чёрные девушки никогда не уходят с поля раньше захода солнца!

Тут уже я прикусил язык, не зная, что ответить. И всё же в этой перепалке я не утратил самообладание, потому не утерпел сказать всю правду, чтобы раскрыть глаза вождю на существенную разницу, но главную.

– Белые и чёрные девушки отличаются друг от друга как день от ночи! А я предпочитаю день и не терплю ночь.

Вождь только захлопал глазами, но тут же взял себя в руки.

– Боишься ночи? Какая проблема, закрываешь глаза, и день превращается в ночь! Открываешь, а перед тобой день! Так и с девушками – только успевай открывать-закрывать глаза!

– Пробовал. Белая девушка всегда стоит перед глазами.

Это была сущая правда – моя жена Рая была постоянным добрым гением в глазах.

– Не будем спорить! – сказал уступчиво вождь. – Не пристало мужчинам препираться из-за девушек. Это беспредметный разговор. Неважно, какого цвета кошка. Белая ли это кошка или чёрная, главное, чтобы она ловила мышей. Пусть каждый выбирает чёрную девушку белым днем, а белую – чёрной ночью! Для этого бог Дуссонго и придумал день и ночь. Согласимся на том, что все чёрные и белые девушки красивые, одинаково хорошо рожают и воспитывают детей. А что еще мужчинам надо?

– Масоку, однако, не знают, что, когда белая девушка любит, чёрная отдыхает от зависти! – добил я его окончательно.

После этого убийственного довода вождь, не знающий, что такое белая девушка, оцепенел, но тут же зловеще-мистически воскликнул:

– Не спотыкнись о чёрную кошку днем, а о белую – ночью!

Его угрозу я посчитал серьезной и прикрыл рот на замок – не пристало мужчинам ловить в темной комнате черную кошку, а в мутной воде – русалку.

 

 

 

 

ГЛАВА 14. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (2 часть)

 

– Опасение вождя Нь-ян-нуя о будущем своего народа. – Сравнение моих мужских способностей с леопардом и какаду. – Вождь желает женить меня на своих дочерях. – Я хорёк, долго обходящийся со змеёй. – Немая невеста. – Ночные визитерши.

 

 

Как-то в другой раз мы с Нь-ян-нуем столкнулись нос к носу, и опять он стал прилагать все усилия, чтобы уломать меня, потому что до некоторой степени я сам не был ни к чему расположен.

– Капитана, какой пример ты подаёшь? – продолжил он во время моего очередного молчания. – Предпочитаешь белую женщину. А если все мужчины пожелают белых женщин и не захотят чёрных женщин, то что будет тогда?

– И что будет? – переспросил я, думая, что он скажет о не родившихся по этой причине чёрных детях, что жизнь на Земле остановится.

Но ответ оказался простым.

– Все мужчины будут одиноко сидеть по хижинам. И будут тоскливо ждать и вздыхать.

– Чего ждать?

– Случая. Как ты. Когда чёрные женщины побелеют. И произойдёт ужасное.

– Что произойдёт?

Я ждал ответа с придыханием.

– Мои чёрные жёны окажутся мне не нужны, и все остальные чёрные женщины окажутся никому не нужны. Масоку предпочтут белых! А где их взять? – Вождь разочарованно вздохнул, а затем заплакал.

О! Вождь, оказывается, не чужд сентиментальной философии! И я спросил:

– Вы чего-то опасаетесь?

– Я гляжу далеко-далеко вперёд и думаю, что мужчины захотят от чёрных женщин отделаться, а у кого не было женщин – у тех и не будет никогда.

– И что тут плохого?

– Мужчины и женщины будут жить обособленно и быстро одичают и превратятся в обезьян.

– Ну и что дальше?

– Придет племя манирока и побьет этих обезьян камнями и палками. Я не могу допустить этого!

– Я тоже не позволю кощунственно обойтись с народом масоку, тоже буду защищать обезьян от манирока! – я решительно дал обещание.

Нь-ян-нуй с надеждой посмотрел на меня.

– Это правда?

– Правда, – ответил я.

Но я увидел сомнение на лице вождя, сказавшего затем:

– А не лучше ли не доводить проблему до войны из-за женщин?

– Что вы имеете в виду?

– Лучше жениться и дело с концом!

Нь-ян-нуй, желая подтвердить свои слова вескими аргументами, проворно повел меня через всю деревню к одной хижине, откуда вызвал молодую, здоровую, довольно привлекательную девушку. Что он ей сказал на ухо, я не расслышал. Она же поглядела на меня застенчиво и, улыбнувшись, юркнула назад.

Когда мы вошли в полумрак хижины, эта девушка тихо вскрикнула и бросилась к выходу. Вождь загородил ей выход. Она пыталась выскочить то с левой стороны, то с правой, но каждый раз натыкалась на умело выставленное колено. Наконец, она перестала биться и утихомирилась, постелила листья пальмы и на них выложила куски жареного мяса, напиток, фрукты, горкой возвышался вареный рис. Движения у девушки были лёгкие и быстрые, походка величавой. Она села рядом с вождем, напротив меня, и я посмотрел на её тонкие чёрные руки, на её тёмные уширенные, как мне показалось от страха, глаза.

Нь-ян-нуй погрузил пальцы в рис и сказал:

– Ее зовут Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней).

– Очень приятно! – Я тоже принялся за еду. Наконец, вождь взглянул на меня.

– Открой шире глаза, посмотри зорким взглядом орла на эту пичужку, и потом не говори “нет”.

Девушка потупила взгляд и… зардела!

Точно хамелеон. Меня не обманешь – я уже научился отличать оттенки чёрной кожи, как когда-то белой. Неуловимый переход одного цвета в другой, как возникающие цвета побежалости при нагреве стали.

Я ещё обратил внимание на её длинные с воронёным отливом волосы.

Вождь объяснил:

– Девушка что надо, ядреная, холеная, крепкая, ухоженная, ласковая, в соку, можешь взять эту обаяшку себе в жены. Хоть прямо сейчас!

– У меня там, – я снова поднял палец вверх, – есть жена.

– Две жены лучше, чем одна! – не понял он высоты моего отказа и тогда повел к другой хижине, из которой выглядывали уже две половозрелые папуаски.

– Эти могут приготовить любую пищу и справятся с любой твоей прихотью! – пояснил вождь.

– Любую пищу мне не надо, а прихотями я не злоупотребляю, поэтому ими не избалован.

– Уважаю твою скромность.

Пришлось высказать новый козырь.

– Я плохой охотник. Неумелый и неудачливый охотник не имеет право на жену, да и ни одну девушку не отдадут за такого неумеху замуж.

Я и в самом деле был плохой охотник и рыболов, потому что сами туземцы и сама природа развратили меня своими легкодоступными подношениями, и мне не надо было ломать голову о пище насущной, хотя в племени мне ничего не стоило поставить на широкую ногу современное производство бройлерного мяса и искусственное разведение рыбы.

– Это не страшно! – ответил Нь-ян-нуй.

– Еще я незадачливый рыболов, – препирался я, – в мой садок не идёт рыба.

– Ты молодой, у тебя все уловы впереди.

Я снова был непреклонен, сказав:

– Но считается, что это главные недостатки мужчины, которые старики за назидательными беседами внушают остальным.

– Охотник, проявляющий ловкость леопарда в лесу – это хорошо! Но ещё лучше, проявляющий проворство и неутомимость леопарда в постели! В этом я не сомневаюсь.

– Но и там я плохой, сознаюсь, леопард!

– Наши девушки умелые и сноровистые. Любой леопард, облизываясь, довольно заурчит при их виде и подожмет хвост, уступив их желанию и не устояв под их натиском. Ты станешь ласковым и перестанешь выглядеть таким грустным.

– Леопард боится людей и обходит их стороной.

Вождь важно кивнул.

– Ничего-ничего, зато ты хороший какаду – умеешь сладко вещать, ни один воин не может сравниться с тобой в говорении, и ни одна девушка не откажется от союза с тобой.

– Предложенные девушки мне не нравятся, – скромно заявил я, – поэтому прошу оставить меня в покое.

Нь-ян-нуй не удовлетворился ответом.

– Зачем отказываешься? Они очень даже плодовиты! Каждая принесет тебе много детей.

Надо было срочно придумать оригинальное объяснение.

– Мне надо подумать, – дал окончательный ответ я.

Тут вождь довольный покинул меня. Обещать – не значит сделать, то есть жениться. Он ещё не знал о нашей российской бюрократической проволочке, что “надо подумать” может длиться сколь угодно долго.

Обстановка, когда предлагают самым бесцеремонным образом девушек, пугала меня, хотя понимал, что делается это из добрых дружеских побуждений, даже если не брать во внимание, что туземцы, как дикий народ, не знают других удовольствий, кроме половых, да еще от еды.

После этого случая вождь неоднократно ловил меня на улице и ещё не раз обращался ко мне со странной просьбой.

Сначала его интересовало моё физическое состояние на данный момент:

– Я прослышан, что ты всё также по берегу бежать резвок, но на охоте, как хорек со змеей обходишься долго, оторопело кружишь возле нее, не можешь справиться даже с мышкой! Надо, чтобы хорек победил хотя бы мышку.

Я останавливался и прислушивался к его просьбе.

– Ты говорлив так же, как болтлив попугай на дереве! Не тяни, бери в жены одну, две, три, – как заученную молитву твердил он мне, – сколько пожелаешь девушек.

Я с неизменной вежливостью отказывался, и на этот раз преподнес новую отговорку:

– Все женщины ломаки, кривляки и на сладкое падки!

Я еще поскромничал, и не сказал главное, что перевешивало то, что они всё-таки не в последнюю очередь редкие пакостницы, и, далее по длинному списку, мерзавки и смутьянки.

– Как! – вскричал Нь-ян-нуй. – Ты не знаешь, что девушки гладки, мягки и ведутся на ласки? Ты разве не встречал ещё женщины, которая была бы добра, верна и послушна?

– Встречал. Но женщины много болтают, слишком шумливы, длинны на язык, а я этого не переношу.

Я прикусил язык, увидев добрый блеск в глазах вождя.

– Есть такая невеста, которая тебе подойдет! – радостно заявил он и поспешно убежал.

На этот раз я лег спать с сильной головной болью; малейший шум был для меня несносен. Я лежал, закрыв глаза. Долго не засыпал: может, час, может, два. Головная боль, апатия, странный гул в висках.

Надсадно кричал какаду. Почему, именно, над моей хижиной? Как он выбрал именно моё дерево и меня в качестве слушателя? При помощи какой логики? Невозможно было ее оправдать другой случайностью чисел и схождением астрологических знаков…

Проклятый какаду! Мрачная птица, с криком по пронзительности не уступавшая неблагозвучию…

Странно. Я вынужден был ворочаться из-за наглости маленького крикуна и ворчуна.

Скоро в деревне все стихло, и я заснул в напряжённом состоянии. Во сне я услышал низкий свист у самого уха и, приподняв голову, увидел вползающего в моё бунгало огромного питона, скользнувшего с ветки дерева. Я потянулся за ружьём. Я многократно стрелял из него, а питон только всё сильнее стягивался кольцами вокруг меня. Я проснулся от удушья весь в поту. Какое ружьё?! У меня нет ружья! Как оказалось, на мне лежала рука, давившая грудь. Рука как рука, теплая и мягкая. Я не осознал сразу ситуацию, повернулся и снова задремал. На этот раз был разбужен шорохом, и опять не придал ему значения. Но шорох был настойчив, тормошащий меня. Во сне я почувствовал еще и сдавливающее прикосновение на шее, и нары сотряснулись, как будто кто-то тяжело приналег на них, качками проверяя на прочность. Находясь ещё между сном и действительностью, я протянул руку.

Я не ошибся. Как только коснулся тела человека, его рука схватила мою. Человек был совершенно голый, мягкотелый, в довершение всего – женщина. Было не так темно от пробивающейся сквозь щели луны, что женское тело я различил не только на ощупь, а лицо ночной визитерши не показалось мне безобразным.

– Ты кто? – спросил я.

Она странным образом смотрела на меня.

– Кто ты? – повторил я вопрос.

Она продолжала упорно молчать.

– Как ты здесь оказалась?

Ее молчание затянулось, а я не встречал более тупой девушки, чем эта. Наконец, я догадался.

– Скажи, “а-а”.

Она попыталась воспроизвести звук, но у неё кроме клекота в горле и мычания ничего не получалось.

– Ты – немая?

Она утвердительно закивала головой.

– И что ты тут делаешь?

Она почесала затылок, раздвинула ноги и показала на свой голый живот.

– Тебя кто прислал?

Она молчала.

– Нь-ян-нуй?

Она согласно кивнула головой.

– Не мешай спать, ступай домой! – прогнал я её.

Я сочувствовал вождю – его мечты сделать меня своим родственником никак не сбывались.

Последующие ночи я провел относительно спокойно, был неплохо адаптирован к шуму какаду, был в меру бдителен. Однако, не обошлось без участия со стороны вождя, пользуясь темнотой ночей, приводить в исполнение те матримониальные планы, которые недавно потерпели фиаско. Не раз за ночь слышались шорохи в дверях и женские голоса, но я уже их заранее просчитывал и игнорировал своими постоянными предупреждениями в форме моих окриков очередной визитерше:

– Не мешай спать, ступай домой!

 

 

 

 

ГЛАВА 15. ПРОДОЛЖЕНИЕ МАТРИМОНИАЛЬНЫХ ИНТРИГ.

 

– Попытка женить меня на кокосовой пальме. – Откуда у туземцев появляются прекрасные жены. – Вождь передал мне право первой ночи. – А шаман снова чудит. – Тайное предупреждение шамана. – Короткая линия моей жизни.

 

 

Я уже не вспоминал о последних ночных визитершах, не придавал значения чрезмерным эпизодам, но туземцы – я не мог не заметить – были просто шокированы моим равнодушным отношением к женщинам, явно не зная, как и какими словами этот мой физический изъян прокомментировать.

Похоже, вождя Нь-ян-нуя не очень устраивало моё препирательство, поэтому на ранней стадии притязания его не закончились, и он предпринял новую попытку женить меня. Это произошло после сбора болотного риса, на выращивание которого ушло у туземцев три месяца.

Не знаю латинского названия грибка, который причиняет болезнь кокосовым пальмам, от которой листья сначала желтеют, затем делаются красными, и дерево хиреет и погибает.

Вождь долго плакался при мне.

– Много, много пальм покраснели – это их смерть, а к нам придет голод! – не на шутку рыдал он в три ручья и предложил:

– Мы просим тебя жениться вот на этой. – Он подвел меня к пальме, стоявшей посередине деревни.

Новая напасть, связанная с верованиями.

– Что я должен сделать, чтобы пальма выздоровела? – спросил я.

– О, это настолько маленькая процедура, что и говорить-то не о чем, – услышал я.

Я еще подумал, что в российских условиях развели бы лекарственный раствор для обработки деревьев в саду и пролили бы им почву, что я уже и собрался было проделать.

Вождя не удовлетворили мои приготовления, и он сказал:

– Надо по-настоящему, красиво, твердой рукой, по-мужски оплодотворить пальму.

Уже собирался народ поглазеть. Законы гостеприимства не позволяли мне отказать вождю, но не самолюбие помешало, а моя любовь к моей незабвенной жене Рае.

– Мне можно жениться только на березах, деревьях с белой корой, – насилу отмежевался я.

– Мы найдём тебе такое дерево! – с радостной улыбкой пообещал вождь.

Несколько дней я пребывал в страшном волнении.

Деревьев с белой корой у них, к счастью, не оказалось.

Тогда они эту пальму выдали замуж за маленького мальчика, так как свободных женихов не было. В брачной церемонии, которая длилась три дня и сопровождалась большим весельем с плачем и причитаниями, принимали участие все жители. Жениху оказывали величайшее уважение и почет, как будто он идет на смерть ради подвига.

Но пальма засохла, развод уже был пустой формальностью без помпезного гулянья, и мальчик, как бы, просто вернулся к своим родственникам.

Между тем вождь проявлял чудеса настойчивости и изобретательности во что бы то ни стало женить меня. Очередной случай произошел на свадьбе. Нь-ян-нуй подошел к невесте, намотал её волосы на свою руку и сказал речь, обращаясь к ней:

– Забудь своих родителей и уважай родителей мужа, ублажай его во всём. Знай о новых обязанностях. Ты теперь жена для мужа, не кичись, не прыгай перед мужем и не перед мужем тоже, не смотри ему в глаза, не бултыхайся в воду раньше мужа, не выплывай из воды раньше мужа, не говори мужу “нет” и другое тоже попусту не мели языком, не обгоняй мужа на тонкой тропинке, замри перед змеёй впереди мужа, разгоняй змей, распугивай пум на его пути, не прекословь, не дрыгай ногами, не ходи задом наперед, не икай, не пускай пузыри, не оттопыривай губы, не развешивай уши, не надувай щёки, не хватай первая жирный кусок, не лови мышей, для этого есть кошки, не тащи мертвых крыс за хвост, не отворачивайся, но и не гляди прямо, не отставай далеко, но и не забегай вперёд, не забредай в лес, не хватай змею за хвост, поднимайся затемно и осторожно, чтоб муж не слышал, как встаешь, как готовишь завтрак…

Во время речи этого бесконечного набора кодекса вежливости и учтивости вождь часто натягивал волосы и дергал невесту за них, мне показалось даже – больно. Он рвал их так усердно при некоторых особо важных наставлениях (а они почти все были важными), что бедная девушка корчила гримасы и привскакивала на месте, ежилась и тихо всхлипывала. Тогда же я понял, откуда у туземцев получаются прекрасные жены, и почему они отличаются терпимостью и покладистостью. Да потому – как наиболее запуганная суевериями часть населения. И поэтому они кротки в отличие от российских женщин и моей жены Раи. Я призадумался, почему бы не наставлять современных российских невест такой же процедурой на свадьбах, чтобы сразу учились терпеть?

Затем читали свои нравоучения другие старики, как бы соревнуясь между собой на лучшее наставление, которые сводились к простому:

– Уступай, уважай, знай, не кичись, не перечь, мирись, не обгоняй, не маячь, не чихни, не чавкай, не ешь глазами, не корчи страшных рож, не плюй на землю, не садись на козу, не дразни собак, не стучи и не сучи ногами, не спотыкайся, долго не спи, рано вставай, поздно ложись, ублажай, много рожай!

И я снова и снова удивлялся мужеству девушки, вытерпевшей многочасовые мучения с волосами до конца.

Подвели девушку ко мне и намотали её волосы на мою руку. Я понял, что тоже должен сказать на этой свадьбе пару слов. В это время девушка от чего-то засмеялась. Это я своей нерасторопностью натянуть волосы вызвал у нее не корчу, а смех. И я за это ухватился и произнес то, чего чаще ждут от женщин:

– Не следуй обычной практике заглядывать в замочную скважину и дурной привычке совать свой нос, куда не следует. Громко смеяться неприлично. Не ломай комедию. Не запудривай мозги. Держи нос по ветру. Не позволяй сердцу выпрыгнуть из груди. Не выражай обеспокоенность, панику или сожаление. Не уподобляйся загнанной лошади. Держи хвост пистолетом. Уступай в доводах мужу. Лови вибрацию мужа. Будь скромной, порядочной, честной, расторопной, несуетливой, остальное само собой приложится.

Для туземцев неизвестные слова стали новостью. Сначала они недоуменно переглядывались от незнакомой терминологии, но потом кто-то хихикнул, и все улыбчиво зацокали зубами.

Я поймал себя на мысли, что тоже натяжкой волос помимо своего желания машинально причинил невесте боль. Но тут всё говорило о том, что, возможно, до этого она корчилась больше для вида и по инерции, или так ей положено было подыгрывать.

Церемония закончилась, жених встал рядом с невестой, и они прислонились друг к другу лоб в лоб.

Дальше было из ряда вон выходящее, не прогнозируемое мной. Вождь взял у невесты руку и вложил в мою.

– Сегодня владей ею! – сказал он, словно приказал.

Тут же нашлись добровольные помощники, которые уложили нас на нары, и мне с девушкой через стенку хижины пришлось видеть подглядывания, хихиканья и слышать постоянные подзадоривания криками и плясками. Всю ночь в деревне не смыкали глаз и требовали того же от нас.

Это было почетно вдвойне, потому что вождь отказался от права первой брачной ночи в мою пользу. Ситуация была щепетильная, но в данном случае я не рисковал ничем, имея в характере силу воли. Появление детей грозило мне стать этническим масоку и никогда не вырваться с острова.

Но постоянное втягивание в матримониальные мероприятия племени напрягало меня.

На следующий день пришел посланник шамана, и я нехотя направился за ним. Я не суеверный, но меня опять провожал своим криком чёрный какаду.

Ка-ра-и-ба-га поочередно вызывал мужчин. Наступила моя очередь. Он сидел с прикрытыми глазами на небольшом возвышении из палок. Увидев меня, в его глазах загорелось самодовольство, подобное тому, какое испытывает хищный зверь, уверенно выжидающий свою жертву. Перед ним на земле были начертаны линии разной длины и извилистости.

– Сын мой! – сказал он, хотя по своему молодому возрасту даже при всех софистических допущениях в отцы мне не годился. – Ты, вероятно, испугаешься, ибо мне придется донести до тебя печальное известие. Великий и Высший Дух уже давно отличил меня тем, что сообщает о своей воле и намерениях. Кто с готовностью и почтением выполняет волю Высшего Духа, тому он дарует полный срок жизни мужчины, как показывает эта длинная и прямая линия. Но ты сошел с истинного направления и не внял моим предостережениям. Эта короткая и кривая линия, резко обрывающаяся по другую сторону, изображает твой конец жизненного пути. Ты пройдешь лишь половину срока своего никчемного существования.

Он перестал говорить, и посмотрел на меня произведенным эффектом, ожидая мою реакцию. Я знал, что у него много жен и много детей, а, чтобы он отвел беду, достаточно было преподнести ему ценные подарки. Вот уж кому дарить такого рода никчемные подарки приятно – и я с удовольствием вложил в его руки десять буф-буф – на всё про всё на его многочисленное семейство. Пусть натягивают себе на головы. То-то будет ему еще одна мной одобрительная проблема!

 

 

 

 

ГЛАВА 16. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

 

– Новое представление о каннибальской вкусной и здоровой пище. – Я вовлекаюсь в энтомофагию. – Я становлюсь совсем папуасом. – Папуасский политический мир. – Туземцы превзошли нашу теорию “стакана воды” о половой близости.

 

 

Вождь женил бы меня обязательно, если бы не последовавшие впереди грозные события. А пока он меня временно не донимал. Это было затишье перед бурей.

Каждый день я выходил на берег и подолгу смотрел на море. Но море было, как всегда, пустынно. Ни единого корабля! Грустный я возвращался в деревню. Но надежд не терял и на следующий день снова упорно шел к морю. “Да, некоторые люди от этого состояния теряют рассудок и становятся пациентами больницы определенного профиля и направленности”, – рассуждал я.

Однажды утром, почувствовав голод во время прогулки, я увидел большого кузнечика, машинально поймал его и отправил в рот, как это делают туземцы. И даже не поперхнулся!

Затем ужаснулся, и даже споткнулся о поперек лежащего, переваривающего пищу питона, до какой точки отверделости души и печени можно докатиться? Это же явление энтомофагии[7]! Сколько разной живности обитает на планете, даже господу Богу неизвестно. А отвратительных не счесть. Тем не менее их используют в пищу, не пропадать же добру. Туземцы – непререкаемые авторитеты по этой части. Один съел ящерицу, другой вознаградил себя коллекцией гусениц, третий своими зубами избавил мир от собрания пауков – всё это было не только съедобно, но и очень вкусно и питательно, разумеется, по их понятиям. Сколько раз, давая мне уроки выживания, я лично заставал самого вождя за шокирующей процедурой, когда он чуть не с головой залезал в термитник, доставая личинки. Критическая ситуация изощряет изобретательность и приспособляемость, а нужда делает человека находчивым и… неразборчивым. Значит, у меня появилась способность не гнушаться самой отвратительной пищи, употребление которой уже само по себе может оправдать следующую ступень падения нравов – сам каннибализм. Не удивительно, если бы обстоятельства жизни на острове воспитали из меня каннибала, и при этом было бы совсем странно, да и глупо, если бы я не стал им. Съедение себе подобных дает широкое представление о неограниченных возможностях желудков. Глядя на туземцев, привозящих на остров одного-двух-трех манирока и балующихся их вкусными копченостями на костре, исторгающих сладковатый человеческий, но всё более одурманивающе располагающий к себе запах дыма, я преисполнялся картинкой, в последнее время всё чаще меня завораживающей и создающей представление о вкусной и здоровой пище непривычного, а то и неприглядного шокирующего свойства. Я мог бы позволить втянуть себя в эту опасную далеко идущую сделку на взаимовыгодном сотрудничестве с собственной совестью, но, слава Богу, в этом не преуспел. Хотя, не отказывал себе в удовольствии поражаться причудам туземцев…

О, как удивительны гастрономические вкусы этих детей природы!

И как от того не менее удивительны их здоровье, сила и культура тела!

Говорят, что у мускусных крыс очень вкусное мясо. Могу с достоверностью это подтвердить – не лучше, но и не хуже кролика.

Других вариантов не становиться совсем масоку жизнь не предлагала: я раскрасил себя чёрной краской и отличался только бородой, не отставал от туземцев в беге, прыжках, бросании копья, стрельбе из лука и, самое главное, в истошных воплях во время безумных плясок.

Причина желания сблизиться со мною, которое проявлял вождь, как я потом сообразил, лежала в событиях, происходящих в папуасском непрочном политическом мире. Мои папуасы масоку были в состоянии войны со своими непримиримыми соседями манирока с другого острова. Масоку постоянно ждали нападения от манирока, а манирока от масоку. Эти взаимные неприязнь и подозрительность, опустошительные набеги, регулярные похищения друг у друга людей, нарушали мирное спокойствие туземцев.

Добравшись до тропинки, направлявшейся в деревню, я присел отдохнуть, полюбоваться морем и всмотреться в его дали, чтобы увидеть корабль. На пляже, не стесняясь, откровенно забавлялась парочка. Меня уже подобные факты не особо возмущали, не шокировали, не были отвратительными, но порою умиляли и подталкивали к философии. И я, глядя на любовные игры, увлекся рассуждениями на тему: брак у туземцев. Для них как брак, так и развод, многоженство, постельные сцены на виду у всех – дело привычное, если не сказать примитивное, как пройтись по улице в домашних тапочках. Иногда это была одна пара, иногда в праздники или отдельные минуты отключения от повседневности, поддаваясь общей эйфории помутнения рассудка от страсти, множество мужчин и женщин совокуплялись одновременно. Площадь и кусты копошились, полнились стонами удовольствия и сочными созвучиями трений и соударений тел друг о друга. Некоторые туземцы являли примеры стойкости и выносливости, тогда пары разъединялись, перебирались, спотыкаясь, в другое место, находили себе новых партнёров и просто продолжали своё однажды начатое дело. Временами я понимал, что меня тоже провоцируют вовлечением в это действо, когда мужчины подталкивали, а я не хотел, то силком втягивали в общую кучу, или женщины хватали меня за руки и пытались тащить за собой.

Но удивительные сцены не вызывали во мне ни малейшего возбуждения, вероятно, потому, что я стоял на ступеньку выше в развитии над туземцами и подобное бескультурье считал ниже своего достоинства. Они были дети природы, и им было простительно и позволено, а другую мораль они бы не поняли. Это было частью их выживаемости. Стыдливость – понятие, не сразу возникшее с человечеством. Да и сейчас она не в чести у многих народов. Знаю, первая стыдливость у туземцев проявилась случайно, когда они увидели одетых европейцев. Стыдливость, конечно, не за себя, а за тех – кто в одежде! Кто на кого на ранней заре знакомства больше пальцем показывали, сейчас не разберешься, но мое мнение – что туземцы. В отличие от животных, тем не менее, это была демонстрация своим примером новой ступени развития разумной жизни, являя очередное многообразие ее форм.

Это только мы, европейцы, ищущие шоковую терапию от развлечений, больше кичимся, а сами, как ни странно, так и не вышли из стадии перманентного и постепенного развития теории “стакана воды” о половой близости. Сами ее придумали, развили, но жизнеспособной не сделали, поэтому дальше теории и первых попыток её внедрения не продвинулись.

Я жил в атмосфере обыденных фраз: “Давай будем встречаться”, “Давай побудем парой”, “Давай дружить”.

Не знаю, как это лучше сказать, но я всегда был готов к неожиданностям, чтобы не оказаться в хвосте наступающих новых времен…

 

 

 

 

ГЛАВА 17. ВОЙНА МАСОКУ С МАНИРОКА

 

– Проклятые манирока напали на масоку. – Торжественные речи вождя и шамана по случаю войны. – Смятение в деревне. – Вовлечение меня в военные действия. – Завещание вождя. – Привалившееся мне счастье-богатство.

 

 

Я предавался мыслям о выживании людей в неокультуренном обществе в противоположность развивающейся природе. Мое раздумье было прервано появлением туземца, который бежал по берегу и кричал:

– Война! Война! Проклятые манирока на тропе войны! Враги тихо крадутся, а не идут открыто по мосту над пропастью как честные масоку! Манирока проникли на остров и убивают нас! Они никому не дают пощады! Они оставляют в живых только женщин и детей, которых уводят к себе!

Бежал он легко и свободно, прямо летучим шагом, что трудно было не залюбоваться им. Держа в левой руке над головой лук и стрелы, в другой – с копьем наперевес, он бежал весьма быстро, и по временам останавливался и делал какие-то воинствующие знаки: то потрясал луком, то имитировал бросок копья.

Не понимая, в чем дело, но, видя смятение, передающееся окружающим, я почти силой остановил его и узнал неприятную новость: да, люди манирока напали на масоку и вот-вот будут здесь.

Протяжные удары по пустотелым бревнам, перешедшие в учащенные, созывали туземцев. Это были удары другого содержания, другого ритма, темпа, чем обыкновенно. Патетического звучания и мажорного накала…

Запаливались костры, завывали флейты и раковины, гремели барабаны – тамы.

Тамтамы войны!

– Манирока! Манирока! – кричали повсюду. – Они покорят наш остров, отнимут женщин и детей!

В деревне я увидел страшное беспокойство. Воины хватались за копья, толкались, ломились, сбивали с ног женщин с детьми и друг друга.

Все громче и увереннее раздавалась хвастливая военная песня.

 

Бом, бам, бум, бэм, мы масоку,

масоку, масоку, масоку!

Бом, бам, бум, бэм, мы убьем

манирока, манирока, манирока!

 

Ужасная, чуждая для слуха европейца она поднималась над островом:

Взывали к спокойствию и собирали народ глашатаи.

– Наш мудрый вождь готовится к принятию важного решения, и бог Дуссонго хочет вложить в его уста сообщение!

Все встали в круг.

– Дети мои! – сказал Нь-ян-нуй, явившийся в наряде и украшении воина, идущего в сражение. – Небо над вашими головами, долго остававшееся светлым и безоблачным, теперь, благодаря несущим смерть и опустошение манирока, наполнилось тучами. Наш бог Дуссонго, живущий там, за большой горой, как вам известно, много печется о благе своих детей масоку. Дуссонго не умер, он вернется к нам из-за моря! Он благоволит нашей победе и хочет отвратить нас от поражения. Он послал меня к вам, чтобы удалить шипы с ваших троп и уберечь ваши ноги от ран. Мы убьем тех отвратительных манирока, которые ради своей звериной корысти хотят заставить нас забыть о долге перед нашей великой родиной. Отныне война принесет нам безопасность, а враги больше никогда не будут смущать мужчин и омрачать женщин.

В самом деле, словно кто-то накаркал, небо затянулось тучами, прогремел гром и на землю посыпались молнии с дождем. Но все стоически слушали речь.

– Встанете ли все вместе грудью, сделаете ли вы это, сыны племени масоку? – совсем громко спросил вождь.

И толпа в ответ на это дико взревела, взметнула хоругви из пальмовых листьев и стала потрясать копьями надменному соседу.

– Горе манирока!

– Наши копья остры, топоры тяжелы, а стрелы метко поражают манирока!

– Нас невозможно победить!

– Манирока отдадут нам свою печень, не взяв нашу!

– Пусть каждому из нас достанется по их трусливому сердцу!

Вождь в этих возгласах ощущал поддержку со всех сторон.

Затем выступил Ка-ра-и-ба-га. Все шаманы в мире на стороне тайных сил, вот почему и Ка-ра-и-ба-га был поклонником Высшего Духа, соответственно, и речь была направлена больше к нему, чем к народу.

– Масоку, глядите, шире откройте глаза на небо! Пришло время Большого Солнца и Маленькой Луны! – кричал он сквозь ливень. – Вот началась война. Дикие манирока приходят с копьями и луками, манирока позарились на наш остров. Они обращаются в леопардов, убивающих и пожирающих людей. Но горе им, горе! Высший и Великий Дух, воскресни из пещеры духов и поднимись на небо! У него лицо, как лик самой Луны. Он дал нам своё оружие, которое может покарать манирока и обратить их нам в пищу. Это он принес нам ослепительную молнию и страшный раскатистый гром.

Туземцы ответили на искрометные речи вождя и шамана многоголосным хором:

– Ай-ай-ай!

– Дуссонго! Дуссонго!

– Высший Дух! Высший и Великий Дух!

В деревне царило всеобщее смятение, невольно подействовавшее и на меня, грозившее отнять доселе спокойную размеренную жизнь. Масоку торопились, потому что каждую минуту могли появиться передовые отряды противника. Из хижин выносилось большое количество разного рода оружия. Мужчины с большим жаром разговаривали на сходках, женщины и дети выли где-то в лесу, собаки им подвывали, кругом блеющие козы, повизгивающие свиньи и ревущий рогатый скот. Мои уши ощутили всю неприятность этих душераздирающих звуков.

Нь-ян-нуй сам подошел ко мне и дружелюбно приветствовал, его мимика сама подыскивала извинительные нотки.

– Путешественник! – сказал он, перейдя на уважительное имя. – Ты видишь, что манирока не оставляют нас без войны! Неприятель посылает на нашу землю своих воинов, а завтра пришлет ещё больше. Разве они не подлежат за это смерти? Ты обладаешь таинственной силой…

Я понял, что вождь пытается вовлечь меня в конфронтационные раздоры.

– Это какой такой силой? – спросил я.

– Ты умеешь сбивать с прямого пути стрелы и копья, пущенные в твою грудь и спину.

– Отомсти за нас! – кричали мне разгневанные туземцы.

А вождь продолжал:

– Мы верим в твою неуязвимость, которая позволяет тебе не бояться стрел и относиться равнодушно к копьям противника, а твоя голова, как скала, крепка для топора. Мы преклоняемся перед тобой, и сочли удобным обрести в тебе союзника.

Я догадался, что, предлагая это, Нь-ян-нуй планировал выдвинуть меня на самую переднюю линию обороны как живой щит, а потом возглавить атаку.

– Благодарю за доверие! – сказал я. – Но не лучше, если я отсюда с этой высокой точки, как и бог Дуссонго, буду всячески стараться вдохнуть мужество и смелость в воинов и ободрять их на войну?

Услышав мой ответ, воины только пуще взревели:

– Белый человек испепелит манирока, убьет их, возьмет их в плен, съест их внутренности!

Новое откровение. Вера в моё могущество создало в туземцах иллюзию, что я могу всё, даже есть кишки.

– Воины! – крикнул я. – Лучшая победа – приобретенная вашими собственными стрелами и копьями!

Итак, сделав хорошую мину при плохой игре, я отказался от почетного предложения стать героем войны и отдать свою жизнь. Хорошо быть в регалиях, но только чтобы не мертвым в кустах.

Тогда, видимо, вождь решил нагрузить меня новым заданием. Он очень изменился за последние часы, не принимал участия в шумном ликовании своих воинов по поводу ближайших успехов и будущей богатой добычи, и, казалось, был погружен в размышления совсем другого рода. Он производил впечатление не столько пылкого полководца, сколько удрученного от обилия ума философа. Какими надеждами он убаюкивал себя с мертвенно бледным лицом и опущенными глазами? Видимо важность государственных дел и обилие забот переполнила его всего.

– Путешественник, – сказал он, – нам не спать, как видно, этой ночью и последующими, и тебе тоже. Просим позволения в случае продолжения войны, взять наших женщин под свою защиту, опеку, лучше под покровительство.

– Верно ли я вас понял: под покровительство – это значит…

Заминка моя означала, что я не знал, как точнее сформулировать вопрос, но интуитивно чувствовал, что это означает на современном языке – взять женщин под юрисдикцию гражданского брака со мной.

Нь-ян-нуй сам пошел навстречу мне, развеяв сомнения.

– Не сочти за приказ и пренебрежение к тебе. Так как их мужья ушли на войну, а женщин нельзя оставлять на произвол судьбы, э… без присмотра… э… женщины, сам знаешь, нуждаются в твердой мужской силе… тебе подлежит особая миссия и вменяется…

– Быть почетным мужем? – сострил я.

– Твои слова имеют начало и приобретают смысл конца войны, – ответил он. – Все женщины озабочены не остаться одинокими и ждут твоего возвышения над ними. Пожелание всех масоку провозгласить тебя вождем женского поселения.

У меня отлегло от сердца, и я с удовольствием дал согласие:

– Если в моих силах чем-нибудь еще помочь, располагайте мной.

Между деревьев показались головы. Воистину, это были издающие вопли, в отчаянии ломавшие руки женщины, которые бежали с детьми под мою защиту.

Первые отряды воинов уже ушли на передовую. Я увлекся продумыванием ближайшего социального плана, как заняться компактным размещением женщин наподобие общежития или коммуны, чтобы они были под рукой, под наблюдением, чтобы отказаться от индивидуального подхода, когда каждая женщина сама по себе. Я уже почти нарисовал в голове, что предпринять, чтобы выдержать долгую блокаду, как Нь-ян-нуй послал за мной. Он выглядел растревоженным, немножко рассеянным от тяжких дум, но настроение у него было бодрое.

– Подойди поближе, соплеменник! – сказал он. – Народу масоку не пристало бояться манирока. Мне не годится забиться мышью в нору, и от других не потерплю подобное. Я всегда, всю мою сознательную жизнь, был занят государственными делами народа масоку. Обстоятельства могут повернуться в любую сторону. Сегодня трудный решающий день для моего племени.

Его лучистый взгляд и решительный голос являли полную ясность ума полководца. Но больше всего мне понравилось слово “соплеменник”, произнесенное в такой ответственный для племени момент.

Вождь подтвердил самые худшие опасения военного времени.

– Тень смерти уже коснулась меня, и я сам это понимаю. – Он сделал многозначительную паузу, во время которой положил свою ладонь на мое плечо.

– Не рано ли говорить об этом? – попытался я успокоить его.

– Я хотел видеть тебя и попросить об одолжении, чтобы поставить для выживания племени новые задачи!

– Я здесь, перед вами, дорогой вождь! – с готовностью ответил я. – Во всех делах я был вашим верным помощником и остался им. Сделаю всё, что смогу, всё, что позволяют мой разум и сильные руки, чтобы оправдать надежды и доверие масоку.

– Ты так молод, но приятно рассудителен, – смущенно ответствовал Нь-ян-нуй, – а война это дело ужасное и спешное. Можно ли с тобой быть откровенным?

– Судите сами, вождь.

Подумав немного, вождь пригласил в свою хижину.

– Слушай, – сказал он. – Мне предстоит еще немало забот, это поднять всех масоку от мала до велика на войну, и встать впереди отрядов. И я с трудом улучил время, чтобы обсудить с тобой некоторые щепетильные вопросы. Я не могу уйти на войну, а затем по многочисленным ступенькам подняться к богу Дуссонго навсегда, без возврата, без уверенности, зная, что мой народ будет лишён прекрасного будущего, что он не будет продолжать расцветать, что его род угаснет. Но сначала поклянись святым именем бога Дуссонго, что ты сделаешь всё, что я попрошу.

– Я даю свое слово, – ответил я. – И, если этого вам недостаточно, прекратим наш разговор.

– С каждым днем, – торопился выговориться Нь-ян-нуй, – я всё больше и больше привязывался к тебе. Я полюбил брата по крови всей душой словно родного сына, и ты замечал, что я оберегал тебя от недругов, что делал все возможное, чтобы хоть немного облегчить твою жизнь, помочь тебе приспособиться в племени и стать настоящим масоку.

– Моя благодарность к вам не останется равнодушной и недостойной, – заверил я, – сколь и неосновательной и неоплаченной моими усилиями.

– Ты знаешь, что я сегодня делал?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну, так я тебе скажу. Думал. Много думал среди других размышлений. Я составлял в голове завещание.

– Не говорите о завещании! – взмолился я. – Вы проживете еще много-много лет, поверьте!

Нь-ян-нуй рассмеялся:

– Плохо ты знаешь, что такое война! Недостойно обо мне рассуждаешь, соплеменник, если считаешь, что меня можно так легко успокоить или утешить! Я скоро умру, бог Дуссонго это знает. И ты сам знаешь, почему и зачем, и от кого приму смерть. Но смерти я не боюсь. В жизни я был удачливым охотником и смелым воином, много манирока осталось барахтаться и урчать в моем животе, отдав мне отвагу и силу. И смерть, в сущности, совсем не такая уж страшная, нудная и кропотливая штука, но несущая жизнь, если вспомнить, что все манирока, как и прочие бесцеремонные неприятели, сами добровольно явившиеся на остров, погибли от наших копий и нашли приют в наших желудках.

– Я в этом не сомневаюсь, но смерть не планируют – она сама приходит, – ответил я.

Нь-ян-нуй забеспокоился.

– Зачем ты заставляешь меня говорить о таких неутешных вещах? Это меня утомляет, а времени осталось не так уж много. Я серьезно говорю о своем завещании, пребывая в добром и здравом уме, и в твердой памяти.

– Я очень рад за ваших прямых наследников, что вы их не забудете! – утешил я его. Правда, меня насторожила его фраза с современным звучанием о “добром и здравом уме, и твердой памяти”.

Здесь Нь-ян-нуй очень внимательно посмотрел в мои глаза.

– Ведь после меня кое-что останется. Не так уж много, но все-таки кое-что. Слушай, соплеменник, всё мое достояние я завещаю тебе.

– Как?! – воскликнул я в изумлении. – Мне?

– Да, белый человек, тебе. А почему бы и нет? Ты самый достойный и заслуживающий доверия. Прими же сей дар в знак моей признательности и благодарности!

Я огляделся вокруг. Ни дворцов, ни яхт не обнаружил.

Я начал бессвязно соглашаться.

– Я распоряжусь вашим имуществом как нельзя лучше и преумножу его.

– Речь идет не только о вещественном имуществе, хотя я богатый человек, и мои две хижины тебе не помешают…

–У меня есть хижина, – не удержался возразить я.

– Кроме того, достанутся они тебе со всем их содержимым и наличием всего, что нужно для жизни.

Я окинул взглядом обстановку в хижине и понял, что ее нельзя было назвать даже бедной. Ни барахла из одежды, ни утвари. Свет из многочисленных щелей был проникающим на голый топчан, единственный из мебели, на котором мы сидели в потемках.

– Вот здесь я повешу гамак… – начал я рисовать перспективы.

Но Нь-ян-нуй хвастливо оборвал меня:

– У меня есть лучшее имущество, чем хижины, это достояние, накопленное масоку не одним днем…

– И материальное и интеллектуальное? – Это уже была моя шутка цивилизованного человека начала двадцать первого века.

– Прежде всего, народ! Народ масоку! – как ни в чем не бывало, воскликнул вождь. – Это мужчины, женщины и дети! Мужчины – воины! Женщины – рожают этих воинов! Достаточное условие для мирной жизни и, что важно, при подготовке и ведении войн. Когда эта связь нарушается и отношения между мужчинами и женщинами прерываются, наступает хаос. Женщинам надо создавать благоприятные условия для рождения воинов. Во время войны требуется их много и роль женщин как никогда возрастает. Ты создашь им для этого благоприятные условия. Женщин надо еще и защищать. Ты будешь вождь. Властью мне данной я передаю бразды своего правления тебе. Твоя задача осмотреться, вникнуть в ситуацию, а когда будут непредвиденные обстоятельства, то начать с пустого места и продолжить наш род масоку.

– Никаким силам не удастся преждевременно погасить род масоку! – с пафосом провозгласил я.

– Похвальное решение! Тебе достанутся в общей сложности все женщины племени – для начала количество вполне достаточное, чтобы такой молодой человек, как ты, использовал этот… э… э…

– Генофонд! Потенциал! – подсказал я.

– Не сочти за неправду, это не просто приятный набор из женских мордочек милашек-обаяшек, привлекательных, любящих и терпеливых одновременно. Прежде всего, воспринимай их, как работоспособное и воспроизводящее окружение, создающее возможность выжить в условиях войны, – поправил меня вождь. – Для тебя это будет стартовый капитал, и заложи основы для преумножения населения племени.

Слова вождя не были мне в новинку, но уж несвойственны людям уровня каменного века. Я не удивился. Возможно, я слова где-то проронил, а смышлёные туземцы их впитали и разнесли по острову, как восприимчивые перенимать от меня всё прогрессивное.

Крики с улицы стали еще более раздирающими. Я выглянул из хижины. Это женщины искали меня по приказу вождя и с согласия мужей, которые решили передоверить их мне, чисто интуитивно, даже больше – по инстинкту продолжения рода, чтобы использовать меня, как банк для сохранения генофонда, если сами погибнут.

– Вашим женщинам больше подходит выражение “гремучая смесь”! – высказал я вождю соображение, кивнув на взбудораженную улицу.

– Согласен! – подтвердил он и тут же напомнил мне, высказав: – То, что не непозволительно в мирное время, то терпимо, когда идет война.

Последние мужчины помогали женщинам гнать перед собой коз, кур, погоняли крупный рогатый скот, тащили домашнюю утварь и даже целые хижины переносили на своих плечах. И всё это примыкали к моей хижине!

– Да, да, Капитана, пойми правильно, отныне ты новый муж для всех вместе и каждой в отдельности женщины, – подтвердил своё решение Нь-ян-нуй. – Располагай ими близко, как сочтешь нужным.

Неслыханное богатство, вдруг свалившееся на меня с неожиданной стороны!

Я переплюнул роскошью многих султанов! Итак, я понял, что у туземцев выбора не было перед жизнью и смертью, и что я абсолютный обладатель, содержатель, руководитель, то есть, главенствующее лицо… гарема, по существу, действующий, а не фиктивный муж, выдвиженец, правопреемник вождя, своим возвышением обязанный сложным коллизиям жизни, готовый изменить реальность вокруг себя.

Хотя я старался, как можно меньше вмешиваться в дела и, тем более, в распри туземцев, чтобы не нарушать их обыкновение течения жизни, не изменять, не исправлять их поступков и обычаев, как и всей местной экосистемы, мне это не всегда удавалось. Но на последнее, в принципе, необременительное условие я согласился (да и какой мужчина не согласится!), правда, не без некоторого торга с моей стороны. Немалое звание “муж для племени” тешило меня, но всё же были опасения, и я не предполагал до конца их последствия. Ведь я представлял собой последний рубеж защиты, и я первый должен был броситься на копья манирока и пасть, защищая своей грудью женщин. Поэтому я спросил:

– Капитана не оставит женщин масоку в беде, но захотят ли они того сами?

– Женщины горделивы, но разве не нуждаются в мужской силе вопреки своему нежеланию? – спросил вождь.

– Значит, и ослушаться меня не посмеют?

– Не только подчиняться будут, но и повиноваться. Они твои до кончиков пальцев на ноге! Ты неограниченный полноправный властелин! Отныне, ты можешь приказывать, повелевать ими настолько, как считаешь нужным по своему усмотрению! Ты будешь давать им пищу, кров, постель, а они послушанием будут благодарить тебя! Твоё право поступать с ними, как тебе заблагорассудится, отбивать у них любым доступным тебе способом всякую охоту к непокорности и неисполнению, не забывая, что ты есть повелитель, правитель, муж! Они должны вознаградить тебя за все старания! – заверил меня вождь.

– Хорошо, я последую необходимости сурового военного времени! – согласился я. – Даю слово, что употреблю все силы и желание, не жалея живота своего, чтобы женщины масоку остались живы и здоровы и не подверглись глумлению неприятелем.

– Более того, – добавил за меня Нь-ян-нуй, – не забывай главное, ты обязан также приумножить племя детьми. Я так сказал, я так решил, я так всем объявил! Все права на женщин переходят к тебе, правовые формальности соблюдены моим окончательным словом вождя, и никто не может оспаривать моё решение.

– Даже шаман, который встал на моем пути и требует отмщения?

– Даже шаман, который должен погибнуть на поле боя одним из первых, раньше вождя. Все должны погибнуть раньше меня. Предчувствуя свою смерть, я заранее высказал тебе свою волю.

– Но ведь я поклялся шамана убить! – возразил я. – Разве могу я нарушить подобную клятву? А если он умрет не от моей руки? Разве могу я в окружении женщин спокойно сидеть в хижине, когда покрываюсь позором, когда манирока, а не я, убивают шамана?

Нь-ян-нуй гневно набросился на меня за эти мысли.

– А теперь еще одно моё последнее слово. Смири в себе месть и не преследуй больше Ка-ра-и-ба-гу. Иначе тебе придется вынести немало трудностей и опасностей, а кончиться это может тем, что ты потеряешь и жизнь, и любовь племени, и всё моё достояние. Скажу, шаман самый скверный и коварный из всех негодяев, известных мне, с ним связано много преступлений. Он погряз в злодеяниях, пороки его гнусны, на совести у него не одна загубленная жизнь. Все его прегрешения принесли ему бесчестье и сводятся к тому, что до сих пор он остается мошенником и живет за счет племени вымогательством, интригами, дурит женщин, которых использует и заставляет работать на себя. Но, подумай, соплеменник, кто ты такой, чтобы брать на себя отмщение этому негодяю? Оставь его! Он сам навлечет на себя возмездие. Жди.

– Но из нас двоих только один должен остаться жить! – воскликнул я на это.

– И ты, и шаман нужны племени. Шаман потому, что знает о великих тайнах жизни и смерти.

– И во имя этого он губит людей? – я недоверчиво тряхнул головой. – Изводит их – ради чего? – По моей спине прошёлся мерзкий холодок.

– Отнять чью-то жизнь во имя приобретения силы, ловкости и душевного покоя – вовсе не душегубство. – Голос вождя был полон уверенности, прочной, как самый твердый камень. – Знай и пойми, почему это поощряется? Потому что таковы наши священные традиции племени, потому что почтение к силе и ловкости ценится превыше всего для продолжения рода.

Возражать было нечем, и я всё слушал. Только временами вставлял реплики как мантру:

– Шаман мой враг! Враг должен быть уничтожен мной! Хороший враг – мертвый враг!

И вождь повторял как мантру:

– Не знаю, и знать ничего не хочу! Здесь я тебе не судья. Делай что хочешь с шаманом, но после войны. Помни: если ты поступишь по-своему, может случиться беда, и будешь опозорен еще больше. Ты с ним бился, и он от тебя бежал. Это уже победа. Не будь же глупцом и оставь его в покое.

Я вспомнил немало историй своего позора от шамана, как много горя он принёс масоку, о его многочисленных преступлениях, и проникся тревогой о явлении шаманизма, о торжестве вероломной жестокости над слабостью.

Но вот Нь-ян-нуй, сделав многозначительную паузу, заговорил снова:

– А теперь нагнись и коснись меня. Простимся!

Я нагнулся и потер его лоб в лоб – как воин воина. У него показались слезинки.

– Я не хочу, чтобы ты видел, как я буду умирать, а смерть моя уже ходит рядом. Не знаю, встретимся ли мы, когда пробьет мой смертный час, или нас ждут разные звезды? Если так – прощай навсегда!

Слезы хлынули и у меня из глаз. Только сейчас я понял, как сильно любил вождя, мне казалось, что умирает мой родной отец.

– Не плачь, – проговорил Нь-ян-нуй. – Вся наша жизнь – расставание. У меня был сын, такой же, как ты. Он попал к манирока. Это не люди, а звери! И не было тогда ничего страшнее нашего прощания. А сейчас я иду к сыну на небо, потому что он не может спуститься ко мне. О чем же ещё плакать? Прощай, белый человек! Да хранит тебя бог Дуссонго! Подобно лисе, иди по жизненной тропе, шаг за шагом заметая хвостом все следы неприятностей.

Он услышал последнее от меня, что хотел услышать.

– Я сделаю всё во имя счастья и процветания племени.

– А теперь – иди. Возьми моё, что я перечислил, используй достояние во благо, отправляйся в хижины, приблизи к себе сразу несколько любимых женщин, выбирай из них каждый день самых любвеобильных и сладострастных! Но не забывай об остальных – они ничем не хуже, и живи со всеми в мире и согласии, и безоблачно, как тебе заблагорассудится, как укажет бог Дуссонго. Постарайся же использовать женщин справедливо, с умом, для пользы, для свободы народа масоку. Пусть женщины войдут в твою жизнь, пусть найдут в тебе счастье и пусть они напоминают тебе обо мне, о своем вожде, старом воине, пока ты сам не завещаешь их своим детям, а дети – своим.

Последние слова были сомнительны своей неисполнительностью во времени, но я не подал вида. Вождь ушел на войну весь в слезах, и я продолжал той же ночью лить свои до самого рассвета.

 

 

 

 

ГЛАВА 18. ХУДОЙ МИР ЛУЧШЕ ХОРОШЕЙ ССОРЫ

 

– Я царь Соломон во главе многочисленного гарема. – Неформальная должность мужа. – Для дисциплины я использую табу. – Строительство крепости. – Ложная тревога. – Мое незнание обычаев племени и в результате мой первый брак.

 

 

При свете факелов я произвел на поляне с тыльной стороны деревни смотр женского состава. Самые смелые выкрикивали:

– Первых пленных манирока отдайте нам на съедение!

– Остальных нам в мужья!

Тут к месту напрашивалось сравнение: ядовитый жук черная вдова съедает после оплодотворения своего ухажера. Сразу вспомнил про евгенику[8], которую придумал Мальтус. Оказывается, у него были предшественники – вот такие дикие племена, которые нашли из множества способов: естественного отбора, внутривидовой борьбы, плодовитости еще и этот способ выживания, чтобы добро, то есть мужское зерно, зря не пропадало.

К “прочим способам” я причислял и себя.

С утра наиболее воинствующие женщины порывались вслед за мужчинами уйти на войну и выкрикивали националистические лозунги:

– Поможем нашим мужьям убить манирока!

Но были и прагматичные предложения:

– Манирока – хорошие мужья!

В диких сердцах этих обезумевших горемык от потери кормильцев горел огонь безрассудства, а то и благородства.

Пришлось им напомнить.

– Я – теперь ваш муж! – крикнул я. – Извольте любить и жаловать!

– О, муж наш! Наш муж! – покорно заголосили женщины.

Ожидание нападения или противостояние армий с демонстрацией сил длилось несколько недель. Женщины восприняли мою должность мужа не формально, а буквально, оспаривая меня друг у друга, и своим поведением претворяя в жизнь заветы вождя о моей великой миссии продления рода. Создающие ажиотаж, они совершенно перестали чуждаться моего присутствия. Я делал неожиданные, но весьма важные открытия, я заметил, что законы военного времени сделали меня непринужденным и я становлюсь всё более раскованным и снисходительным для них: не я к ним напрашиваюсь нанести визиты, а они по моему требованию ходят ко мне, как к себе домой, не я их прошу, а они меня умоляют.

Наш социум представлял собой, не иначе… гарем!

Я настоящий султан! Я присвоил женское царство, женское начало, женский креатив. Теперь женщины – есть мой водораздел, который подвигает меня к искусству общения, формирует во мне новую личность и определяет моё естество.

Каждый узурпировал свойственные своему полу функции: я – султана, женщины – жен и наложниц; я – их возможности, а они – мои время, силы и опору.

Кто ещё, кроме царя Соломона, мог бы похвастаться гаремом из такого количества жен?!

Я извелся с огромной оравой голосящих женщин, надоедливо с откровенными намерениями отирающихся возле моей штаб-хижины. Так как мужчин ещё долго не было видно, то завещанное вождем мое назначение мужем для них привело к тому, что женщины количеством и вольной трактовкой ситуации были гораздо менее церемонны со мной, чем обыкновенно бы в присутствии вождя, мужей и родственников. Каким-то шестым чувством они поняли, что ласки белого человека были другие, иные, лучше, чем папуасские, вероятно, более жгучими и наполненными.

Эта ситуация полного напряжения сил и недосыпания давалась мне не просто. Пришлось урезонивать женщин и установить жесткие правила совместного проживания, и каждый день объяснять им их новые права и обязанности. Но так как животный инстинкт для них, если откровенно, нечто главенствующее, непреложное и непредсказуемое, то я почувствовал, что кое-где упускаю существенную нить контроля над ними.

Не обошлось без инцидентов, спасающих меня от последствий. Желая избавить себя от чрезмерных знаков внимания женщин и последующих затруднений, я сообразил говорить им “табу”, показывая на себя. “Табу, табу!” – и они шарахались от меня как от прокаженного.

“Табу” имеет преимущество перед словом “нельзя” своим мистическим налетом. “Табу” – сильнее “нельзя”, слово, срабатывающее эффективно и панически! Надо ввести его в русский язык и почаще говорить детям.

Пока мужчины дежурили на блокпостах, я занимался реконструкцией, превращением жилья в крепость. Наш жизненный уклад стал похож на маленький замкнутый социум в отдельно взятой деревне, во главе которого стоял я – единственный мужчина. Много хижин по этому поводу пальмовыми ветвями были соединены в одну нитку и со стороны походили на мрачную средневековую крепость, возвышавшуюся окружностью приличного диаметра над окрестностями. Только не хватало вокруг рва с водой. Но по периметру большого участка шел частокол из высоких заостренных бревен – совсем как в фортах Дикого Запада. В то же время свободная архитектура позволяла пристраивать новые хижины под общую крышу и увеличивать площадь стойбища. Неуемные журналисты назвали бы крепость конгломератом. И были бы правы, потому что конгломераты представляют собой образования, ориентированные на развитие чего-то, вплоть до чего угодно, что позволяла фантазия.

Порою доносились отдаленные шумы со стороны моря, можно было ещё расслышать воинственные крики, но нельзя было различить отдельных составляющих сражения. Что это было, шум сражения, стоны раненых, крики обратившихся в бегство масоку или победные реляции манирока?

Минута проходила за минутой, час за часом, а кругом царила всё та же мертвящая неопределенность, видимо, связанная со стратегической несогласованностью и тактической неразберихой противостояния двух армий масоку и манирока. Вероятно, больше шла позиционная маневренная борьба на устрашение противника.

Наконец, явился гонец, возвестивший радостную весть:

– Мир, мир! Я принес вам мир! Мы наказали манирока! Победоносный вождь с воинами возвратится через несколько часов!

Вот в лесу раздался бой барабанов, и на дороге появились расцвеченные убранством фигуры. Это был авангард доблестных войск масоку, вышагивающий как на параде; за ним развертывалось всё шествие во всей красе и полноте. Все ждали арьергарда с его богатой добычей, состоящей из вереницы связанных пленников, женщин и детей, но вот из густого облака пыли налегке без трофеев выступил последний воин.

О том, что случилось раньше и после, что произошло на полях сражений, рассказал Хуан.

– Я видел поле битвы, но не видел обезображенные трупы. – Пафос переполнял его. – До смертоубийства не дошло. Воины манирока, захватив частично наши пищевые запасы, сожгли несколько построек и совершили потраву на полях. Они прекратили мародерство только тогда, когда подошли мы. После демонстрации боевых кличей – кто громче, и согласованных угрожающих вскидываний копий – кто из соперников яростнее и страшнее, началось что-то подобие спортивных соревнований, где воины на виду двух ратей показывали прыжки, бег, тягание тяжестей. После чего манирока убедились, что такой свободолюбивый, сильный и ловкий народ, как масоку, не победить, и взять хитростью тоже невозможно. А тут еще неприятель прослышал, что чужеземец, который ты, Капитана, встанет на сторону масоку. Это известие отняло последнее мужество даже у самых храбрых воинов манирока, многие из них тайком сели в пироги и скрылись в море, другие же громко заявляли: “Мы достаточно потрудились на сегодняшний день. С Капитана нелегко бороться! Лучше прийти в другой раз и воспользоваться случаем, когда он будет глубоко спать, чтобы победой докончить начатое прежде!” Таким образом, напуганному преувеличенной молвой о твоей таинственной силе и могуществе неприятелю ничего не оставалось другого, как заключить продолжительное перемирие и отправиться в обратный путь. Это отступление приняло характер массового бегства.

– Бог Дуссонго сжалился над землей масоку! – слышалось отовсюду.

Весело звучали тамы, и радостью сияли красные от охры лица. Прежде всего, я выступил с последней речью перед столь любимыми мной женщинами, которых судьба подарила мне, с которыми я предпочел бы не расставаться никогда, но тут пришла развязка, когда война не длится бесконечно долго и начинается мирная жизнь:

– Любимые женщины! Волею вашего мужа, то есть меня, объявляю последнее свое желание! Я распускаю вас! Все по домам, по прежним мужьям. Мы жили вместе под одной крышей в деревне-хижине огромной дружной семьей и внесли свой не менее важный вклад в общую победу. Я благодарю вас за проявленные в сложных условиях терпение, мужество, надежность, нежность и кротость, опору в жизни, и главное, верность мне, с которыми вы стояли плечом к плечу со мной до конца!

Но вошедшие во вкус женщины, никак не хотели расходиться.

– Марш, марш по домам! – кричал я, выталкивая их силой. – Вы мне не нужны! Я вас больше не люблю, не хочу знать, не желаю видеть!

Пришлось применить угрозы, от которых туземцы становятся кроткими, как ягнята.

– Я дарю вас прежним мужьям, и вы должны их слушаться, иначе змеи встанут на вашем пути и мыши заберутся в ваши постели!

Но и эти угрозы прошли мимо их сознания.

Наконец, только ценою вручения каждой по буф-буф, они разбрелись по своим мужьям. Вот что такое стимул!

Хорошо, что настоящей войны не случилось, это была ложная тревога, иначе мой авторитет как необыкновенного человека мог быть утрачен.

Перегородки между хижинами разобрали, часть их перенесли на другое место. Так гарем закончил своё существование, сыграв не последнюю роль в моем бытие. С какими надеждами воздвигался он – и вот теперь деревня снова представляла собой возвращенный, опять захолустный вид. Было грустно и печально смотреть на конец иллюзий счастливой жизни настоящего мужчины.

При наступлении ночи был устроен триумфальный пир по поводу победы. То тут, то там раздавалось пение одного или несколько голосов, но потом их подхватывала вся деревня, и по всей округе разливался несокрушимый многоцветный напев:

 

– Малеле! Пикале!

Бом, бом, Мараре,

Бараре, Тамоле…

 

Я сидел возле вождя, и он лично оказывал мне почести, предлагая различные кушанья.

– Ты добросовестно и достойно охранял женщин! – говорил он. – Теперь моя очередь подумать, как отблагодарить тебя.

Я не сразу придал значения этим словам, тем более на угрозу они не походили, если только на матримониальные виды. Я ещё немного поприсутствовал на торжестве, конца его не дождался, и ушел под предлогом слабого здоровья. Была ещё и другая причина: хотелось остаться одному, собраться с мыслями. Впервые за последнее время я уснул легко свободным необремененным человеком, хотя в деревне истошно стучали барабаны, стонали флейты и мелькали при свете факелов фигуры чёрных танцоров.

То ли вождь был настойчив, то ли я потерял бдительность, но всё же в мою жизнь неожиданно вошла жена. Это произошло после междоусобной победы масоку над манирока на третий день следующим образом. Я поднялся в свою хижину и в полутьме увидел сидевшую на моих нарах девушку, перебиравшую в руках что-то. По огоньку на лице стало понятно, что она курит. Я подсел к ней, чтобы лучше рассмотреть ракушки на её груди. Я узнал ее, это была дочь вождя Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней). Старый Нь-ян-нуй подослал её с какой-то целью.

– Покури из моей трубки, – предложила она мне.

Я ответил:

– Не курю.

– Ты оттого отказываешься, – сказала она, – что боишься коснуться моей трубки.

– Нет, не боюсь! – Я взял трубку из её рук и немного затянулся. Образовавшийся дым вызвал спазмы в горле, и я громко закашлялся.

Не зря говорят, что курение опасно для жизни, а капля никотина убивает лошадь. Последствия были неутешительны. Моё курение оказалось принципиальной тактической ошибкой. Описав дугу, у моих ног зарылось в пол копье. Я не знал, что по обычаям племени, если юноша подсел к девушке и покурил с ней трубку, значит, этим он дает согласие на брак с ней. Я выглянул в дверь. Ощетинившиеся копья на улице и злобные лица туземцев отбили во мне любое нежелание привести жену в хижину. Так, мое незнание обычаев вылилось в то, что мне силою пришлось жениться, иначе бы дикари прогнали меня из селения в лес вглубь острова, где я бы неминуемо погиб.

Я себя успокоил тем, что у невесты было звучное имя Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней). На свадьбе вождь не делал поблажки своей дочери, также больно накручивал у невесты волосы на свою руку, натягивал их вверх, и говорил-говорил речь. И я невольно прислушался к его удивительно знакомым в мировой практике словам. В конце речи они звучали примерно так в моем восприятии:

– Брак согласовывается молодыми на земле, а заключается на небесах…

Как стары эти слова! Ничто не ново под луной!

Я не жалел буф-буф, всячески старался задобрить туземцев и показать свое доброе расположение к ним, предлагая этим проявить обоюдную взаимность.

Потом были второй, третий браки, я успевал только их коллекционировать.

 

 

 

 

ГЛАВА 19. ШАМАН НЕ УНИМАЕТСЯ

 

– Два шамана слишком много для одного племени. – Я – мостостроитель. – Гладиаторские баталии над пропастью или водной гладью. – Заверения Хуана. – Я прогоняю наваждение. – Ка-ра-и-ба-га заочно приговорил меня к смерти. – Психологическая поддержка вождя.

 

 

В последнее время авторитет шамана напоминал раскачивающиеся качели, резко поколебавшиеся не в его сторону. Туземцы терялись, кто из нас больший шаман, кому можно верить, кого предпочесть, кому поклоняться. Два шамана было слишком много для одного племени, Ка-ра-и-ба-га почувствовал это, и поэтому ещё сильнее воспылал ко мне ненавистью, всё больше баламутил людей, прибегая к различным способам, чтобы распалить, наэлектризовать туземцев, поддержать их воинствующий пыл против меня.

И как было тягаться с таким человеком, который по представлениям племени не был дикарем? Это я дикарь, пришлый человек, который их обычаев не знает, не исполняет, шамана, представителя местной “интеллигенции”, ни во что не ставит, жениться не хочет, живет на халяву, благодаря буф-буф и карассо.

И он постепенно добивался своего, досаждая неожиданными кознями.

Ох уж этот шаман! Пора было браться за него основательно!

Не только узкие тропинки были местом наших встреч и, соответственно, баталий с шаманом. В последнее время ими стали висячие мосты.

После предыдущих междоусобиц авторитет надо было зарабатывать, или хотя бы не терять тот, что был, и я преобразился в мостостроителя. Бывают мосты на опорах, покоящиеся прочно и основательно на бетонных быках, а я стал строить мосты, переброшенные через трещины, подвешенные на канатах. Не на стальных, а что ни на есть созданных самой природой, на лианах. Несведущему человеку даже жутко становится, как такое ажурное, шаткое сооружение держится не подпертое посередине.

– Вонючая рыба! Свиные мозги! – то и дело слышались в мою сторону и вслед возгласы Ка-ра-и-ба-ги. – Ты заграждаешь дорогу! Не долго мне придется ждать! Смотри, падать больно, будь благоразумным! Я мягкотел, но не думай, что если шаман добр, то он глуп!..

Современные кинорежиссеры не сумели бы воссоздать фантазией и десятой доли тех приключений, которые готовил для меня сюрпризами шаман. Который сам же и страдал от своих замыслов: то лопнет одна струна моста, которую он подрезал, то другая. Как говорится, не руби сук, на котором сидишь. Он срывался вниз, и я удивлялся его живучести, что он всякий раз, как птица феникс, возрождался покалеченный, выкарабкивался из смертельных ситуаций. Обо мне говорить не приходилось – это я всё подстраивал, благодаря элементарному знанию технических параметров построения мостов. Иногда наши гладиаторские баталии над пропастью или водной гладью по зрелищности становились Колизеем для всех масоку, подзадоривавших нас.

В очередной раз пришёл посланник шамана и передал приказ явиться к нему немедленно.

Едва я стал приближаться к хижине шамана, как был остановлен странным звуком над головой. Я увидел в высоких ветвях красивый гребень чёрного какаду, расколупывающего твердую скорлупу ореха. Это было похоже на мистическое суеверие о перебежавшей дорогу чёрной кошке. Я понял, что мне дается ещё один знак, предупреждающий о грозящей беде, и я с испугу сказал Хуану:

– Опасности от шамана преследуют меня повсюду! Я к нему не пойду!

На этот раз, видя, что я поворачиваю назад, Хуан и Хуана засмеялись:

– Капитана, с каких это пор ты стал моллюском, прячущимся в раковине? Ты никогда не был трусом!

Их безобидный смех над моими опасениями и плохим предчувствием восстановил меня во всех отношениях. Зная, с каким предубеждением относятся ко мне туземцы, я понимал, что мой отказ разнесется по всей деревне, а это удар по моему престижу. Из этих соображений я решил продолжить свой путь, хотя сознавал, что с шаманом лучше не иметь никаких отношений.

На всякий случай я повторил Хуану то, что в последнее время часто говорил ему, когда куда-нибудь уходил:

– Хуан, если я ко времени не вернусь, значит, меня убили, значит, это шаман совершил.

Он с пониманием выслушал и ответил:

– Капитана, даю слово табу, что я не буду кушать твоё тело.

Хуана тоже поддержала меня.

– В тебе столько вкусного мяса, но я не позволю себе даже притронуться к нему!

Ну, если так! И я смело направился к шаману. Принудительный прием приглашенных у него начинался в восемь часов вечера при мерцающем свете костра. На этот раз в хижине никого не было. Он метнул на меня злобный взгляд, а затем закрыл глаза, продолжая обращение к Великому Духу, беззвучно шевеля губами, временно прерванное моим появлением. Некоторое время я стоял в молчаливом ожидании. Тогда он бросил щепотку порошка в пламя костра, который ярко вспыхнул, и по воздуху пополз густой дым. Запахло рыбой, водорослями и йодом.

Я услышал от шамана прежнее ворчание:

– Как, ты ещё здесь! Почему не уплыл, ведь давал слово?!

Ка-ра-и-ба-га хотел произвести на меня мистический ужас. Он закричал, потом вдруг завыл, зарычал, придавая речи больше темперамента и экспрессии, чем связности слов и стройности мыслей. Я увидел отражение огонька головешки в глазах шамана – два колеблющихся язычка пламени. Затем он очумело заскакал, подпрыгивая до потолка хижины. Минут пять он вводил себя в транс и меня в возбужденное состояние. Я не мог, да, признаться, и не хотел разбирать его слова. Он кричал на незнакомом мне говоре, изобилующем гортанными и свистящими звуками, с непрекращающимся злобным топотом ног, и под конец плюнул в мою сторону.

– Слишком много на себя берешь! Ты – вонючая рыба! Ты – свиные мозги! Уходи, откуда пришел, морское чудовище. Уплыви, улети, ножками дрыгай, ручками перебирай, и не возвращайся! – повторял он долго, практически без остановки.

Меня вдруг потянуло ко сну. Я оцепенел, словно от гипноза. Главное, не поддаться паническому страху и полное пренебрежение к его магии. Странный тихий шепоток в дальнем углу мозга быстро и тревожно повторял: “не слушай… не спи… не верь… не обращай внимания…”

Я изо всех сил ущипнул себя за руку, силясь прогнать наваждение. Я прикладывал титанические усилия, чтобы не отвести взгляда от шамана. Я ждал и не уходил, чтобы он не подумал, что внушает мне страх.

Есть такое, что отличает уникального человека от обычного, – это умение мгновенно переходить из одного критического состояния в другое равновесное, устойчивое. Шаман понял, что я не так прост, что он вчистую проиграл войну нервов, и первый не выдержал мой взгляд. Он вдруг прекратил свой экстаз, вдул в себя дым от огня и эффектно выдохнул в меня, и заговорил нормальным языком.

– Высший Дух выделил меня из всех масоку, избрав выразителем своих надежд.

Он говорил и покрывал в это время каким-то пахнущим дурно снадобьем маленькие фигурки тех животных, которых туземцы хотели убить. Я наблюдал за тем, как он нарисовал изображение мужчины с бородой, на котором приготовился испробовать магические чары. Я догадался, что это мое изображение, и ждал дальнейшей развязки. А шаман знал колдовское дело недурственно, может интуитивно хорошо. Все его действия говорили, что он преподнесет сюрприз.

– Фигурка – это ты! – прокомментировал он. – Это твое второе “я”. И отныне твоя жизнь, и твоя судьба лежат у меня на ладони. Что бы я ни сделал с этим изображением, то же немедленно произойдет и с тобой.

А дальше Ка-ра-и-ба-га вдруг схватил бамбуковый нож и пронзил то место, где должно находиться сердце, произнеся свирепое проклятие:

– Смерть пришельцам!

Он воткнул нож в фигуру с такой силой и ненавистью, что отпущенная рукоятка завибрировала и ещё долго не могла остановиться. Таким образом, я был заочно приговорен к смерти.

Черта с два!

Я знал, что чуть проявишь малодушие, психологическую слабость и я не жилец на этом свете.

Ну уж нет! Никакой уступки!

Я приготовился предпринять меры в свою защиту. Какие? Я ещё не знал, поскольку страх, хоть я несуеверный, на время сковал мои действия, и я попал в некий вакуум оцепенения и отупения.

Позволив Ка-ра-и-ба-ге начать вторую попытку, он уставился на меня по-бычьи своими налитыми кровью глазами. Я – на него. Началась жуткая битва титанов, психологическая борьба двух немигающих человеческих взглядов устрашения, как боксеров перед поединком.

Больно ущипнув руку ещё раз, я совсем пришел в себя и успокоился. Я пристально смотрел в горящие глаза шамана и не двигался с места. Я не повел и бровью, хотя эти несколько секунд показались мне вечностью. Первым опустил глаза шаман. Моя выдержанность возымела положительный эффект и, когда побежденный шаман, приспустив веки, снова стал тыкать по моему изображению, рука его дрогнула, соскочила с рукояти и скользнула по лезвию. Воплем от пореза он сотряс воздух и в бешенстве выбросил нож в сторону.

– Вонючая рыба! Свиные мозги! – Эти слова на всю деревню сопроводили мой уход от шамана.

Но, пройдя сто метров, я почувствовал упадок сил, ноги как будто налились свинцом, руки тяжело повисли, отчетливо слышалось в груди биение сердца, кровь медленно текла по жилам, на лбу выступил холодный пот.

Как тяжело дается психологическая победа!

Передо мной стоял Хуан. Не сон ли это? Он стер с моего лба капли холодного пота и втащил в хижину.

– Шаман в гневе страшнее пумы! – сказал он, – Шаман – это крокодил, вызывающий желание немедленно освежевать его и съесть.

– Поверь мне, Хуан, – ответил я, – и на нашу улицу придёт вкусный праздник из мясного рагу шамана.

Юноша возрадовался:

– Шаман свирепый и злой, но мясо его хоть и омерзительное, но доброе и смачное.

Всю ночь я был преследуемый кошмаром от навлекаемой порчи шамана: моё тело колотила дрожь, на меня несся кровожадный носорог: раздуваются его ноздри, глаза горят, он бешено бьет хвостом и взрывает копытами землю. Спокойный вечерний воздух дрожит от его яростного рева. Его не укротить, он с бешенством бросается рогом вперед. Рог проходит чуть в стороне от моего левого бока…

Это означало только одно, что мне не бывать спокойным за свою жизнь.

Наутро пришел вождь поинтересоваться визитом к шаману. Первым делом удивился:

– Как, несмотря на хитроумные козни шамана, ты еще живой и невредимый? Поздравляю!

– Да уж, – кисло, но бодро ответил я. – Моя жизнь на волоске от смерти сильнее ее.

Мне кажется, если вождь вознамерился любыми способами женить меня, вдохнуть новую жизнь в племя масоку, и преуспел в этом, то шаман разрушитель, делал всё наоборот.

 

 

 

 

ГЛАВА 20. СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ

 

– Новый брак. – Вторая жена Тай-маа-ой наводит порядки. – Потасовка между родичами за раздел более чем скромного и в то же время богатого имущества. – Мир ценою вовлечения меня в третий брак. – Кастинг невест. – Дом-музей. – Вай-нуми дарит мне своих двух безобразных жен. – Обмен женами. – Недовольство брата по крови.

 

 

Да, шаман перешел от простых угроз к открытым решительным действиям. Постоянно производя в деревне враждебные демонстрации, Ка-ра-и-ба-га всё более нагнетал обстановку своими резкими криками и оскорбительными угрозами в мой адрес, и так настроил против меня туземцев, что мое пребывание на острове стало невыносимым.

Это самое печальное за последнее время, чего хуже может быть только сама смерть, и мне пришлось срочно искать новых сторонников.

Опору можно было найти только у большего числа родственников, которых от моего первого брака было не так уж много. Старый Нь-ян-нуй не создал семейную клановость. Я готов был на все, если такова цена жизни. И вторая жена Тай-маа-ой (Выплеснутая рыба из воды), выбор которой отличался скромностью и не стал для меня трудозатратным мероприятием, вошла в мою хижину за чисто символическую смешную цену – один набор из иголок, ниток и пуговиц, не считая большого количество раздаренных презентами буф-буф на свадьбе.

Но спокойствия как не было, так и не стало.

– Капитана, твою жену бьют! – услышал я от прибежавшего Хуана.

– Какую? – мой вопрос не был праздным.

– Первую, Квай-ква.

– Кто этот негодяй?

– Это негодяйка.

– Кто?

– Вторая твоя жена Тай-маа-ой. Порядки наводит!

– Моя голубка, эта скромница? Выплеснутая рыба из воды и бьющаяся плавниками о бревно такое позволяет! Не поверю!

– Она, она – хватающая ртом воздух на песке. Характер капризный – бывает, и взбрыкнёт.

– За что рукоприкладство?

Хуан потянул меня за руку за собой, рассказывая по дороге.

Итак, я узнал, что шурин от второго брака отобрал у шурина от первого подаренные мною карассо, и даже угрожал ему смертью. Прежде всего, я стал разыскивать юношу, за которого больше всего тревожился, но, найдя его живым и невредимым, отправился к его обидчику.

– Ты зачем взял чужие карассо? – я в лоб задал вопрос.

– Пусть он уймется, не ухмыляется, не похваляется, не возносится ими и не красуется, – услышал я.

Между нами завязалась ссора, которая, несомненно, закончилась бы жестокой потасовкой, если бы не вмешались вездесущие тещи. Они остановили нас, когда мы уже были готовы броситься друг на друга.

Налетели другие родичи. На мою сторону встали родственники первой жены, а против – второй. Всеобщее возбуждение переросло в настоящее буйство, и все, потеряв голову, с остервенением мутузили друг друга. Вождь Нь-ян-нуй стоял в стороне и с интересом наблюдал за побоищем. Похоже смотр противоборствующих сил его удовлетворял. Первая и вторая жены сошлись в очном поединке. Дуэль тёща на тёщу, вцепившихся друг другу в волосы, стало гвоздем программы.

Это была картина, напоминающая нашу российскую рукопашную стенка на стенку!

Тут вдруг появился старик волосами белый как лунь. Он так согнулся от старости, что передвигался, опираясь на две палки, и скорее походил на собаку, чем на человека. Говорил так тихо, что даже на небольшом расстоянии трудно было что-либо расслышать. Тем не менее, свара остановилась. Это был уважаемый старейшина. Он обратился ко всем. Смысл его речи сводился к следующему:

– Вместо того, чтобы ссориться и увечить друг друга, лучше сыграть свадьбу.

Его взгляд почему-то остановился на мне.

Но туземцы снова продолжили мутузить друг друга, и тогда я в добровольном согласии поднял руку. На что только не пойдешь ради собственного и общественного спокойствия! Так мне пришлось установить мир ценою вовлечения себя в четвертый по счету и третий на острове брак. Если раньше играли роль длительные увещевания туземцев, то теперь изменившиеся обстоятельства и условия жизни не давали мне времени на раздумывание ни минуты и побудили взять ещё жену. В кастинге пожелали участвовать двадцать шесть туземок разного возраста из всех деревень. Выбор хоть и был значителен, но вероятность вытянуть неудачный жребий был еще больше, а просчитаться мне не хотелось. Вот из этих соображений я прошелся перед строем невест несколько раз, пока перед одной мое сердце, наконец, не екнуло. Дальше проводить кастинг не имело смысла. Тью-ок-ис (Прыгающая землеройка из ямы), с таким незвучным именем, но стройной фигурой, она и вошла в мою жизнь.

Свадьба была на славу!

Меня понесло на жен! Я задумался: предложения к моей насильственной женитьбе по принуждению становятся всё более разнообразными, изощрёнными и менее значительными. Жёны как из рога изобилия – это повод больше для грустной статистики и невесёлой философии.

Всё более разрастающаяся семья диктовала расширение жилплощади. До этого хижина моя, сдавливаемая со всех сторон разрастающимися на глазах деревьями и приближающими всё ближе другими хижинами, состояла из единственной комнаты, в которой царил мягкий полусвет. Окна было не принято врезать, и солнечные лучи проникали только через открытые двери, ну ещё через щели и трещины в стенах. Мне было хорошо уходить в себя на досуге, здесь я проводил много приятных часов в мечтах, обобщениях и воспоминаниях. Как Одиссей, не раз во время долгих странствий тосковавший по желанной родине Итаке и жене Пенелопе, я до сих пор носил в своем сердце милый образ прелестной Раи.

Я решил не подновлять хижину и не пристраивать стены, а сразу перебраться на край деревни и там основать своё поселение. Теперь мой новый дом представлял верх современной туземной архитектуры – солидный особняк-сруб в два этажа из нескольких комнат, и, конечно, с окнами. Как ни странно, стёкла заменяли хорошо натянутые воздушные шары. На нижнем этаже находились подсобные помещения, гостиная и спальня с единственной общей широкой кроватью для меня и моих жен. В полумраке избы красовались пучки трав и кореньев, отчего было очень интимно и уютно. Как ставший истым охотник, я со вкусом убрал помещения: стены были хаотично увешены чучелами птиц и змей, рогами буйволов и антилоп, так что частица природы, помноженная на мой вкус, была перенесена в мою обитель. Под столом спальни была разостлана шкура жирафа, а перед большой кроватью, на которой умещался я со своими женами, – шкура леопарда. Это было начало экспозиции. Верхний этаж представлял собрание музейных редкостей: на сколоченных стеллажах были расставлены чучела разных по размеру и оперению птиц и их скелеты, на суку дерева расположилась птица-носорог, пару к ней составляла карликовая цапля, рядом марабу, а над всеми парил под потолком громадный гриф с широко распростертыми крыльями размахом в четыре метра. В шкафах расположились засушенные змеи и ящерицы, а между ними лежали створчатые и спиральные раковины. Наука поддерживала во мне широкую связь с природой, а, следовательно, с жизнью.

Это был мой “Дом-музей”, как я обыкновенно себе говаривал. Музей был уже приличный по числу экспонатов, изящен, и содержание его стоило мне немалых хлопот – приходилось держать сторожей. Сторожа эти теперь от пыли фыркали и чихали, и шныряли между ног. Это были кошки, пойманные в лесу и с трудом прирученные. Они спасали с грехом пополам музей от крыс, водившихся здесь в несметном количестве и портивших всё, что только им попадалось на зуб.

Однажды рано с узелком пришла ко мне женщина и вольготно расположилась на лавке. Я уже встал, в это утро я протер глаза раньше всех. Пели вторые петухи – утро забрезжило всполохами.

По стене бегал изящный геккон[9], такой смелый и доверчивый, что я покормил его прямо с ладони.

– Кто ты? – Я приготовился выслушать гостью.

– Меня зовут Ой-коо-ай (Плодовитая пума с большой грудью). Вай-нуми (Укушенный сколопендрой Чёрный дрозд), – объявила она, – тот самый, с которым ты когда-то побратался, дарит меня тебе в жены в знак признательности и в честь дружбы между вами.

Я присмотрелся. Большую грудь проще было назвать лепешками. Женщина была без определенного возраста, во всяком случае – не загадочного, и не первой свежести, если не последней. Я бы еще дал ей имя Крок-та (Обглоданная кость).

Я уже разобрался в обычаях туземцев. Чёрный дрозд толкал меня на тривиальный обмен женами, принятый у них, как у нас в ресторане происходит своеобразное “от нашего стола вашему столу, а от вашего – нашему”. Я слышал, что, так называемые, шведские семьи тоже создаются по этому ресторанному принципу. Все три моих жены были относительно красавицы, потому что я их сам выбирал. Вторая и третья, к тому же, прошли настоящий мой личный творческий кастинг. Мне не хотелось неравноценного обмена, и я оставил женщину у себя, ожидая, что же последует за этим дальше.

Позвал первую жену Квай-кву, чтобы она сварила кофе на меня и на гостью. Квай-ква была моей домоправительницей, ловкой и понятливой. Я был доволен ею, а она – тем, что может мне угодить во всем.

Жена была легка на помине, и первым делом подала мне тапочки. Я еще протирал глаза, дожидаясь, когда Квай-ква сбегает во двор и примется за приготовление завтрака. В доме царила полная тишина. Я дал ей необходимые указания и приказал будить остальных жен. Сделав это распоряжение и наказав новой жене от Чёрного дрозда слушаться Квай-кву, я убежал к морю на разминку.

За час, который я отсутствовал, Квай-ква подняла лентяек с постели. Они знали, почему их будят так рано. Сегодня предстоял семейный банный день, процедура приятная, но и трудоемкая – это заготовка хвороста, ношение воды из ручья. Чем они по моем возвращении и занимались. Ой-коо-ай не отставала от молодых.

Рано или поздно, но это должно было случиться – ровно через неделю Чёрный дрозд объявился сам за разъяснением, куда подевалась его жена, и почему за нее не последовал обмен? Между тем это был настойчивый папуас, он привел вторую жену, не менее преклонную в годах, ещё и безобразную.

– Брат по крови! – воскликнул он. – Я ждал от тебя правильного решения, и, чтобы ускорить его, я отнимаю от себя частичку моего сердца – ещё одну свою любимую радость!

Чёрный дрозд даже всплакнул.

Возникла безмолвная сцена непонимания с моей стороны. Но я раскусил, что Чёрный дрозд явился с инициативой подбить меня на свой каприз, уповая на мое благородство. Он рассчитывал, что я столкуюсь с ним и сам предложу выбрать любую из моих жен, а я никак не мог согласиться на неравноценный обмен. Я тянул время, не решаясь передать ему отрицательный ответ.

– Как тебя зовут? – обратился я к женщине. Но не получив на вопрос ответа, ещё раз повторил его.

Вместо женщины ответил Вай-нуми:

– Она не может говорить, брат по крови! Я слышал, что ты против говорливых женщин, что ты любитель немых и ценитель слепых женщин.

– Ты немая? В самом деле, немая? – спросил я её обескураженный.

Та показала себе на уши и на рот.

– Не просто немая, а глухонемая! – удивился я.

– Самые лучшие жены – глухонемые, – подсказал Вай-нуми. – Они никогда не перечат.

Я всё хранил молчание, что свидетельствовало по обычаям туземцев о моем немиролюбивом отношении. Расплачиваться подарками за старых женщин, да ещё с физическими дефектами, тоже не хотелось, чтобы не подбивать остальных мужчин к подобным прецедентам – так скоро завалят мой дом ненужными женщинами, да и хламом – тоже. Необходимо было найти выход из щепетильного положения.

– Оставь. Я ещё подумаю, торопиться некуда! – Сказаны были всего несколько слов, но какие, которые не один раз меня выручили. Я о бюрократизме. Бюрократизм не выкорчевывается, поэтому всегда живуч. И добавил: – Утро вечера мудренее.

Я смотрел на реакцию Вай-нуми. Обещать – не значит сделать, то есть совершить бартер. Он тоже не знал о российской бюрократической проволочке, что “я подумаю” может длиться сколь угодно долго.

Обстановки, когда предлагают самым бесцеремонным образом женщин, я уже не пугался, даже если брать во внимание, как Чёрный дрозд исходил весь черной кровью, но нарушить клятву кровного брата было выше его сил из добрых дружеских побуждений, которых придерживался.

Баня в этот день не топилась, и второй новой жене от Чёрного дрозда по имени Чимта-ко (Игуана с толстым хвостом) я жестами приказал подключиться к женщинам в помощь в поле, на что та с радостью согласилась.

Итак, на этот момент у меня оказалось пять жен, быт с которыми не лег тяжелым бременем на мои плечи, потому что, скрашивая мое существование, им не требовалось обращать на себя много моего внимания и средств, как на наших российских женщин с их гипертрофированной любовью к шикарным одеждам и косметике, и работали мои проворные жены по дому и на полях как пчёлки. Досуг мой тоже не страдал ограниченностью. Например, я играл в игры султанов в своем гареме. “Тай-маа-ой, это ты? Тью-ок-ис – ты? Конечно, это ты, Квай-ква?” – Я с завязанными глазами пытался по рельефу пятых точек, то есть, задниц, определять поименно своих жен, но получал насмешки – мои тактильные способности никуда не годились.

 

 

 

 

ГЛАВА 21. ПРОЯВЛЕНИЕ СЛУЧАЕВ АЛЬБИНИЗМА НА ОСТРОВЕ

 

– Делегация туземцев во главе вождя. – Признаки нервозности у туземцев. – Плоские незабрюхатые животы женщин. – Избавление от ребенка-альбиноса. – Новорожденной девочке я дал имя Рая. – Воспоминания о жене Рае.

 

 

Между тем туземцы начали проявлять повышенную нервозность, совершенно не связанную с военными действиями, и когда пришли ко мне, приведя женщин с плоскими, далеко не округлыми животами, что не говорило даже близко о беременности, меня наполнило дурными предзнаменованиями, которые могли оправдаться. Пришедшие мужчины имели физиономии, окрашенные белыми полосами, на спине и груди разные узоры, у всех мужчин в волосах воткнуты гребни с перьями.

Вождь важно произнёс:

– Нам известны подвиги Путешественника. Великая честь приветствовать его в нашем племени.

“Форма одежды – парадная!” – подумал я и воскликнул, назвав полный титул Нь-ян-нуя:

– О вождь! Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая, что-то стряслось непредвиденное? Скорбь или торжество вас привели ко мне? Неужели манирока снова подступили к нашему острову? Неужели они обходят блокпосты и штурмуют ваши крепости?

Старый Нь-ян-нуй скрестил на груди руки и сказал:

– Э, Капитана, я вижу, ты весел, но знай, что здесь на острове не всегда воркуют добродушные голуби, здесь кричат ночные совы, здесь хохочут филины, здесь сопящие бегемоты, хрипящие гориллы, ломающие всё носороги, здесь рыдают гиены…

Это было похоже на магическое заклинание, на нагнетание страха, и я даже заподозрил угрозы. Когда-то самолюбование от успехов кончается и на смену ему приходит обычная сложная реальность, которая выше нас. Я совсем растерялся и остановил красноречие вождя:

– Что-то произошло из ряда вон выходящее?

– Извини нас, Капитана, но случилось ужасное. Не слишком ли ты злоупотребляешь нашими добрыми обычаями и гостеприимством? Разве тебе мало бананов, батата, свиней, жен, знаков внимания и уважения? Разве ты не доволен утоляющими жажду кокосами, быстроходными пирогами и сладким тростником? Разве ты не удовлетворен ласками красивых, горячих и лакомых женщин, не отказывающих тебе ни в чём?

Это ж надо! Он обвинял меня в том, что я забыл те милости, которыми он якобы осыпал меня. Напрашивался в свою очередь протест, что это я должен бы упрекнуть его за то, что он недостаточно уважает своих друзей и побратимов из-за моря, то есть меня. Я имел в виду, что предоставлен больше самому себе, обеспечивая свою безопасность собственными силами. Эти и другие теперь его многочисленные проявления нелояльности побудили меня выразить ему недоверие. Но я вежливо ответил:

– Я премного благодарен за гостеприимство, оказанное племенем масоку!

– Неужели предоставленное гостеприимство сделало тебя спесивым псом и бесстыдным попугаем?

Вопрос вождя был интересным.

– Меня? С какого бока? Каким это псом? Почему спесивым? – изумился я, отступая на шаг назад. – И бесстыдным попугаем? Как это понимать? Разве я был вам в тягость?

Нь-ян-нуй стал показывать пальцем то на небо, то тыкать на плоские незабрюхатые животы женщин.

– Вот это что такое? – вскричал он. – Непорядок! Ты был мужем всех женщин масоку. Куда смотрят твои хваленые красивые слова, которыми ты распинался передо мной и давал много обещаний?

– Действительно, куда они смотрят?

– Только не туда, куда нужно!

Я понял, что втянулся во все тяжкие, перешел все границы дозволенного, что их бог Дуссонго не посылает им детей. Боюсь, что они своим отсталым умишком рано или поздно увяжут этот факт со мной, моими недостаточными действиями (почти увязали), и я окажусь поджаренным на вертеле. Каюсь, далеко зашел, сделал упор на воздержание, на его широкое применение. Снисхождения мне не будет. Трудно представить себя на вертеле, но туземцы – животные плотоядные до такой же степени, что могут поедать себе подобных на завтрак, обед и ужин, не взирая на пол и лица.

Еще недавно появилось подозрение, как бы меня они не сделали символом, тотемом наравне с Богом Дуссонго и Высшим Духом. И вот узнаю, что рушится этот прогноз, потому что кончился восторг от меня. Уже сейчас туземцы относятся ко мне неоднозначно, в противоречивых сомнениях, чью сторону принять.

Хотя обмануть туземцев было легко, но всякое мошенничество когда-нибудь выплывает наружу. Это маленькое недоразумение надо было уладить моментально. Инцидент ждал своей развязки, и, выставив ладонь вперед, я начал торжественную речь:

– Уважаемый народ масоку! Так уж сошлись звезды, что я оказался на вашей щедрой милой земле, но обстоятельства наслоились друг на друга таким образом, что способствовали не тому, чему надо бы следовать. Поверьте, я здесь, чтобы принести народу масоку пользу и доставить радость, а также наполнить его счастьем. Ветер перемен повеял над вами! Пользуясь случаем, хочу заверить, что я не оставлю вас на произвол судьбы; что без препятствий, нагрузок и прочих насильственных ухищрений постепенно и безболезненно вырву вас из патриархальной зависимости; несмотря на ваш нетронутый мозг, введу в горнило гигантской бурлящей цивилизации со школами, лицеями, университетами…

Они с трудом прислушивались к необычной речи, к непонятным терминам, но переварить сказанное было не в их силах, поэтому уныло кивали в знак согласия, а я продолжал:

– О человеке судят по его поступкам и делам, а не по словам, и я не люблю языком болтать. Как известно, кто много говорит, тот мало делает, кто много обещает, тот мало выполняет!..

Опять-таки они рассеянно слушали, не до конца понимая смысла, о чём идет речь.

Я внутренне признал свою ошибку. Мне пришлось долго успокаивать их гудёж между собой, дважды или трижды повторив это при каждой их попытке открыть рот, чтобы выразить несогласие со мной или поспорить.

Вождь прервал меня.

– Мы тебя любим за дела. Эти твои слова красивы, но не полны. Мы ждали от тебя много-много детей. Что ты намерен сделать, чтобы наши женщины как прежде почувствовали себя с полными животами?

Я, с уверением, что теперь все будет как нельзя лучше, стал раздавать воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц. Только сейчас туземцы оживились, видимо, материальный стимул был красноречивее всяких выспренних слов, новые дары успокоили их растревоженный пыл и в дальнейшем дали хороший результат, потому что вспышки недовольства прекратились, и женщины ходили теперь как положено с округлыми животами.

Время успокоилось, наладилось стабильностью. Но вот как снег на голову известие – неприятное и в то же время приятное, ласкающее больное самолюбие. Известие, поджидающее меня с совершенно неожиданной стороны. Если предыдущий случай с незабрюхатыми женщинами говорил о недоработке в отношениях, то этот – об их ущербности и недобросовестности. Это к тому, что ко всему прочему появились альбиносы – белые дети. Видимо я несколько переусердствовал и переоценил свои силы и возможности, в чем, впрочем, меня за небрежность винить, в общем-то, невозможно. По всей видимости, это результат неконтролируемой страсти.

А дело было так. Я увидел туземную женщину, только что разрешившуюся от бремени живота; она стояла над своим младенцем, и тяжелые думы изменили её лицо. Дикари, привлеченные необыкновенным зрелищем, обступили её вокруг, и один из них подозрительно и брезгливо сказал:

– Белых детей не встретишь даже у жирафов, крокодилов и обезьян. Избавься от ребенка немедленно! – и предложил свои услуги.

– Зачем, когда он живой и такой хорошенький и удивительный? – возразила женщина.

– Разве ты не видишь, какой он белый! Это, должно быть, какая-нибудь ужасная болезнь.

Тут же посыпались советы:

– Сбрось со скалы в пропасть!

– Унеси в лес и оставь там на съедение или воспитание зверям.

– Лучше утопи в море…

Папуаска ревела горючими слезами.

Для нее с глаз долой, из сердца вон ребенка было настоящим материнским испытанием. Сначала я подумал, что имею дело со случаем альбинизма у туземцев, вероятно, он среди них не такое уж редкое явление, как и альбинизм среди животных. Но альбинизм у людей невозможен! Мать уже собралась последовать совету и тут, чтобы она не погасила только что зажженную искорку новой жизни, в которой, меня пронзила догадка, был повинен именно я, мне пришлось вмешаться. Насилу удалось уговорить её не делать этого.

– Подожди, – сказал я. – Если он больной, сам умрет своей смертью.

Она с благодарностью смотрела на меня, и как-то странно. Какой-то червь сомнения шевелился в ней воспоминаниями. Я снова поймал себя на мысли, что альбинизма среди людей не существует без вмешательства на то человеческого фактора. И я, вспомнив, ужаснулся – неразбериха, непонятная вялотекущая война с манирока! Память услужливо преподнесла незабываемое зрелище недавнего прошлого – гарем! Яркая картинка с голосящимися, прижимающимися ко мне, отирающимися вокруг меня женщинами, как живая стояла перед глазами! В пылу сложной обстановки разве всё удержишь в памяти, но и не упустишь, что-нибудь фрагментами всплывёт до мельчайших подробностей! Невозможно вспомнить только всех до одной алчущих женщин в людском гомоне и потоке.

На следующий день я оказался в окружении масоку и той папуаски, накануне ставшей матерью альбиноса.

– Капитана, дай имя девочке! – попросили они.

– Маша, Таня, Рая, – я назвал наугад несколько русских имен.

– Райя, Райя! – почему-то они стали выкрикивать именно это имя, которое чем-то понравилось больше всех.

Дорогое для меня имя Рая вызвало во мне волнение и трепетное, как на солнце пятна и магнитные бури, возмущение, и по моему сердцу прокатилась очередная ностальгия. Если точнее, то вспомнилась первая встреча. Мой однокурсник зашел ко мне и предложил: “Хочешь, познакомлю с девушкой?” На одну больше, на одну меньше не помешает, и я согласился пойти с ним. Я был не из тех, кто отказывается. Схватил в подарок первое, что оказалось в руках. Меня встретила девушка больше, чем приятной наружности. Шикарные длинные каштановые волосы, никогда не заплетавшиеся в косы. Каштанкой бы её назвать, отчего я воздержался, но держал это слово в уме. Еще больше меня подкупили, стоявшие на полке, почти раритеты, редкие тогда книги Анны Ахматовой, Марины Цветаевой и Бориса Пастернака. Мой подарок полулитровая банка сушеной черной икры, привезенной из Астрахани и подаренной вахтовиком, остановившимся у меня по пути в Нарьян-Мар, где он работал топографом, тоже произвела не последнее впечатление на мою девушку…

И у нас понеслось…

Тогда события, по часам набирая силу, развернулись следующим образом:

Моя история не фантазия, не сон, не воспаленное воображение. Абсолютно все описанное случилось в реальной жизни простого инженера тогда по внедрению новой техники на буровых, ничем не примечательного человека в других сферах.

Ну, прямо русский декамерон! В жизни всегда есть место ему, в русской действительности тоже. Перед моим даже блекнут классические образцы, что кое-что пришлось вынести в “черновики”, т.е. за рамки воспоминаний! Симпатизм с зубовным скрежетом – так бы я представил свою любовь. Вероятно, у всех такое было. У кого-то покруче, у кого-то везучее, у кого-то болезненнее, у кого-то складнее, но всё пошло в копилку воспоминаний. Итак, рассказываю про свой лирический триллер, только не с продолжениями, а счастливым концом. Как сейчас помню, мне тридцать, ей двадцать пять, она приехала по распределению после окончания института.

Последствия оказались неожиданными, и не в попрек, если бы я пришел к ней с цветами. Дефицитная икра перевесила все сомнения (с ее слов). Однокурсник покинул нас, и я с новой девушкой всю ночь бродили по берегу реки, углубляясь в заросли, проведя время в нерешительной борьбе со своими желаниями, ограничившись поцелуями. Не могу сказать, налитые или не налитые у нее были соски, но поцелуи были не казённые, а качественные и множественные, больше сосательные. Под утро мы расстались у ее подъезда.

Не соснув и двух часов, как я был у нее. Целый день, забыв о голоде, мы пересекли город в нескольких направлениях. Поднимались на верхотуру стадиона, и отдавались поцелуям. Только им. Внизу проезжали автобусы, проходили люди, и все задирали глаза на нас. Наконец, оказались у ее подъезда, и она обратила внимание на мои облепленные грязью туфли, что надо бы их помыть. Почему-то мытье происходило не в луже, а в ее малосемейке, и затянулось во времени. Не знаю еще девушки, и, думаю, ни у кого нет на памяти, которая только что познакомившись с парнем драит туфли ему. Обычно девушки даже чаю не нальют. А эта? Где-то с темой о туфлях было покончено, я сидел на постели, моя незнакомка отлучилась.

И о Боже!

Подкупила в который раз. Вышла девушка в чем мать родила (напоминаю, шел второй день знакомства)! Вопросы на засыпку, как можно оценить ситуацию, как должен воспринять подобное мужчина и как должен поступить? Присела рядом, ничего не говорит, и смотрит проницательным взглядом. Я против дискриминации по половому признаку. И я, как настоящий джентльмен, тоже разделся, чтобы был паритет. Мы сняли все точки над «i». У нас не было противоречий, и ночь была проведена на славу на одном дыхании. Я ее поступок расценил как достоинство, как проявление высокой материи.

На следующий день я ехал с бригадой в поезде в Ново-Михайловку (Туапсе) на строительство пансионата. По дороге бросил ей письмо, в котором писал, что она Афродита, вышедшая из пены навстречу мне, а я почему-то Пигмалион, оживляющий ее скульптуру в мыслях, не дающих мне спать. Устроили бригаду в туристическом домике на берегу местной сухой речушки в десяти километрах от пансионата.

И опять о Боже!

Сюжет получал стремительное развитие. Так ведь она нашла меня! Срочно взяла отпуск, прилетела, знала только адрес пансионата. Вот такой совершила мужественный жертвенный подвиг.

 

Как в той песне Высоцкого:

 

К ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила – налетела блажь,

И тоже милый говорит, только по-турецки, –

Будет свадьба, – говорит, – свадьба – и шабаш!

 

У моей девушки подразумевалось это не меньше. Хотя, обычная практика 99 из 100 (опять же из своего опыта), когда девушки поступают как в песне:

 

Отказала мне три раза.

– Уходи! – сказала ты.

Вот такая вот зараза –

девушка моей мечты!

 

Поселили ее с женщинами. По утрам нас развозили на работу. Сначала женщин. Пока автобус возвращался, мы успевали чиркануться (как железо о камень с искрой) в комнате для женщин. Потом в обед в самом пансионате. А вечером сам бог велел. Мы в темноте уходили на огороды. Я был при пиджаке в жару, и он являлся нашей подстилкой. Совсем не хило по три раза в день в течение месяца, без предохранения и без всякого сбоя. Это была в натуре эксплуатация человека человеком, как с моей стороны, так и с ее.

Она полностью прониклась доверием ко мне, я – к ней. Такое бывает только в одном случае, я свидетельствую на библии, когда ноги подгибаются сами собой независимо от воли. Чьи ноги, мои или её больше-меньше подгибались, подкашивались, мы в этом вопросе не заморачивались тонкостями. Это был тот самый случай, когда грехопадение получает высшую оценку.

Не обошлось без приключений. Как-то ночью мы возвращались по руслу самой речки. Напоминаю, оно было сухое. Вздумалось нам сделать остановку и полежать прямо тут. На следующий день был выходной, и мы опять укоротили путь через это место. Мы были ошарашены, увидели днем то, что не заметили ночью. Там паслись свиньи, облажая территорию. Как нам из ночи удалось вывернуться тогда чистенькими – загадка. Этот случай мы вспоминали с содроганием.

Было еще одно происшествие. Как-то ночью была гроза, и кто-то заметил, что вода подступает к постелям. Похватали, что могли, и поднялись вверх по склону. Так вот, эта сухая речка представляла собой необузданный поток. Потом мы узнали, что в море было вынесено много автомобилей.

Наконец, о главном. Заключить брак в те времена можно было только по месту жительства с отсрочкой двух месяцев. Мы решили, не расписываясь, устроить свадьбу в местном ресторане. Выпало из памяти, кто был инициатором, я или она. Приглашена была моя бригада в полном составе в 16 человек. Обошлась свадьба без колец в наши скромные 70 рублей, не помню на мои или ее деньги, но уже тогда у нас не было разделения на ее и мои. Нам этой свадьбы хватило на всю оставшуюся жизнь, а до настоящей так руки и не дошли, но из рассказа видно, что медовый месяц состоялся и, главное, моя долгожданная девушка вошла в сферу моего личного пространства.

А говорят, что спонтанная любовь непрочна и недолговечна. Я бы уточнил, что она всеядная и поглощающая всё без остатка. И такая любовь поневоле делает человека эстетом, и ещё гурманом.

Иногда меня пробирал пот, ведь она, моя Рая, вышла замуж за меня криминальным способом! Но я, если и обратил внимание, то простил ее.

Я бы эту историю с Раей ниспослал от имени парней всем девушкам с обращением, чтобы были сговорчивыми, чтобы понимали, что в природной цепи они не последнее звено.

Я всколыхнулся, очнулся от воспоминаний и возгласов.

– Райя! Райя! – мать мне в упор показывала маленькую обладательницу этого мне неисчерпаемого, волнительного, памятного имени.

Очень светлый цвет кожи, давно невиданный мною, ещё раз удивил меня – теперь я не единственный белый человек на острове! И волосы были не курчавые, стояли один к одному, и очень даже золотистые!

 

 

 

 

ГЛАВА 22. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНА

 

– Шаман решил извести семейство Хуана под корень. – Обвинение Хуана в предательстве. – Я спешу на помощь. – Хуан на столбе смерти. – Казнью заправляет шаман. – Хуан не знает, как распорядиться свободой. – Акт отчаяния.

 

 

Проходя мимо тростниковой хижины вождя, я невольно прислушался, услышав разговор о Хуане. Мой глаз нашел щелку в стенке, а ухо было настороже. Нь-ян-нуй беседовал с шаманом. Лицо вождя было серьезно, глаза смотрели строго и сурово, сквозь сжатые губы он цедил всего только два слова:

– Хуан предатель! Хуан предатель!

Шаман вторил:

– Поведение Хуана в последнее время крайне подозрительно.

Вождь согласился.

– Верно. Что ему мешало поступить открыто, прийти к нам и признаться начистоту, сказав: “Да, есть грешок у меня, повинуюсь, я причастен ко всем бедам масоку, сам сознаюсь в этом и сам вам доношу об этом. Готов понести любое наказание”.

– Он враждебно настроен против масоку. Надо узнать причину его тайных встреч с манирока.

Старый Нь-ян-нуй погрузился в глубокое раздумье и молчал, скрестив на груди руки, и, наконец, сказал:

– В последней кровавой войне из-за его коварства и измены чуть не пало несчастное, но храброе и гордое племя масоку.

Для Ка-ра-и-ба-ги разгадка не представляла никаких затруднений. Хуан – это имя было ему противно, завидуя и затерзавши себя успехами нашей с Хуаном всё усиливающейся дружбы. Еще нетерпимее он относился ко мне, не прощая мрачные страницы наших отношений. Тяжелые воспоминания были связаны для него со мной, а, значит, и с Хуаном.

– Он кровожадный, алчный манирока! – сказал шаман и добавил: – И, ко всему прочему, вредитель, возмутитель спокойствия и вор, пройдоха и проныра, дохлый и вонючий пес. Это нежелательный для племени человек.

Таким образом, шаман направил свои козни ещё и на Хуана.

В тот день я поймал себя на мысли, что давно не видел своего друга. Куда он пропал вот уже три дня? История с исчезновением была подозрительна. С мыслью о юноше я пробирался краем бананового поля, когда услышал позади себя треск веток. Я замедлил шаги и стал озираться вокруг, но ничего не мог заметить. Тем не менее, у меня осталось опасение, что поблизости кто-то есть, и оно, это кто-то, меня преследует.

Пройдя шагов сто, треск повторился, на этот раз более громкий и явственный. Так напролом настоящий охотник по лесу не ходит.

Я приготовился к обороне, но эта предосторожность оказалась излишней.

– Капитана! – я услышал своё имя. – Это я, Хуана.

Она была вся в слезах.

– Я здесь! – крикнул я. – Как же так, Хуана, ведь опасно находиться одной в лесу!

– Куда ты идешь? – спросила она.

– Домой, – ответил я.

– Не делай этого! – воскликнула она дрожащим голосом.

– Но как жить без дома? – с досадой сказал я. – Объясни, что всё это значит?

– Тебе опасно быть там – ты друг Хуана!

– Ты прибежала сюда, чтобы предупредить меня?

Почему так судорожно, так болезненно билось сердце девушки?

Она поведала мне страшную историю:

– Настраиваемые шаманом, масоку бросились изловить Хуана и устроили за ним настоящую охоту. Через два дня он был пойман. Хуан взят под стражу и, возможно, уже находится на столбе смерти под страхом съедения! Эти кровожадные звери готовы заколоть его и разделить между собой его мясо! У них не на шутку сильно разгорелся аппетит крокодилов. Хуан особенно лакомый кусочек, который придется им по вкусу.

Это могло случиться в любую минуту. Страшное предчувствие сдавило мне грудь. Я знал, что положение Хуана серьезное, вернее даже – безнадежное.

До этого случая национальный вопрос как-то не всплывал на поверхность. Хуан был манирока, а Хуана масоку. После похищения она была пленницей у манирока, и ее выдали замуж за Хуана по принуждению, но, как оказалось, удачно. Молодой муж горячо полюбил свою жену-иноземку и был очень к ней привязан. Хуана платила ему той же благодарностью.

Всё было прекрасно, пока Хуан вместе с Хуаной сам не попал в плен к масоку, не стал у них иноземцем, но легко отделался, благодаря заступничеству Хуаны.

И тут племя словно взбесилось. Чужеземец не может рассчитывать ни на поддержку, ни на сочувствие.

Вот, значит, как? Моего друга Хуана объявили заклятым врагом масоку!

Я был положительно убит этой вестью. Какая страшная участь постигла моего любимца? Что стало с ним? Жив ли он ещё?

Девушка лила обильные слезы.

– Он обречен! Хуана больше нет!

– Людоеды находят удовольствие, когда видят мучения жертвы! – ожесточился я. Я рвал на себе волосы в порыве гнева и отчаяния.

Внезапно я подскочил как ужаленный, схватил руку Хуаны и воскликнул:

– Хуана! Что я сетую и колеблюсь? Ясно, что Хуан теперь в лапах шамана, и я могу ещё спасти его…

Голова работала лихорадочно, но я уже не признавался себе в бессилии.

– Вперед! – приказал я. – Нельзя терять ни минуты!

– Я не пущу тебя, господин! – возразила Хуана, крепко держа меня за руку и упираясь ногами.

– Ты с ума сошла! Пусти, приказываю тебе! Или жизнь твоего мужа не трогает тебя?

Хуана продолжала держать меня цепко.

– Не надо, не надо туда идти!

– Живо, живо, вперед! – торопил я.

Я отжал её пальцы и освободился от неё.

Когда я прибежал к месту событий, побитый Хуан издавал слабые стоны, но ни одного слова не вымолвили его дрожащие губы.

Распоряжался всем Ка-ра-и-ба-га, он был в ярости.

– Бейте его! – кричал он. – Бейте лианами и палками!

Туземцы охотно повиновались и ещё сильнее полосовали спину своей жертвы.

Затем последовал новый приказ Ка-ра-и-ба-ги.

Я мрачно наблюдал, как юношу воины подняли на руки и снесли к столбу, причем больно притянули веревками. На верхушке столба торчал, скаля зубы, череп, темные глазные впадины которого смотрели насмешливо сверху вниз на место экзекуции. Но столб не единственный свидетель множества “праздников”, справляемых этими дикими сынами природы. Высокий столб сиял убранством, по всей длине винтом спускалась гирлянда из черепов несчастных жертв, принявших здесь мученическую смерть. На земле были раскиданы кости ног и рук и прислоненные тут и там грудные клетки. Картина являла агонию! Это было воплощение смерти. Какое ужасное зрелище! Но как должно быть светло на душе тех людей, убравших черепами столб и находивших удовольствие в подобном украшательстве! А кто-то из них должен будет приступить к отправлению своих прямых обязанностей палача, и уже приготовился заколоть очередную человеческую жертву.

Между тем к Хуану подошли несколько улыбчивых женщин, но их вид не вязался с тем, что они сделали. Высокий столб в дополнение к предыдущим ужасам обагрился, а затем заблестел от свежей крови какого-то невиданного мною зверя, голову которого они разместили над несчастным юношей. Голова сыто и довольно скалилась; а подвязанное к столбу ловкими руками сердце было еще теплым, об этом говорил исходящий от него пар…

В свою очередь Хуан тоже улыбался в низкое бесцветное небо, несмотря на рваные раны на теле между развороченных ударами ребер.

Несчастная Хуана, догнавшая меня, почти потеряла сознание от страха: черепа, дикий шум, скалившие на неё отовсюду зубы, – все это одурманило её сильнее, чем самое продолжительное вдохновенное присутствие дикарей. Она упала на колени и, не отрываясь, глядела в землю, казалось, не замечая того, что происходило вокруг. Губы её непрерывно шевелились, и она непрестанно произносила только два имени, точно призывая их на помощь:

– Дуссонго! Мой Хуан!

Праздник дикарей разворачивался своим чередом, а сегодня со всей ужасающей какофонией согласно установленной программе, так что от пения дикарей раздавалось в лесу эхо.

Но где вождь? Почему до сих пор нет Нь-ян-нуя?

Я угрюмо расхаживал перед этим мрачным местом и, сжимая кулаки, говорил себе:

– Ещё не все кончено, Хуан, и дорогу к сердцу старого Нь-ян-нуя я найду.

Население, которое по случаю рано закончило работы, чтобы стать свидетелем расправы, в большом количестве сбежалось посмотреть с негодованием на изменника и на то, что им приготовили его на закуску в прямом и переносном смысле.

– Хуан – это предатель и вор, он обобрал всё наше племя! – повторял, возбуждая толпу, шаман.

Глаза туземцев меньше следили за его возбуждающими криками и нервными хаотическими телодвижениями, больше – за дрожащим телом несчастной жертвы.

Известно, что вид и запах крови пьянит не только хищных зверей, но и человека не меньше. Существа, собравшиеся здесь и имевшие лишь образ человеческий, но ни капли человечности в своих сердцах, были даже больше глухи и слепы к жертве, чем самые дикие звери, когда дело касалось кровожадного наслаждения.

Бедняга ждал от меня помощи и спасения.

До сих пор Хуан находился под моим покровительством, и я просто не замечал косых взглядов на него от масоку. У меня никогда не было настоящего брата, но если судить по другим людям, имеющих братьев, то вряд ли хоть один человек на земле имел такого брата, который бы значил для него так же много, как Хуан для меня. Я нуждался в его помощи, и он был мне больше, чем братом, был и отцом, и матерью.

Вождя я нашел возле его хижины – он весь безмятежно отдавался музыке. Неподалеку сидела ящерица-агама, потешно кивавшая головой, как молящийся мусульманин. Нь-ян-нуй приложил флейту к носу и играл ноздрей, заткнув пальцем другую. Чарующие звуки неслись по улице и, что удивительно, просились прямо в душу. Эта уникальная способность снискала ему когда-то уважение среди туземцев, и он стал вождем благодаря своему искусству. Все считали, что флейта волшебная, и вождь умел вызывать на ней прохладный ветер и дождь. Если он играл одну мелодию, то прогонял дождь, если другую, – то притягивал его. Что всегда сбывалось.

– Нь-ян-нуй! О вождь! – начал я разговор. – Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая! – и я обратился к нему с просьбой. – Хуан на столбе смерти! Что-то надо делать!

Трудно было не заметить мой убитый вид.

– Капитана, – заговорил он, – Хуан был очень мне дорог. Боюсь, долго и часто буду его оплакивать, но это наше внутреннее дело, и не пристало вмешиваться в него случайным людям. Лучше поговорим о чём-нибудь другом и полезном, быть может, мы ещё займём себя чем-то приятным и больше поймем друг друга. Помнишь, как я дружески приветствовал тебя, как только увидел на острове в первый раз? Помнишь, как я уверял тебя, что хочу только мира и согласия между нами?

– О, отлично помню! – отвечал я. – Ваши елейные обещания помогать мне всё ещё звучат у меня в ушах.

Вождь зачарованно прислушался к этим словам.

– Я выполнил всё, что обещал, даже нашёл тебе жён.

– Это не мне обещания, а ваши самому себе. Например, женить меня. Мне – были даны другие.

– Какие?

– Оградить от недругов.

– А разве до сих пор я их не выполнил?

– Но мне очень трудно согласовать их с поступками ваших воинов! – еще сгоряча воскликнул я.

– Моих воинов? – вскричал вождь. – Но, Капитана, если они обидели, оскорбили тебя, почему же ты не пришел ко мне сразу, почему ты ничего не сказал мне об этом? Я удовлетворил бы все твои требования и наказал преступников.

– Благодарю, вождь, за доброту и заботу! – холодно возразил я. – Но я предпочел бы сам восстановить справедливость!

– Кто твой обидчик?

– Шаман Ка-ра-и-ба-га. Поистине, Высший Дух закоротил его мозги.

– О, что касается шамана!.. Неужели ты придаешь большое значение его пустословию? Он поболтает и успокоится. Побеснуется и перестанет. Все шаманы такие. Пожалуйста, забудь его, Капитана. Об этом, право, не следует даже говорить. Тебя россказни шамана не должны трогать. Собака лает, а тот столб смерти, на котором Хуан корчится, всё равно стоит!

– Он хочет погубить Хуана.

– Хуан, как видно, плохо знаком с нравами местного населения! – заметил вождь.

– Как же так, – насмешливо ответил я, – когда долго живешь среди людей, то невольно постигнешь все их обычаи. А если желаешь жить с ними в мире, то будешь ещё и уважать эти обычаи! Хуан безупречен с этой стороны.

– Но Хуан – манирока!

– Не настолько это большая беда в том, что он манирока. У вас много женщин, похищенных у племени манирока, а детей от них трудно назвать масоку, тем не менее, вы это признаете. – Я простер на вождя всё свое влияние, доказывая невиновность Хуана.

Нь-ян-нуй задумался, склад его ума ещё не готов был решать подобные аналитические задачи при свалившихся проблемах и новых данных, ещё он страдал недостатком веских доводов. Сочувствовал мне он недолго, ещё сыграв на флейте какую-то грустную мелодию.

– Я согласен сохранить Хуану жизнь только при условии, чтобы он расстался с Хуаной и покинул наш остров, чтобы отправился на пироге обратно к манирока.

Разговор был окончен.

Не совсем победа, но уже кое-что!

Но Хуан, неожиданно получивший свободу, не знал, как распорядиться ею, и, находясь один в стране масоку, отказался от предложения. Он бродил вокруг хижин, плача как дитя, желая найти Хуану. Выйдя на берег, он вдруг бросился на песок и стал кататься по нему, рыдая, как полоумный.

И всё же любовь к жене оказалась сильнее тоски по родине и страха за свою жизнь. Он возвратился в деревню, решив остаться, что бы ни произошло, хотя хорошо понимал, что ему нельзя находиться здесь, не подвергая свою жизнь опасности.

Заставить юношу добровольно покинуть остров не удалось, и пришлось гнать его копьями силой. Он не видел и не слышал, что совсем недалеко Хуана металась как в бреду, вырывалась из рук воинов и пыталась, как декабристка, разделить участь мужа пополам с ним. Несмотря на тычки и уколы, Хуан оставался на месте.

Все же стойкость молодого манирока покорила вождя, он только сказал ему:

– Помни, юноша, лишь немногие масоку не польстятся на твою жизнь – она в твоих руках; лишь немногие масоку не соблазнятся на твою жену – береги её честь.

Хуан узрел в этих словах новую угрозу, он снова испугался, не заставил себя долго уговаривать, и бросился бежать изо всех сил. Все поверили, что он покидает остров Кали-Кали. Но едва он пробежал сотню метров к морю, как до всех донеслись его рыдания и стоны:

– Лучше убейте меня.

Этот акт отчаяния окончательно сломил даже жестоких дикарей, и они отступились от него.

Хуана, Хуанита и я стояли вместе. Показался Хуан.

Хуана упала на оба колена и, протянув вперед руки, воскликнула одно только слово: “Хуан!”, но в этом слове сказалось всё, – и счастье и все муки её души.

– Папа идет сюда! Смотрите, как он спешит! – затарахтела малышка Хуанита.

Мы мигом сорвались с ног и побежали ему навстречу.

Хуан для проявления чувств почему-то первым выбрал меня.

– Капитана!

– Хуан!

С этими словами мы обнялись, и долго стояли так. Неизъяснимое мужское чувство братства наполняло наши души – и это было весьма примечательно.

Я отстранился.

– И кому ты обязан спасением, как не своей ли милой, доброй и храброй Хуане? – Я показал на неё.

Только сейчас они счастливые упали в объятия друг друга.

 

 

 

 

ГЛАВА 23. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНЫ

 

– Ка-ра-и-ба-га опять строит козни. – Место обитания бога Дуссонго и его жены найдено. – Хуана проходит испытание инквизиции. – Равнодушие вождя. – Шаман подвергся допросу. – Отравленное мясо. – Виртуальная помощь Григория Распутина. – Освобождение Хуаны. – Ка-ра-и-ба-га – большой артист.

 

 

Не зря говорится: “нет предела беспределу”. Шаман продолжал изводить семейство Хуана под корень поодиночке. На этот раз предметом его пристального внимания стала Хуана.

Утро началось с происшествия.

– Капитана! – вскричал вдруг Хуан, подбегая ко мне. – Хуаны нет! Её, наверное, похитили негодяи! Я не могу сидеть сложа руки и ждать. Господин, я хочу сейчас же начать действовать! Я должен вернуть жену! Подумать только, мою жену, мою милую Хуану, похитили! Я должен обыскать весь остров и вступить в бой со всеми этими разбойниками – я все-таки спасу её!

– С чего ты придумал это?

Хуан завыл натуральным образом:

– Уже солнце село, а её нет; уже темно стало, а она всё не приходит; уже утро – я зову её, а она не отзывается!

Я был тронут неприятным известием.

– Ты идешь один? – спросил я.

– Да! – ответил он удивленно.

– Возьми с собой кого-нибудь, – предложил я.

Хуан был настроен решительно.

– Оставь, Капитана! Не впервые мне идти одному по лесу.

– Леопардов ты не боишься, но там могут попасться…

– Есть более скверная опасность, чем хищные звери?

– Да, это нехорошие люди.

– Мне нужно обязательно найти Хуану!

– Успокойся, Хуан! – сказал я. – Может быть, она и сама вернется, объявится вскоре. Вероятно, заблудилась в лесу. Ещё не поздно, найдется.

– Господин! – вскричал Хуан. – Ты хочешь только утешить меня. Ты сам отлично знаешь, что Хуану похитили. О, проклятые мерзавцы! Как обращаются с ней эти дикари? Чего только не придется вынести бедняжке! О, Хуана, милая Хуана!

– Если хочешь, вместе поищем, – предложил я.

Мы отошли на достаточное расстояние, когда Хуан неожиданно остановился у большого развесистого дерева, росшего среди зеленой лужайки, невдалеке от берега. И замешкался, ища что-то на себе. Он снял с головы перья и сложил своё украшение у подножия дерева, шепча какие-то слова, которые я не понимал, но по губам уловил имя Хуаны. Вероятно, дерево это считалось священным.

– Здесь одно из мест обитания бога Дуссонго, – объяснил Хуан.

Штаб-квартира бога – это интересно! Я терпеливо ждал, когда Хуан исполнит свой несложный религиозный обряд.

– Ну, вот, подношения принесены! – сказал я. – Бог твой умилостивлен, ветер для нас благоприятен, и теперь, я полагаю, к вечеру мы найдем Хуану.

– Нам следует ещё умилостивить его жену! – сказал надтреснутым голосом Хуан. – Но нам дать нечего.

Печалью сквозило в его существе.

Я подал воздушный шарик, потому что ничего другого у меня не было. Лицо туземца озарилось счастьем, а ладонь тут же захлопнулась на моей с благодарностью.

– О, бог Дуссонго! И твоя любимая жена! Примите от нас приношение! – Хуан воздел руки. – Пусть наша пирога плывет легко, свободно и быстро! Дай нам хороший урожай батата! А мне найдите мою ненаглядную жену Хуану!

Я недоумевал, когда увидел лежащее буф-буф поверх перьев. При этом лицо юноши было так серьезно, так торжественно, что я невольно удержался от улыбки.

В поисках Хуаны мы не преуспели, и пришлось к вечеру вернуться.

Всё ближе раздавались громкие голоса и возбужденные крики. Это Ка-ра-и-ба-га вел шествие к вождю. Было с десяток человек из числа воинов, все разряженные по-праздничному и вооруженные копьями и луками. Они вели к вождю молоденькую перехваченную веревкой за шею девушку, и руки у неё были перетянуты. Каково же было изумление на моем лице, когда при приближении я узнал Хуану.

При виде её я и Хуан в один голос воскликнули:

– Хуана!

Ее большие чёрные глаза выражали беспредельный страх и ужас, а крупные рубцы с кровоподтеками, видневшиеся на спине и на лбу, свидетельствовали о том, что она совсем недавно была жестоко бита.

Я смотрел на неё с глубоким состраданием. Какое страшное преступление должно было совершить это милое создание, чтобы оказаться в лапах шамана? Во всяком случае, я теперь мог узнать хоть что-нибудь об ужасной участи, постигшей её.

Хуан подкрался ко мне и шепнул что-то на ухо. Пришлось охладить его пыл.

– Знаю, Хуан, знаю! – сказал я своему верному слуге. – Посмотрим, что можно будет сделать для неё. А пока молчи и оставайся спокоен, предоставь мне решать всё за тебя.

– Что привело вас ко мне? – встречая делегацию, спросил вождь у шамана.

– Мы доставили к тебе Хуану, чтобы ты произнес над ней свой приговор! – отвечал Ка-ра-и-ба-га, скаля зубы.

– Что же вы ставите ей в вину? – снова спросил вождь.

– Она колдунья! – хором воскликнули все обвинители. – Демон Высшего Духа воплотился в неё и издевается через неё над нашим народом. Хуана злым глазом привораживает, умеет отравлять пищу, портить людей и скот!

– Полюбуйтесь, как эта змея, Хуана, раздувает шею и щеки и грозит ядовитыми зубами! – кричал Ка-ра-и-ба-га. – Надо обхватить веревкой у самой головы и оторвать ей мерзкий язык!

Это было страшное обвинение. Ни крокодилы, ни леопарды так не наводили ужас на племя, как ведьмы. Вера в ведовство существует по всей земле и почти повсеместно за это определяется смертная казнь. История нам доносит, что суд над колдуньями так же распространен в наши дни, как некогда популярен был в древности, раньше, чем в средние века. Суеверие смешивается с местью, садизмом и является прекрасным средством для кого-то избавляться раз и навсегда от нежелательных для них личностей и вместе с тем дает тайным врагам вернейшее средство свести счеты с соперниками, а зрелище от ток-шоу с казнью можно получить необыкновенной силы.

– Что ж, Хуана заслуживает смерти! – небрежно произнес вождь и сделал знак рукой, что суд закончен.

Хуан испустил отчаянный крик и упал на землю вниз лицом, скребя землю ногтями.

Это был рекорд в истории юриспруденции – весь разбор дела уложился в какую-то минуту. Суда, короче этого, я никогда не видел и не предполагал, что такой возможен.

– На этом отвратительном судилище я вижу только одно настоящее человеческое существо, – всё что мог и как мог, говорил я Хуану, успокаивая его. – Это твоя жена Хуана! Все остальные являются дикими зверями.

– Отвратительнее, чем леопарды и гиены? – спросил он.

– Да, – ответил я.

Перед нами страдала Хуана. Её трудно было узнать ещё и по страшному, уродливому разрыву кожи, пересекавшему весь лоб.

Она распростерлась передо мной в половину своего роста на земле и осталась в этой приниженной позе.

Вождь знаком позволил мне поднять её.

– Хуана, – приказал я, – встань и отвечай мне. Твое поведение не вызывает одобрения среди народа масоку. Расскажи, как ты одним глазом заглядываешь в одну хижину, а другим в другую? Нехорошо подсматриваешь, что там делается, оставляя после себя хозяевам смерть. Объясни, сколько раз предвещала несчастье, насылала голод?

Пленница повиновалась только отчасти и отвечала, стоя на коленях:

– Капитана, ты уже спас Хуана от смерти, освободи же и меня от страданий, которых я не в силах больше переносить!

На её просьбу ответил шаман:

– Когда ты умрешь, никто не будет скорбеть и проливать слёзы по тебе!

– Хуана, ты в самом деле возмутительница спокойствия! – всем, чем мог, я успокоил ее, и повторил вопрос: – Ты точно вызываешь бури, землетрясения, несешь племени напасти и смерти?

Раздались возмущенные крики:

– Вот у Вай-нуми курица не стала нести! У Кам-лой-ки околела свинья! Мау-то пошла в лес и пропала! На Най-тило упал с пальмы кокос…

– Я ни в чем не считаю себя виноватой! – в рыданиях отвечала Хуана.

Во мне закипало чувство несправедливости.

– Уважаемый вождь, какие есть доказательства? – вмешался я, хмуря брови.

Ка-ра-и-ба-га был вне себя, что я сую нос не в свое дело.

– О, мы имеем на её гнусности много подтверждений в моём народе! – громко объявил он.

– Предоставьте мне эти свидетельства! – твердо затребовал я.

– У меня дождь залил урожай, ветром снесло крышу, о пропаже кур я уж и не говорю, леопард загубил два поросенка, мать моя умерла быстрой смертью! – стремительно произнес шаман.

– И все это случилось разом, в один день, – насмешливо спросил я.

Ка-ра-и-ба-га смешался.

– Нет.

– В течение одной недели? – продолжал я.

– Нет, не в одну неделю! – отозвался он, очевидно, весьма раздраженный затяжкой дела.

– Ну, так в течение месяца? – допытывался я.

Шаман молчал.

– Отвечай же, Ка-ра-и-ба-га! Значит, в течение года?

– Да, пожалуй, это так.

Я продолжал допрашивать.

– Ну, а твоя мать? Я знал её – милая старушка. Каких лет она была? Вероятно, самых преклонных, не так ли?

За него ответили:

– Да, да, она была уж очень стара, слаба и дряхла – дальше некуда, дышала на ладан.

– А с курами – какая картина?

– Около дюжины их пропало, – ответил Ка-ра-и-ба-га.

– А по времени?

– За месяц.

– Сердечный друг! – насмешливо воскликнул я шаману. – Это естественный падеж. В течение месяца зачастую гибнет гораздо больше дюжины кур на птичьем дворе. И леопарду все равно, на кого нападать. А старые люди имеют склонность нежданно-негаданно уходить из жизни.

Неожиданно отовсюду я получил поддержку от населения.

– Надо крепче делать загоны! – завопили туземцы.

– А по ночам греметь трещотками, бить в тамы и кричать “Держи вора!”

– Куда только смотрит наша уважаемая верхушка племени!

Я немного удивился, так не скажешь сразу с жару, с пылу, без подготовки. Не благодаря ли мне язык туземцев развился, обогатился, оказался не по их уму живым, насыщенным, осовремененным, в какой-то мере, не побоюсь так сказать, великим и могучим? Это, как оказалось, было простой критикой в адрес местной администрации, потому что тут же раздались новые возмущенные голоса, направленные на Хуану:

– Она собирает яйца крокодилов, закапывает их в горячий песок и дает вылупиться. В маленьком пруду, вырытом в лесу и обнесенном забором, она заботливо ухаживает за ними.

– И ест их вместе с Хуаном! Говорит, что крокодилы очень вкусны!

– Это она научилась у наших злейших врагов – манирока!

– Но Хуан не стал колдуном.

– Скоро станет! Она уж точно – колдунья!

Слова эти подействовали на Хуана угнетающим образом; голова его опустилась на грудь, и он остался неподвижно стоять в таком положении.

Мне пришлось снова обратиться к толпе.

– Почему же, скажите мне! Почему вы обвиняете её.

– Мы полагаем, что она колдунья, потому что она не такая, как все другие девушки.

– Почему она не как все?

– Она очень красивая! Все колдуньи – красавицы, а значит, привлекательные и соблазнительные. Мужчины теряют головы, ломают свои жизни, что неспроста, а потому это вызывает подозрение.

Я не знал, какой бы еще вопрос в защиту задать. Конечно, Хуана отличается от других женщин, а как иначе? Я понял, что проиграл словесную дискуссию по всем статьям – двух одинаковых жемчужин невозможно найти, а девушек еще труднее, даже среди близнецов, даже среди красивых и некрасивых девушек. Итак, это был мой подступающий крах, и я уже видел довольное лицо Ка-ра-и-ба-ги, который оказывал давление на вождя словами:

– Хуана достойна смерти. Надо наказать её не тайно, а всенародно, по старому проверенному обычаю на виду у всего племени, применив к ней тяжкие испытания, как хочет того Высший Дух, иначе он грозит племени масоку всевозможными карами!

Тут даже Хуан с немой покорностью поддался суеверному страху и внутренне сжался, свыкаясь с мыслью, что Хуана пропала для него, что она колдунья. Он стоял молча, неподвижно, не удостаивая Хуану ни единым взглядом. Вероятно, и он верил тому, что она не такая, как это соответствовало его верованиям и убеждениям, входило, так сказать, в генетическую программу его первобытного мироощущения, населявшего всё сущее духами и нечистью, и приписывавшего вокруг случившееся и происходящее чьему-то таинственному злому влиянию.

Следовательно, надо менять тактику. Я приободрился – легче всего доказать обратное, что Хуана такая, как все! Я ухватился за эту мысль. Почему надо отрицать то, что было так очевидно? Девушка как девушка, не лучше не хуже других. Две руки, две ноги, одна голова. Просто надо доказать то, что не требует доказательств. Трудная, но разрешимая задача.

Я задал главный вопрос:

– Вы настаиваете, что Хуана колдунья:

– Да! – в глазах туземцев стоял гнев.

– Почему?

– Она ещё и очень коварна, и начала колдовство с Хуана. От этого он бродит будто помешанный, слушает только её, выполняет все её прихоти. Привязался к ней, как репей, и не отходит ни на шаг от неё.

– Тогда прикажем ей не приближаться к Хуану.

– Уже поздно! Вся злоба и дьявольская сила воплотились в ней и вот-вот перейдут к Хуану.

И Хуан молчал, стоял оцепенело в своей неподвижной позе и не двигался ни одним мускулом. А я, хоть и не в силах терпеть омерзительное зрелище и принимать в нем участие, продолжал смело смотреть на дикарей и спрашивать.

– Ведьма, занимающаяся колдовством, в основном пакостлива к людям, так? – напомнил я.

– Мошенница! Мерзавка! Разбойница! Хуана знает о многих своих злодеяниях, поэтому ей сказать в свою защиту нечего! – раздались возбуждённые голоса.

– Но Хуана добрая, а не злая. Значит, не может быть колдуньей?

– Не поверим! Как это не творит зла? Война с манирока – разве не ее рук дело.

Я прикусил язык. Было бы слишком неблагоразумно резко восставать против укоренившихся обычаев у масоку и оскорблять их чувства, доверие и расположение ко мне которых были в настоящее время особенно ценны. Ведь нельзя ввести в народ чужую культуру и другие нравы сразу, одним махом. Моя великая роль в их общественном развитии ещё ждет своего объяснения, но это когда над масоку взойдет заря настоящей человеческой справедливости под яркими лучами новой цивилизации.

А пока Ка-ра-и-ба-га дал распоряжение.

Принесли блюдо с дымящимся мясом, обложенным корой ядовитого дерева. Колдунье предстояло мясо прилюдно съесть. Если она после опробования оставалась здорова, то это было доказательством её невиновности, если же яд начинал на неё действовать, то, не дожидаясь конца его действия, несчастную добивали самым жестоким образом.

Во времена инквизиции было наоборот. Колдуний топили, если они не тонули, это было доказательством их нечистой силы.

Я старался ободряющими взглядами утешить девушку и лихорадочно изыскивал в уме какой-либо способ к спасению, тем более времени было в обрез, так как сам суд над колдуньями и установленные испытания над ними были всегда жестоки, предельно нормированы, строго определены, и обойти их было невозможно.

Мрачно и угрюмо, за некоторым исключением, смотрели все лица, только глаза Ка-ра-и-ба-ги горели злобным огнем самодовольства и злорадства, потому что ему все-таки удалось поставить бедную Хуану на край гибели.

Бедняжке освободили руки.

Против каждого яда есть свое противоядие! Я вспомнил про неудачное отравление Григория Распутина цианистым калием, который был заложен в его любимый торт. Тогда сладость нейтрализовала яд.

Вот что, значит, знать всемирную историю!

Я воспрянул духом, несколько мгновений и в голове созрел смелый план спасения девушки. План был плодом не глупости, не наития, а определенных знаний. Надо принять противоядие раньше, чем яд окажет своё смертоносное действие. Я достал из кармана кусок тростникового сахара и дал девушке. Хуана давно не ела, и этот грамм на двести кусок, пока подносили мясо, оказался почти весь в её желудке. Как только выдержали её зубы, разгрызающие стеклянный монолит?

– Ешь досыта, дитя мое! – ласково сказал вождь, подавая блюдо. Он щелкал от удовольствия языком. – Славное жаркое у нас сегодня на ужин!

Вероятно, очень проголодавшаяся, Хуана не заставила долго упрашивать себя. Все масоку с ужасом смотрели на неё. Не обращая внимания ни на кого, продолжая хрумкать ещё остаток сахара, она протянула свои быстрые чёрные руки к лакомому блюду. В один миг ловкие миниатюрные пальчики ухватили солидный кусок мяса, а белые зубки рвали и терзали его, как будто это был обыкновенный банан.

– Кушай же, кушай на здоровье, дитя мое! – подбадривал её Нь-ян-нуй.

Хуан крепко схватил меня за руку и шепнул:

– Моя любимая Хуана умирает!

Ка-ра-и-ба-га взглянул на него.

– Она умирает, она должна умереть, в её крови течет яд!

Вождь подтвердил:

– Последняя, действительно, уже бьется в предсмертных судорогах, с белой пеной у рта…

Страх и ужас охватили бедных суеверных масоку, когда вождь второй кусок бросил собаке, и она тут же околела, между тем как Хуана без последствий продолжала рвать зубами мясо.

– Да ведь она жива! – ропот удивления пронесся в толпе.

– Нет, она умирает! – часть туземцев верила и не верила в невозможное.

Глаза мои осветились торжеством победы, как и у Хуана, и у многих других неравнодушных туземцев. Я пристально уставился в лицо Ка-ра-и-ба-ги, наслаждаясь смущением этого негодяя, который уже сообразил, что перед белым человеком ему не добиться своего. Ход судебного процесса оказался не на его стороне, и зародившаяся частица совести уже не давала ему покоя, он нутром чувствовал, что оклеветал Хуану, и то, что масоку клеветников не жалуют, жестоко карают, что судьба их недолговечна.

Вождь подал кусок мяса шаману. Я вспомнил наше выражение “доносчику первый кнут”. Наступила необыкновенная тишина, которой недовольны были, скорее всего, только вороны, поднявшие гвалт. Ка-ра-и-ба-га лишь мгновение проявлял нерешительность, затем его острое лицо с рычанием вгрызлось в кусок.

И все увидели, как он упал на землю, забившись в страшных конвульсиях с пеной из рта.

– Бог Дуссонго покарал его! – сказал Нь-ян-нуй.

Предсмертная агония кончилась, и шаман затих. Вокруг раздался ропот одобрения.

– Развяжите Хуану! – приказал я.

Воины беспрекословно повиновались, хотя и покачивали недоуменно головами. Хуана же устремила на меня свои большие уже не испуганные глаза. Я прочел в них искреннюю признательность.

А ещё через несколько секунд я и Хуан, освещаемые слабым светом луны, протянули друг другу руки.

Сколько мужского чувства и братства было в этом искреннем, взаимном рукопожатии, сколько бесконечной благодарности с одной, сколько искренней радости с другой стороны!

Все стали расходиться, оставив труп шамана посередине площади. Я перевернул его лицом вверх и увидел открытые глаза – живые и подвижные. И тут Ка-ра-и-ба-га встал и процедил мне злобным хохотом:

– Все масоку, как один все разом, возмутятся против тебя, и ты станешь лесным человеком. Только в горах и ущельях сможешь ты влачить свое жалкое существование, подобно друзьям твоим, проклятым гиенам и обезьянам! А когда истощатся твои запасы, когда ты израсходуешь свои буф-буф и карассо, тогда, Капитана, я заморю тебя голодом. Я буду морить до тех пор, пока ты не спустишься вниз, чтобы вымолить кусок батата. И когда ты попадешь мне в руки, придётся тебе признаться, что я сильнее, и ты добровольно примешь от меня милость или кару…

Я вспомнил, что шаман сотворил из слюны пену раньше, чем прикоснулся к мясу, и только тогда забился в судорогах. Падучая была исполнена выше похвал. Но это, как говорится, прошло мимо внимания непросвещенных туземцев. Ка-ра-и-ба-ге надо было отдать должное – в нём сказался артист необыкновенной силы, сумевшего отключить себя раньше, чем яд бы поступил в кровь.

Подбежала еще собака, проглотила кусок мяса шамана и тут же испустила дух.

Шаман ещё говорил, я плохо его слушал, я радовался в душе, что этот день кончается так радостно и счастливо. Все стороны оказались при своих интересах, остались живы. А везучая Хуана? Как сияет её личико ясным закатным спокойствием, когда она, теперь, под вечер, стоит с Хуаном и Хуанитой на берегу, и с горячей благодарностью говорит слова, направленные мне, своему спасителю.

В промежутке между сегодняшним утром и вечером столько успела она испытать мук, сколько видела за свою жизнь солнца и бурь!

 

 

 

 

ГЛАВА 24. ОСТРОВ ТАЛИ-ТАЛИ

 

– Мое похищение. – Красивый островок Тали-Тали. – Раб на водозаборном устройстве. – На столбе смерти. – Вождица племени манирока Сагвора упивается моим обескураженным видом. – На седьмом небе от счастья. – Сепе! Сепе! – Все тридцать три удовольствия! – Еще четыре жены, как из рога изобилия.

 

 

Я имел весьма обстоятельный разговор с Хуаном.

– Ты – манирока? – спросил я.

– Да, я родился на острове Тали-Тали в племени манирока, – ответил он.

– Долго ли туда плыть?

– Как быстро добраться до той горы. – Он показал на самую высокую вершину, которая сегодня была хорошо видна. – Это усиленной ходьбой не дойти немного до луны.

Я прикинул в уме, что расстояние до горы всегда скрадывается в глазах в сторону уменьшения, что она на самом деле в двадцати пяти километрах, а это около шести часов пути. Поскольку самого острова Тали-Тали не было в зоне видимости, плаванье туда было обременительно.

В принципе, я даже загорелся желанием побывать на острове Тали-Тали в гостях.

– Поплывем к манирока! – я высказал Хуану смелую мысль.

Но он изменился в лице.

– Они люди скверные к народу масоку!

– Почему они плохие?

Его ответ выразился в нескольких сумбурных словах:

– Капитана, нет, нельзя, о боже, они убьют тебя!

Я пообещал ему, что со мной ничего не случится. Но он стоял на своём:

– Нет, тебе нельзя, убьют, освежуют, съедят, Капитана один, а их много!

Два дня бился я с Хуаном таким образом и всё-таки не уломал его. Последнюю фразу он сказал испуганно:

– Там боги другие! Не твои, не масоку, не наши боги!

Но моё знакомство с островом Тали-Тали произошло помимо моей воли.

Я делал разминку на берегу, когда брызнули светящиеся точки из глаз и в них поплыли кроваво-красные пятна, затем всё померкло.

Я открыл глаза с головной болью, когда пирога, усердно подгоняемая незнакомыми гребцами с султанами на головах, подплывала к неизвестному острову. Я долго не мог понять, как я попал в пирогу и вообще где я нахожусь. Я не чувствовал другой боли, кроме странного тупого ощущения в голове. Мне трудно было собрать мысли в единое целое и привести их в порядок, но несколько глотков из кокоса, поданного услужливым туземцем, придали мне силы. Дул ровный ветер, временами порывами. Я осмотрелся и мне стало понятно. “Вот и я, наконец, стал жертвой набега! – унылые мысли копошились в моей голове. – Манирока похитили меня. Неужели, – терялся я, – с примитивной целью рабства или каннибализма?”

Несколько пирог выплыло нам навстречу. Через час мы были у берега. Красивый остров с густой растительностью и выделяющейся на её фоне группой кокосовых пальм, а далее виднелись высокие горные вершины. Туземцы, разукрашенные цветами и листьями, толпой шли вдоль берега, распевая песни, в которые часто вплеталось имя Сепе. Когда пирога врезалась в песок, я был мигом подхвачен десятками рук и вытащен на пологий берег, а затем на плечах сопровожден в деревню. По пути я наблюдал, как обсасывались человеческие руки и ноги туземцами. “И здесь каннибалы!” Это привело меня в шок. Пришел я в себя в деревне. После нескольких перерешений, как поступить со мной, свита остановилась возле ручья, на котором стояло водозаборное устройство. Облезлый ослик ходил по кругу и вращал ворот. Обычно, чтобы животное ничем не отвлекалось и смотрело только под ноги, на глаза его одевали шоры – плотные кусочки кожи. Похоже, этот был ослеплен, так как был без шор. Ослика отвязали от палки, другой конец которой был прикреплен к вороту, и привязали меня. На моей голове оказался колпак, закрывший мне белый свет. После пары пинков мне придали направление вращения ворота, и я понял, что я в результате похищения в рабстве, что стал вечным двигателем для перекачки воды. Вдобавок стоял человек, который видя мою нерасторопность, подгонял в спину ударами палки. Успокаивало то, что меня не ждут галеры и каменоломни, и не сразу съедят. Мне представилось, как я на протяжении долгих часов, изо дня в день, буду бродить безропотным животным по одному и тому же кругу, толкая одну и ту же палку под неумолчное журчание бегущей воды. Ко всем бедам я стал ждать момента, когда меня ослепят.

Как раб, я был находкой для владельцев, являя собой безупречный инструмент своим развитым телосложением. Но надолго ли меня хватит – на год-два? Первые мучительные пять часов тянулись долго как целая жизнь.

Через три дня из каких-то соображений мою судьбу переиграли, и я оказался больно притянут к столбу смерти. Этот столб немногим отличался от подобного у масоку. Такая же гирлянда из человеческих черепов, те же грудные клетки скелетов вокруг! Но высокий столб у манирока был не менее мерзопакостным, он тоже блестел от свежей крови, медвежья голова на острие скалилась отвратительно, довольно и сыто, а подвязанное к столбу ловкими руками улыбчивых женщин сердце было еще теплым. Я всё думал о моём месте на жертвенном столбе, и мне казалось, что сердце за спиной бьется.

На большом дереве, к которому притулился мой столб, раздавался душераздирающий, пронзительный, надсмехающийся крик зеленобрюхого какаду. Он соперничал с самим громом.

А пристальное внимание ко мне одной девушки лет двадцати пяти! Вот что больше всего поразило меня.

О, старая знакомая с надменным взглядом в глазах! Та самая, которую я спас когда-то от смерти! Я вспомнил съеденного вождя Муари и её, как следующую кандидатку.

– Сагвора! Сагвора! – кричали ей, как бы подталкивая её к какому-то своеобразному мероприятию.

Не насытившись зрелищем моей беспомощности, взмахом руки она привела в действие все тамы, с оглушающим треском ударившие по моим ушам. Это музыкальное вступление было ее половинчатое решение, на этом она не остановилась, и взмахом второй руки привела в движение воинов. С копьями тремя ровными шеренгами по восемь человек они исполняли замысловатый танец с выпадами и всё ближе подступали ко мне. Теперь можно было ясно различить их отталкивающие, грубые физиономии, а наконечники копий уже касались моего тела. Трудно было ожидать от упивавшейся моими мучениями Сагворы чего-то смягчающего и сострадательного.

Значит, конец моим злоключениям? Из-за чего суета? За какие прегрешения? От собственной беспечности или безумия дикарей? Я не заметил их озабоченности, а только радость и кровожадность. Я тешил себя надеждой, рассчитывая на снисхождение Сагворы в силу нашего знакомства, что пора ей отдавать старый должок за свое спасение. Но она не торопилась дать мне свободу.

И вот что сделал страх в минуту приближающейся смерти – я взмолился не к своему, а чужому богу:

– Услышь мои молитвы, о, Дуссонго!

И весьма громко эти слова произнес.

Но грохот тамов был сильнее вырвавшегося крика и моих стенаний.

Дирижером всей какофонии была эта самая Сагвора, местная вождица и воительница.

Не может быть, чтобы она не узнала меня! Но она равнодушно обозревала мои корчи. В душе я метал громы и молнии на несправедливость, моя рвущаяся наружу ненависть к манирока перекинулась уже на Сагвору, я желал подрезать ей крылышки, укоротить ей коготки и надломить клювик. Я перебирал варианты мщения, на исполнение которых теперь нельзя было рассчитывать, но вероятность не была исключена. Я не мог простирать руки к небу, но мои губы говорили: – О, Дуссонго, наполни мою душу возмущением и злобностью, освободи мне руки, избавь от жалости! Дай возможность лицезреть мщение! О, что бы я с Сагворой сотворил?! Если она садистка, позволь поступить с ней, как садист с садисткой, только так!

Зачем я тогда помог ей бежать? Было единственное утешение, льстило, что всё равно приятно быть автором даже мысленно приведенных в исполнение приговоров.

Постепенно музыка упорядочилась и стала более ритмичной. Туземцы уже могли под неё делать правильные, осмысленные движения. Манипуляции копьями в мою сторону приобретали всё более увесистый, угрожающий, болезненный характер.

“Кончено со мной! Плакали мои жены!” – почему-то именно сейчас вдруг о них навернулись на глазах сентиментальные слезы. Кто бы мог быть ближе мне кроме их в этот час? Я свыкался с этой мыслью. Теперь воспоминания и подведение итогов своего недолгого века занимало всё моё эклектическое мозговое пространство. До сих пор я довольно искусно лавировал по капризам жизненного моря, но, видимо, оказался безмерно утомленным и обессиленным. Так мне и надо за самоуверенность, самонадеянность и самоуспокоенность. Я подбивал результаты: я добился многих поразительных успехов на этой дикой земле, но и сокрушаться было от чего. Я сострадал бедной расе масоку, я не загружал её высокими технологиями, даже при наличии практически полезных подарков в виде воздушных шариков, иголок, ниток и пуговиц. Я не продвинулся ни на шаг в новациях, потому что боялся нанести травму их слабому, эволюционно неразвитому мозгу. Я бы мог всё. Мне представлялось, и мыслями я бежал вперёд, что мог бы неорганизованную толпу перевести через дорогу, кишащей злобными автомобильными монстрами. Но не воплотил в жизнь планируемое. Этим я был противен сам себе, а, следовательно, и поделом мне. Я выбрал фарисейский способ существования для себя, как оказалось, никуда не годный. И указал фальшивый путь для туземцев в никуда. Как говорится, я зарывался в землю, построив бункер, но откуда не совершал партизанские рейды.

Слишком дорого давались мне последние минуты жизни. Каждая секунда могла стать роковой, и я зажмурил глаза. Будь что будет! Измываться и потешаться было в крови Сагворы, и ее судилище надо мной продолжалось вот уже три часа, и конца как будто процессу не было видно.

Видимо, туземцы отшумели своё – они порядком устали, и музыка давалась им с трудом, выразившейся разнобоем в звуках.

– О, Сагвора, белый человек не чёрный! – Нетерпеливые голоса туземцев звучали всё резче и требовательнее к ней. – Почему мы ещё видим белого человека живым, почему не съели его вкусное мясо?

– Сепе! Сепе! – сказала она, этими словами резко остудив соплеменников.

Несмотря на свой женский пол и молодость, Сагвора пребывала верховным вождем манирока, явление, которое я бы охарактеризовал как исторический виток развития с наложением трагедии на фарс с временным возвратом к матриархату. Видимо родственная связь с прежним вождём Муари и её приобретенный авторитет, побывавшего в плену человека, сослужили ей несомненную службу возвышения по иерархической лестнице. С видом повелительницы, которой все должны повиноваться, она прекратила мои мучения первым же требованием – это был олицетворивший амнистию решительный знак рукой.

Картинка происходящего в моих глазах остановилась в мгновение ока, застав туземцев в их неожиданных изумленных позах от нелепого и несвоевременного по их понятиям приказа. Я еще не догадывался, что не жалость к будущей моей смерти была тому причиной.

Моё снятие со столба Сагвора (Луна, затмевающая солнце) сопроводила шагом навстречу с распростертыми руками.

– Белый человек, вот мы и встретились снова!

Я был злой, и она оценила это.

– Извини, что мы доставили тебе много хлопот и мучений, и что тебе первым делом не было оказано радушие. Но теперь ты наш самый дорогой гость на празднике “Аббб”! – сказала она.

Я весь кипел негодованием от ненависти к Сагворе, но если в первую минуту я готов был её убить, то далее, всё более успокаиваясь и остывая, я уже не мог бы руку на неё поднять.

Туземцы повалились мне в ноги.

– Сепе! Сепе!

Я удивился, что все почему-то называли меня Сепе.

– Я не Сепе, я Капитана! – бил я себя в грудь.

– Ты Сепе!

Сепе так Сепе, мне было всё равно, лишь бы моей жизни ничего не угрожало.

– Я хочу пить! – выразил я вождице немедленное желание.

– Конечно, конечно, как скажешь, ты же наш самый почетный гость!

Мне тут же принесли напитков.

Я почувствовал сильное желание заснуть, так как в голове ещё ломило от удара.

– Я хочу спать! – выразил я второе своё желание.

– Сепе, мой народ манирока слишком полюбил тебя, и я тоже, чтобы отказать тебе в такой маленькой просьбе.

Луна уже освещала всю эту пеструю, своеобразную картину голубоватым зыбким неоном.

Меня привели к хижине.

– Вот твоё жилье, – показала Сагвора на прекрасное строение.

Хижина была просторной, украшенной мозаикой из косичек соломы и обставленной масками и деревянными изваяниями, как языческий храм. Я бросился на широкие нары, на которых могли бы возлежать ещё человек пять. Нары были с упругой подстилкой, и я мгновенно заснул мертвецким сном.

На следующий день я встал поздно, но относительно свежим, когда солнце уже стояло высоко, и с ощущением, что в постели мне не давали спать. Сдавалось мне, что мою постель кто-то грел женским теплом, и временами было от этого жарко. Видимо, тупое ощущение в голове от удара ещё не покинуло меня.

Я вышел из хижины и по взглядам туземцев почувствовал на себе их восхищение. Оказывается, пока я пребывал в сильном сне, меня раскрасили лучшие местные визажисты, надели самые красивые украшения имиджмейкеры.

Подошла Сагвора.

– Как спалось эту ночь? – спросила она.

– Великолепно! – Что я мог иное ответить “радушным” в скобках хозяевам?

– Что снилось нашему уважаемому гостю?

– Прекрасная девушка! – опять в шутку ответил я.

– Белая? – спросила она.

Уж очень сон был наяву и каждую секунду всплывали новые подробности. И я ответил, вспоминая наморщив лоб, после некоторого раздумья:

– Не то чтобы чёрная, но и не белая! Скорее чёрная, чем белая.

Видимо, эта девушка была мною собирательный образ.

– У тебя с ней было хорошо?

– Она взяла от меня всё, что хотела, и даже больше! – признался я.

Сагвора как-то зарделась, и её чёрная кожа – мне не показалось – покраснела.

– Сегодня была как никогда красивая лунная ночь! – уклончиво сказала она.

– Давно в своей жизни я не смотрел настоящие сны с русалками с ногами! – удивился я силе и отчетливости последнего.

– Пора познакомиться с народом манирока, – предложила Сагвора, что было в моих желаниях и познавательных планах тоже.

С процессией я двинулся по улице деревни. Жители выходили из хижин, чтобы поклониться мне как идолу, при этом совали в руки детей, чтобы я порезвился с ними под одобрительные возгласы матерей и отцов. И я маленьких подбрасывал в воздух и ловил, а со старшими перебрасывался кокосовыми орехами. Больные так и липли к моей коже с желанием прикоснуться и оздоровиться.

Я был доволен, что попал в утопическое общество, в котором мне не надо теперь терпеть вакханалии и бороться за свою жизнь. Как будто мне послали благоденствие, словно со мной не происходило ничего из ряда вон выходящего, словно так и надо. Все туземцы были доброжелательны, и не было личных врагов, как в племени масоку на острове Кали-Кали. Вот бы так происходило всегда, пока за мной не придет корабль.

Я благодарил судьбу, что впервые за последние годы спокойствие и душевное равновесие, наконец-то, не оставляли меня. Мне позволялось всё, что заблагорассудится, выполнялись любые мои прихоти. Всё это время я чего-нибудь желал, и соответственно мой каприз исполнялся немедленно, и я непрерывно давал распоряжения принести то или это, пил и жевал. О, шведский стол! Мне постоянно напоминали, что пора есть, подносили новые яства, о которых впору было записывать рецепты. И я радовался жизни. Иногда в коротких промежутках между принятиями пищи ситуация становилась запредельной, когда омрачалась уже чрезмерным насыщением моего живота. Тогда я отмахивался рукой, отвергая еду, чем огорчал хозяев и вызывал в туземцах досаду. Похоже было на то, что они решили нагнать мой вес до предельной кондиции в сжатые сроки, и я на глазах раздался животом. И следующее, что мне ещё досаждало, так это большая свита. Туземцы обстоятельно ходили за мной по пятам, целой толпой сопровождая меня всюду, при этом всякий раз умильно встречая улыбкой мой взгляд, когда я глядел на кого-нибудь из них.

Далее свита прошествовала на аккуратно возделанные поля и направилась к группе работающих женщин и старших девочек. Они тут же собрались возле меня кучкой. Вождица выдернула из толпы одну из них; она была недурна собой эта девочка с миловидным личиком, лет четырнадцати-пятнадцати.

– Как тебе она нравится? – спросила Сагвора.

– Милашка! У вас все такие ладно скроенные? – пошутил я.

– А эти? – она выдернула ещё трёх молоденьких девушек.

– Нет слов, как хороши! – ответил комплиментом я.

Процессия вернулась в деревню, и я целый день принимал с дарами пищи ходоков, которые падали мне в ноги и произносили только моё имя “Сепе”. И катались в ногах до тех пор, пока я не принимался за трапезу и не заканчивал ее.

Я прекратил прием ходоков поздно ночью, потому что сон уже одолевал меня. В хижине я нашел наводящих марафет тех четырех славных девушек, на которых указывала Сагвора. И в этот раз я заснул быстро и мертвецки. Утром я несколько минут отходил от проникающего видения прекрасной незнакомки, задавшейся целью не давать мне спать. Приподнявшись, я обнаружил девушек спящими со мной, по две с каждого бока. Неопределенный их статус потребовал с моей стороны решительного объяснения от вождицы, и я начал искать ее глазами.

Утро началось, как и вчера, с работы “общественным деятелем”, и меня уже “лапали” очередные туземцы.

– Народ жаждет познакомиться с нашим гостем, – прокомментировала появившаяся Сагвора.

Первым делом я изобразил на лице глубочайшее недоумение по поводу оставшихся ночевать у меня девушек.

– Дорогая и уважаемая Сагвора! Я не нуждаюсь в прислуге, более того, я против навязчивого сервиса. Я выражаю свой решительный протест к превращению меня в иждивенца, я намерен обслуживать себя сам.

На что она ответила:

– Это не прислуга, это твои жены.

– Гмм!

Опять всё те же матримониальные намерения!

– Без меня меня женили и насильно принудили! – шуткой сквозь слезы взбунтовался я. – Мне не нужны жены! – я отрицательно замотал головой. – У меня они уже есть у масоку.

– Сколько?

– Три официальных и две пока без определенного статуса, в гражданском браке.

Сагвора грозно взглянула на меня.

– Манирока переплюнет масоку, мы даем четыре жены! Пока ты у нас здесь, мы не имеем права ущемлять тебя в гостеприимстве, как и ты, в свою очередь, не можешь пренебрегать законами нашего радушия и отказаться от жен, дабы не было разногласий! – это было произнесено твердо, не терпящим возражения голосом.

Своеобразное понимание услужения и услаждения гостям. Воины взмыли вверх копьями, а одно воткнулось возле моей ноги, наведя на меня страх.

Это был знак того, что на острове не шутят.

Действительно, как можно быть недовольным и нарушать законы гостеприимства, когда всё говорило, что я почетный и уважаемый гость! Только недоброжелатель не оценит настоящего хлебосольства!

Итак, дареному коню в зубы не смотрят. Четыре жены с моего молчаливого согласия стремительно ворвались в жизнь, отираясь в хижине, путаясь под ногами, хозяйничая в постели, втирая в мою кожу душистые масла и благовония, вгоняя меня в трепет и краску, и я ничего не мог поделать, не мог их прогнать, чтобы не прогневить заботливых хозяев.

В этот день к моей свите дополнительно присоединилась группа воинов из десяти человек. Они неотступно следовали за мной всюду, каждый раз настораживаясь и заступая мне дорогу, если видели непорядок и что я иду не туда куда нужно, выгоняли на свет, когда я желал уединиться, при этом ощетинивались копьями. Быть знаковой фигурой почетно, но хлопотно.

А я видел в этом ограничение моего жизненного пространства. Инициатива, конечно, интересная: превратить свиту в стражу, только для чего и кого бояться? Впереди процессии шли музыканты с флейтами и барабанами, извещая жителей других деревень о моем прохождении, чтобы они приготовились к торжественному воздаянию мне почестей.

Со мной почему-то не разговаривали, видимо опасались моего резкого несогласия с чем-то, или боялись не угодить в моих капризах мне и Сагворе.

При стечении народа вождица и представители местной знати исполняли обязанности хлебосольных хозяев – подавали мясо и вообще обслуживали меня как какого-нибудь принца голубых кровей. Чело моё украшал венок из злаков, браслеты из акульих и леопардовых зубов обвивали запястья и лодыжки. Чтобы на мне были всегда роскошные безделушки, следила сама Сагвора, постоянно подвязывавшая их, поправлявшая их сползание и чуть ли не сдувавшая с меня пылинки.

Манирока во всем были покруче масоку, что уж говорить о благорасположении ко мне, в дефиците которого я в последнее время находился на острове Кали-Кали, в котором разочаровался и подумывал туда не возвращаться, поскольку теперь стал VIP-персоной!

Вечерние сумерки под тропиками продолжаются, как известно, очень недолго, и ночь скоро опустила на землю свой темный, непроницаемый покров, полный таинственности.

 

 

 

 

ГЛАВА 25. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ БЕЛОГО ВОЖДЯ

 

– К утру уже было пять жен. – Усеченная пирамида. – Я – вождь манирока! – Низложение Сагворы. – Сагвора на столбе смерти. – Я проявляю настойчивость и хладнокровие. – Для меня не существует табу. – Низложение белого вождя. – Роковая рокировка.

 

 

Общественной работой заниматься нелегко – она забирает даже больше сил, чем просто работа. Сонливость всё еще не покидала меня. Следующая ночь была исключительно темной и опять же, вперемежку, беспокойной и приятной, и я решил окончательно объясниться с Сагворой. Я был против недомолвок. Утром, когда солнечные лучи свободно проникают сквозь щели, я обнаружил её прильнувшую с левого бока и с любопытством прислушивающуюся к пульсации моего сердца.

Кошмар! Ложился – было четыре девушки!

Что делать? Гнать её в три шеи?

– А у тебя там внутри есть тук-тук! – заметила она моё шевеление.

– Ты что тут делаешь? – Этот вопрос был не выражением восторга.

– У тебя сердце не тук-тук, а тук-тук-тук! – промурлыкала она и даже не подняла головы.

– Как ты здесь оказалась?

Сагвора словно не слышала моё возмущение.

– Теперь я знаю, как бьётся твоё сердце, – продолжала она мурлыкать.

– Сагвора, надо ли расценивать твоё присутствие у меня под боком, как не нарушающее законы вашего племени? – удивленный, я высказал ей свой протест.

– Да, это так, – ответила она.

Я стал рассказывать:

– У нас на Севере, откуда я родом, у малых народностей есть обычай подкладывать гостю в постель жену или дочку. Я твой поступок объясняю подобным образом.

– Да, это так, – ответила она. – Ты же сам сказал: “Подкладывать гостю в постель жену или дочку”. В дочки и матери я не гожусь.

– Следовательно, ты… кто?

– Жена!

– Сразу жена?

– Да, теперь я твоя жена! Это сущая правда. На всю жизнь!

– А если ты мне не нравишься?

– Мы найдём тебе ещё жену.

– А если и эта?..

– Будешь брать жён до тех пор, пока не понравится, пока не скажешь “хватит”.

– И я не могу от тебя отказаться?

– Разве я дурнушка?

– Ты – просто настоящее чудовище!

– Я сделаю всё, чтобы ты не смог обмануть и отвергнуть меня, чтобы не смог не заметить во мне женщину, чтобы наслаждался мною.

– Можешь не стараться! – Я был возмущён её прямолинейностью до глубины души.

– Жаль тебя, у нас не принято перечить вождю! Ответ на твой вопрос таков: не можешь отказаться под страхом смерти. Так желает весь мой народ манирока.

Снова это оригинальное не писаное гостеприимство! Согласившись на четырех жен, надо соглашаться и на пять!

Опять же сама Сагвора в роли жены!?

Это было нечто, это было что-то! Это надо было переварить. Чем это обернется?

Она выскользнула из моих рук из постели первая, когда ещё остальные девушки продолжали нежиться.

– Запомни, – сказала она, – у тебя уже пять, а не четыре жены!

– Что я считать разучился? – обиделся я.

– Ошибиться легко! – Сагвора представила перед моими глазами пять пальцев.

– Пятая – это ты? – спросил я, показав на большой палец.

– Нет, я вот этот. – Она мне сунула под самый нос указательный.

По существу, она была права как женщина, устраивающая по жизни свою личную судьбу. Я занялся подсчётом – впервые количество моих жен перевалило некую трудно воспринимаемую величину, стало измеряться не единицами, а уже на порядок выше – двузначным числом.

Это же обуза, это такая головная боль, хоть и тешит самолюбие!

А, впрочем, мне нравился бесконечный приятный спектакль гостеприимства, поставленный режиссером и новой женой Сагворой, длящийся уже почти неделю.

– Ты наш самый дорогой, самый почетный гость! – не уставала постоянно напоминать она.

Как благовоспитанный человек я всегда подыгрывал, но, когда вокруг меня запели и заплясали, когда на меня стали навешивать гирлянды цветов, опутывать ими мои плечи и шею, что трудно было дышать, обложили яствами, сделав меня похожим на персонажа с картины Караваджо “Вакх”, мне это совсем не понравилось. Но даже этому я не воспротивился. Только сказал:

– Сагвора, ласки твои я оценил, и заботливость, но нельзя ли скромнее? Надо умерить эти показательные, эти показушные выступления перед всем народом.

– Нельзя. Но почему ты противишься? – изумилась она.

– Не люблю, знаешь ли, излишнюю помпезность.

– Праздник без тебя – не праздник.

– Но я не светский лев, я не публичный человек.

Сагвора туманно заметила:

– Ты не просто наш самый дорогой, самый почетный гость, ты – Сепе.

– А Сепе – это кто?

– Это имя Банановой Богини.

Я был польщён, только не нравилось моё ассоциирование с женским именем.

Шла последняя сборка десятиметровой четырёхсторонней усеченной пирамиды с площадкой наверху. Для неразбуженных от первобытной спячки умов туземцев это было невероятное! В чем я и признался себе, что эволюционное развитие манирока было выше масоку, которые не знали о пирамиде, но знали всё о конусе, принцип которого применялся в строительстве конусообразных крыш хижин.

– Сними охрану! – выразил я Сагворе одно из немногочисленных требований, потому что мне было стыдно еще что-либо просить, когда у меня и так всё было жостаточно, что только душа пожелает, в том числе обилие слуг и охраны. Охрана – услуга хорошая, но ведущая к неудобству, стеснению и изоляции.

– Зачем? – спросила она.

– Мне не совсем комфортно, а я ведь почётный гость, твой муж, наконец, – напомнил я с ехидцей.

– Зачем? – переспросила Сагвора и ответила, как само собой разумеющееся: – Мужья имеют намерения пускаться в бега от жён и детей!

– Бог мой, но куда я теперь от тебя?

– К другой жене.

Поражаюсь этим дикарям – они готовы на далеко не очевидные чувства и способны бороться за них.

– Но я тебе не совсем муж!

– Почему ты сомневаешься?

– Мне официально не сделано предложение?

– А что это такое?

– Ну это, когда ты хочешь меня себе и предлагаешь себя мне.

– Зачем оно тебе?

Опять интересный вопрос, и я ответил, больше лепил откровения, запудривая Сагворе мозги:

– Я теряюсь в догадках, тем более в своих чувствах: как и что ответить тебе, если предложение последует неожиданно. Ведь подобное, надо полагать, рано или поздно поступит от тебя? Ты упадешь мне в ноги и скажешь: “Возьми меня в жены”. А я вынужден буду подумать и дать отрицательный или положительный ответ.

Затуманить ее мозги не удалось.

– Не надо беспокоиться, обойдёмся без предложения! – отозвалась она. – Ты стал моим мужем с того самого дня, когда я привела тебя в дом, и ты остался!

Снова простота, достойная подражательного примера любому чересчур отличающемуся напыщенным стандартным менталитетом обществу!

“Я – вождь манирока! Я теперь и царь, и бог!” Эта мысль озарила неожиданно. Если Сагвора – вождица, то я после проведенных с ней общих ночей, то есть ведения с ней совместного хозяйства…

Вождь!!

– Так я, следовательно, вождь – повелитель народа манирока? – с иронией произнес я.

Сагвора как-то странно изменилась в лице. Я задел тайну, которую она доселе предпочла не открывать мне.

– Да. Ты – властитель народа манирока! – нехотя подтвердила она.

– А строящаяся пирамида предназначена для приведения меня к присяге? А пышное торжество, которое последует, инаугурация?

– Это как?

– Введение меня во власть племени. А кое-кому из бывших придется потесниться или уступить место.

– Увидишь! – таинственно пожала она плечами.

Червь сомнения окончательно уполз из моей головы.

Утверждение Сагворы, что я вождь, требовало доказательств, и тут мне пришла грандиозная мысль для проверки!

– Милейшие! – я подозвал воинов. – Я – вождь манирока?

– Да, ты – вождь манирока!

– Тогда я приказываю и повелеваю.

– Приказывай и повелевай! – Они упали на землю.

– Связать и поместить эту дамочку на столбе смерти! – Моя рука показала на Сагвору.

Сагвора – вот достойный пример настоящей жены – каталась у меня в ногах, обхватила крепко колено, громко стенала:

– Мой господин, убей меня, но только не надо на столб смерти!

Это был не обман. Воины набросились на неё с каким-то остервенением, отрывая её от меня, один из них как истукан безропотно накинул на неё веревку. В этот момент я окончательно убедился в том, что по степени и уровню власти я и в самом деле вождь.

Дело принимало неожиданный оборот, и Сагвора смиренно потянулась за воином на веревке, стиснувшей ей ужасно шею. Присоединились остальные воины, и она оказалась больно притянута к столбу, точно также на котором недавно находился я.

Туземцы по природе своей садисты. Они явно были не против её смерти, точнее – любого способа смерти. Они хотели насладиться ужасом Сагворы, и подталкивали меня к немедленному кровопусканию. Для них смертельный ужас в глазах жертвы самое сильное и приятное чувство. Они вкладывали мне в руки то копье, то лук, то нож, показывая в сторону Сагворы. Она в этот момент трепетала как осиновый лист на ветру. Я достиг полной власти над племенем манирока и победы над могущественной женщиной, над её волей и гордыней!

Затем от толпы отделился местный шаман, устроивший настоящее представление с манипуляциями оружием. Его танцы были напористы. Сразу несколько стрел впились в столб, оконтурив девушку. Вторым эшелоном на Сагвору надвигалась целая рота воинов из её личной гвардии с копьями.

Меня захватило её мужество. Сагвора страдала, прикрыв глаза, металась и стонала, и словно астма её душили веревки. Где тот предел терпения от пыток, после которых Сагвора будет просить сжалиться над ней и сохранить жизнь?

Острые наконечники иногда цепляли её тело, и очень эффектно выглядела красная кровь на фоне чёрной кожи. “Чёрному квадрату” Малевича далеко до этой картины!

Я бы на месте Сагворы с ума сошел!

Я присмотрелся. Взглядом она искала меня, но тут же его отводила от переполнявшей ее гордости. Эта среднего роста девушка с прекрасными физическими данными, чернушка с большими темно-карими глазами, немного длинными ресницами и завышенными бровями, теперь всё решительнее смотрела на происходящее презрительным, но спокойным взглядом. Даже привязанная на столбе, она продолжала быть высокомерной и заносчивой, была ещё и спесива, она легко прощалась с жизнью! Неоднократно за этот вечер. Прикосновения наконечников вызывали в ней неприятную дрожь, словно она попадала под воздействие электрического тока. Она испытывала физические страдания, но не испытывала нравственных мук, которые бывают невыносимее самой страшной пытки. Разумеется, она не просила пощады. Я вспомнил Хуана и Хуану и отдал должное стойкости всех троих поименно.

Мщение не знает границ! Но я восторгался не местью, а зрелищем, я не хотел ничего другого, как только насытиться падением и низвержением врага. Я мог казнить или миловать. Я упивался произведенной властью!

Не знаю слово, противоположное табу. Если табу говорило “нельзя”, то я обладал вседозволенностью, то есть полной противоположностью от “табу”, когда всё можно!

Табу для меня не существовало!

Туземцы ждали разящего удара или моего окончательного приказа. Но и они понимали, что я хочу продлить наслаждение, что желаю утолить свою страсть садиста, что я тоже наравне с ними готов бесконечно смаковать видом мучений Сагворы. Они приняли меня в свои ряды садистов. И они были благодарны мне за доверие!

Сладострастное зрелище продолжалось! Это было гнусно, гадко, мерзко, настоящий самосуд. Я презирал туземцев, презирал себя, что стал падшим человеком, когда втянулся в омерзительность, когда остановиться было выше моих сил. Ещё пять минут, рассуждал я, и я своими руками сниму Сагвору со столба со всеми почестями, подобающими ей, как вождице великого племени манирока, скажу ей, что она молодчина, признаюсь, что я был экзекутор, проявивший самые гнусные свои наклонности, и принесу ей свои извинения. Но эти пять минут тянулись и тянулись для Сагворы вечностью! С какой утонченной жестокостью измывались над ней, насколько кровавое услаждение разъяряло и возбуждало дикарей, к которым я уже причислял и себя. Но, как настоящий и последовательный исследователь человеческого тела с его нервными окончаниями и реакциями на внешние нестерпимые воздействия, я хотел знать предел её невероятных страданий, ждал, когда изменит ей выдержка, когда ей больше не удастся себя сдерживать и она сломается, или испустит дух.

Но как нет предела человеческих страданий, так нет и предела человеческому мужеству, и Сагвора доказала это.

Взошла луна. Почему Сагвора с таким вожделением, с такой надеждой посмотрела на неё?

Я занес копье для броска, и в этот момент меня сбили с ног, и уже я оказался на столбе смерти вместо Сагворы и корчился от въевшихся в тело веревок.

Теперь уже она обозревала меня, равнодушно смотрела на мои страдания от давивших пут.

Я как был вознесен на колесницу власти, также низложен с неё.

Теперь уже я не помышлял о верховенстве, должен быть пройти все круги ада, которым только что подверглась она.

Оказывается, у меня были права на всё! Я мог безнаказанно грабить, убивать и насиловать сколько душе угодно! – как раньше во имя победы и поднятия воинского духа отдавались города на три дня солдатам на разграбление и растерзание, вплоть до глумления над жертвами. Но я воспользовался этим правом только отчасти. И если бы не взошла луна – знак окончания моего могущества, я бы продолжал быть вождем. А в настоящий момент мне не оставалось ничего другого, как только жалеть и корить себя.

Неделя вседозволенности кончилась – Сагвора жаждет мести! Теперь мне надо было опять доказывать, что я ещё есть, что не умер. Пусть видят мои мучители, что я не просто живу, а ещё, ого-го, как существую назло им!

Сагвора озирала мои мытарства пытливо, а решала мою судьбу буквально пять минут, и всё закончилось для меня прозаично.

– Снять белого человека со столба! – приказала она.

Что возобладало у неё в душе, то ли жалость, то ли любовь, то ли милость к падшим призывала, только я снова оказался в её хижине. И опять вокруг толкались мои жены, охрана и свита. Сагвора была тут же, лежала на нарах, не пыталась лезть ко мне в душу, но напоминала о себе стонами.

 

 

 

 

ГЛАВА 26. КОЛЕСНИЦА ВЛАДЫЧЕСТВА

 

– Сагвора забыла прежние обиды. – Её бурная ночь со мной. – Два Сепе! – О, ужас! Я – человекобог Сепе. – Хуан спешит на помощь. – Процессия плакальщиц. – Мистика и мерзости усеченной пирамиды.

 

 

Я был обязан Сагворе весь без остатка. Но что стоит перед искуплением моей вины? Обрету ли я раньше презрение Сагворы или её снисхождение? Ощущу ли карающий меч на свою голову за утонченную жестокость, с какой я и её подданные измывались над ней!

В хижину проливалась луна, и у меня вырывался стон сострадания к горькой участи этой мужественной девушки, когда я тщательно осматривал её тело, когда промывал ужасные ранки и прижигал их уксусом, когда делал перевязку, а она стоически переносила мои медицинские ухищрения и манипуляции.

Затем уже я подставил ей свое кровоточащее тело. Ее мягкие пальчики терпеливо втирали мази и подсыпали порошки.

Былые обиды забываются у всех по-разному: кто-то вообще их долго помнит, а кто-то сразу же из памяти стирает всё. Почему-то Сагвора, как и я, оказалась не мстительным человеком. Это показала сегодняшняя бурная ночь, полная доверия и взаимопроникновения на зависть всем писателям, создавших многочисленные любовные откровения, как “Ромео и Джульетта”. Пусть всех писак заест наша история отношений. Я уже подумал, а не написать ли роман, где главные герои я и Сагвора? А что, сюжетных линий хватило бы не на один том. Роман бы переплюнул все классические образцы, которые поблекнут перед нашим. А в перспективе, без сомнения, замаячат балет, опера, кино и другие жанры.

С утра меня опять кормили от пуза как из рога изобилия, что невозможно было не почувствовать увеличения веса по отложению жира на животе и бёдрах. Окружности явно выпирали из старого формата. Далее, я тащил груз общественной работы. В какой-то момент я чувствовал себя Папой Римским, как и он, наставлявший свою паству на путь истинный. Я призывал туземцев к милосердию, а также к смирению и быть в ладах с их нецивилизованными братьями и каверзной судьбой.

Меня подвели к деревянному идолу. Что удивительно, он был одет и разукрашен, точно, как я – непревзойдённая копия! На меня стали возлагать бананы, и я вспомнил о грядущем празднике Банановой Богини, который у масоку был без названия, но подразумевался праздник Урожая, и справлялся без помпы. Теперь, я соизмерил, судя по разворачивающему действу, что масоку, в принципе, тихий, скромный народ.

– Сепе, Сепе! – туземцы повалились на колени уже не ко мне, а к идолу.

Итак, два Сепе! Очередное откровение! Дело приобретало новые контуры. Моя персонификация в качестве бога, вменение в обязанность олицетворять из себя божество мне ранее льстило, но теперь, располагая конкурентом, не очень-то радовало. Опять же, возник вопрос, насколько я теперь на фоне деревянного идола не светский лев, не публичный человек? Какая бы ни оказывалась мне честь, теперь я ревновал к деревяшке. Я наблюдал за дальнейшим развитием событий. Между тем, почтение и поклонение, проявляемые самому идолу, ничем не отличались от подобных мне: меня наряжали – его наряжали, меня ублажали – его ублажали, откармливали мой живот – и холили его.

Спокойствие с элегическим налетом не могло продолжаться бесконечно долго, а по закону жанра ружье должно выстрелить, то есть, я догадывался, что-то злополучное должно было произойти.

И только в этот момент во мне произошло смятение, и смертельная бледность покрыла лицо. Я сообразил о подоплеке торжества.

О, ужас! Праздники у варваров подобного рода – всегда жертвоприношение! А я, следовательно, – человекобог! Мне уготована его судьба, предназначенного умереть насильственной смертью во время пышного церемониала! По всем признакам я понял, что влип окончательно, что меня готовят принести в жертву Банановой Богине Сепе, у идола которой я находился.

Мне легче с высоты познаний человека начала двадцать первого века ориентироваться в этих религиозно-мистических отношениях. Туземцы знают одно, что каким-то таинственным образом они сами, скот, посевы связаны со священным богом Дуссонго, что от его благополучия напрямую зависит благополучие всех манирока вместе с принадлежащими им живностью и полями. Банановая богиня Сепе была всего лишь отождествлением всех их чаяний, являлась промежуточным звеном между Дуссонго и людьми, так сказать, виртуально занимала пост министра сельского хозяйства и развития. В глазах таких людей нет большего несчастья, чем смерть близкого. Но самое большое несчастье, чем смерть близкого, есть смерть их вождя от болезни или старости – ведь такая смерть, по их мнению, возымеет самые губительные последствия для них самих и для их имущества: начнется мор и падеж скота, земля перестанет родить, природное равновесие будет непоправимо нарушено. Следовательно, для предотвращения этих катастроф, их бог всегда должен находиться в полном здравии и расцвете сил, и не знать нужд. И тут немаловажна роль человекобога, его жизненная энергия должна перейти к богу и таким образом возобновлять и осуществлять в нём продолжение молодости, дабы оставаться богу навеки юным и свежим. А это значит, что равным образом из поколения в поколение будет от Бога передаваться молодость и сила людям, будут рождаться дети, будут приходить сев и жатва с обильными урожаями, будут чередоваться жара и холод, дождь и солнечная погода.

Волна горечи пульсировала через меня. Во мне задавался вопрос: “Так, когда, когда произойдет час “икс”?”

Приготовления шли успешно ускоренными темпами. Только чрезвычайное обстоятельство могло отвлечь от меня стражу. Но она была бдительна как никогда, не покидала меня ни днем, ни ночью и присутствовала даже в хижине, потому что в случае если человекобог, все-таки, умудрялся сбежать, то человекобогом автоматически становился начальник стражи и, следовательно, он будет принимать смерть в его качестве.

Хуан, друг, где ты?

 

События для него развивались следующим образом. Когда я пропал, он предпринял поиски, которые, как известно, кончились ничем. Затем стал следить за шаманом, но и тот оказался ни при чем. И только узнав от моих жен, что я не вернулся с берега после утренней пробежки, он правильно рассудил – тут дело рук манирока!

Он подготовил пирогу и загрузил в неё… коробки с воздушными шариками. Его мозг работал не впустую. Правда, всех обстоятельств похищения он не мог знать, но что надо плыть на остров Тали-Тали – направление мысли было верным.

Хуан происхождением был из племени манирока, поэтому знал их обычаи, он вместе с Хуаной плыл всю ночь, и только на рассвете спрятал пирогу. Уже через час до их ушей долетела музыка от первой флейты, и многочисленные звуки от них понеслись в глубину острова.

– О! Капитана здесь! – слезы закапали из его глаз, и он бросился на грудь Хуаны.

Ей тоже хотелось рыдать, но она остудила мужа:

– Тише! Кругом враги!

Хуан и Хуана знали, что эта музыка означает. А значило это раз в год праздник Банановой Богини Сепе под названием “Аббб”, орошение её идола кровью человекобога, которого распнут на вершине пирамиды. Шаман, вспоров грудь, вынет сердце, соберет в лохань хлеставшую кровь, обрызгает ею идола богини и окропит дождем всех присутствующих, а сброшенное сверху тело туземцы разорвут на части и съедят за милую душу.

Разрисовав себя татушками[10], как требовали того обычаи во время праздников, Хуан и Хуана смешались с местным населением, не вызвав подозрений.

 

Мне оставалось рассчитывать на помощь моих друзей. Удары в барабаны возвестили о начале праздника “Аббб”, который должен был начаться сегодня, продолжаться всю ночь и весь завтрашний день и уместить в себе все технические и плановые мероприятия по моему умерщвлению. В принципе, он начался с моим появлением на острове.

Шум, не прекращаемый музыкальными инструментами, был оглушающий и доставлял туземцам заметный подъём настроения.

– Как тебе спалось, белый человек, этой ночью? – спросила меня Сагвора.

– Неплохо! – ответил я как можно бодрее. – Ты была выше похвал, была опять как всегда неподражаема.

– А ты – неутомим, как… как вездесущий, с кручи на кручу прыгающий козёл.

Сравнение с козлом меня покоробило, оскорбило, но как она была близка к правде. В самом деле, какой уж там сон, я еле стоял на ногах, но держал себя в руках. Мне даже не отказало чувство юмора, когда я вспомнил давнишнее объявление из юмористической газеты: “Половой садист ищет половую мазохистку”.

Я сразу провел параллель Сагворы с моей далёкой женой Раей и сделал лирическое отступление. Воспоминания о Рае дело хорошее, она, конечно, луч света в темном царстве, позитив, но который не может повлиять на реалии, а вот Сагвора – негатив, выступающий против меня на стороне зла. Я бы взял под сомнение, что жизнь сильнее обстоятельств. Иногда обстоятельства сильнее жизни, и надо под них подлаживаться, как в моем случае, находясь среди масоку и манирока. И надо было, разумеется, строить какие-никакие отношения с Сагворой – это диктовала жизнь. Разрулить ситуацию. Но возможно ли это? Сагвора была не обстоятельством, а новой безысходной патовой реалией, была чуждое мне мировоззрение. При всём желании, при всех раскладах в данном случае я не мог превратить негатив в позитив – вождица годилась только экспонатом в исторический паноптикум на тему жаждущих, но не жалеющих, тем более, не жалующих мужчин амазонок.

Я ещё разговаривал с вождицей с видом невозмутимости, как вдруг раздались пронзительные крики и причитания. Голоса были женские, и скоро показались сами плачущие. Руками они прикрывали глаза и утирались от слез, шли медленно и крикливо, нараспев причитая какие-то слова. Временами переходили на вопли, громкие и пронзительные. Немного поодаль за ними следовали ещё женщины и дети, также понурившие головы.

– Так ты знаешь, о чём плачут и кричат эти женщины? – спросила Сагвора.

– О покойнике! – как можно спокойнее ответил я.

Она изумилась и пристально посмотрела на меня.

– А кто он?

– Я!

Несмотря на сдержанность, самообладание и стойкость, мой унылый вид всё рассказал Сагворе. Она с пониманием отнеслась к моей беде.

– Откуда узнал?

– Бог Дуссонго решил не мучить меня неопределенностью и всё рассказал.

– Да, да, женщины неутешны по этому поводу… О тебе… Ты – Сепе!

Бывают, конечно, положения ещё более удручающие и скверные, но здесь я не в меру расстроился и потерял сознание.

– Может тебе много принести бананов? – спросила Сагвора, приведя меня в чувство.

Я был в ступоре, и всё на что был способен, это отрицательно качать головой.

– Тебе чего-то очень-очень надо, целую свинью хочешь?

Я мычал нечленораздельное и мотал головой.

– О, новую жену? – лезла она из кожи вон со своим угодничеством.

Еще больший шум подняли женщины. От плача они перешли к вою, очень похожему на вой здешних собак. Интересно, кто кому больше подражал? Он то усиливался, то стихал.

Процессия прошла мимо крокодильего затона, по водной глади которого бороздили живые зеленые сучковатые бревна со смыкающимися челюстями. Не эта ли ферма была совсем недавно основанием для привлечения Хуаны к суду нравов? Процессия двинулась к усеченной пирамиде. Ко мне часто подходила Сагвора и комментировала, как само собой разумеющееся:

– Женщины воют по покойнику, то есть по тебе! Тебе выпала большая честь подвергнуться мучительной пытке, затем принести тебя в жертву.

– Почему не сразу в жертву, без пыток? – всполошился я.

– Сразу нельзя. Хороший праздник не терпит суеты, – пояснила она. – Сейчас мы продумываем порядок праздника, немаловажно с чего начать: ломать ли тебе руки, а потом ноги, или лучше наоборот. Можем прислушаться к твоему мнению и обратиться к личному опыту.

Я был обескуражен, поэтому мямлил невпопад:

– Какой у меня опыт пыток и мнение о них? Ни того, ни другого. Ни я, ни мне никто никому ноги-руки не ломал. Во всемирной истории такое было неоднократно, но я за свою жизнь и мухи не обидел.

– Приветствуется еще твоё знание и инициатива.

– Такими знаниями не разбрасываются против себя, – уныло сообщил я, пытаясь пропустить сведения о зверствах инквизиции и петровских застенках, а о инициативе, посчитал, лучше забыть.

– А ты попробуй вспомнить, и бог Дуссонго вознаградит тебя за это. Праздник должен быть долговременным, красочным и впечатляющим. Годится любая жертвенность даже от жертвы. Как говорится, для жертвоприношения все средства хороши.

Я пришел в ужас от разрываемого на мне мяса и хруста костей, от вида туземцев, занятых своим отвратительным делом. Больше всего возмущало их будущее чавканье и высасывание моих костей.

Пришло на ум описание из произведения Станислава Лема:

“…Они содрали кожу со спины и намазали это место смолой, как сделал это ирландский палач со святым Гиацинтом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнуцию, затем распороли ему живот и воткнули туда пучок соломы, как это выпало на долю блаженной Елизаветы Нормандской, посадили его на кол, как эмалкиты святого Гуго, поломали ему все ребра, как жители Сиракуз святому Генриху Падуанскому, и не спеша сожгли его на медленном огне, как бургундцы Орлеанскую деву”.

– Вон там, – Сагвора показала на вершину пирамиды, – сидит человек с ножом. Этот заслуженный, добрый, милый человек – наш шаман, он ждет тебя. Завтра мы поднимем твое изувеченное тело, и он отрежет тебе голову, ручьем брызнет твоя кровь и окропит женщин и семена, меня тоже в том числе, и увеличится плодородие земли и плодовитость женщин. На острове появится много детей, и у меня тоже, и вырастет большой, большой урожай. Затем шаман вскроет твою грудь и достанет ещё живое сердце, и его получит самый искусный воин. Эти костры будут жарить твоё мясо, а потом его съедят гости, присутствующие при твоей смерти, и я тоже…

Раскрытые объятия милого палача, какой бы он добрый не был, не вдохновили, а отрезвили меня. От жутких подробностей мне стало плохо.

 

 

 

 

ГЛАВА 27. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

 

– Дебаты с Сагворой, бесконечная её казуистика и схоластика. – Хороший праздник не терпит суеты. – Последняя брачная ночь перед смертью. – Усеченная пирамида готова принять жертву. – Гирлянда из воздушных шаров. – Хуан и Хуана – мои спасители. – Погоня на пирогах. – Опять на острове Кали-Кали.

 

 

Плодородие полей и плодовитость женщин – дело хорошее и нужное. Доводы Сагворы были настолько убедительны, что я поддался их обаянию и готов был хоть сейчас отдать себя в руки шамана, если это и правда поможет племени. Я убедился, что зачаровывать, гипнотизировать и проникать в чужие мысли вождица умеет. Оставались некоторые подводные камни, которые нужно было обойти.

– Зачем тебе моя кровь, – перебил я её, – если я твой муж и у тебя от меня и так будет достаточно детей?

– После детей мне опять будут нужны дети! – Я получил достойный всеобъемлющий ответ настоящей женщины, задумывающейся о своем месте в природе.

Добропорядочная мать, ничего не скажешь! Похвальный пример для подражания нашим российским женщинам!

– Ты хочешь много детей от меня? – напрямую спросил я.

– И от тебя, и от Сепе.

– Как ты видишь от меня?

– Через окропление твоей кровью.

– А по-другому разве никак нельзя?

– Никак. Нет другого доступного способа.

– А без моей крови можно?

– Без твоей крови ничего не получится.

– Почему – не удастся?

– Сепе первая должна получить твою кровь.

– А причем здесь Сепе?

– Сепе – ещё и богиня деторождения. Она наполняет животы рожениц.

– А без Сепе детей разве не бывает?

– Без Сепе женщины никогда не понесут.

– А мужчины могут наполнить животы рожениц?

– Неужто не знаешь, мужчины ходят на охоту, на войну.

– А ночи где они проводят?

– На нарах.

– А что ночью они делают на нарах?

– Прижимаются к женщинам.

– А дальше – что?

– Крепко засыпают, отворачиваются к стенке, сопят и храпят.

– А женщины – что?

– Женщины остаются недовольными.

– А почему они остаются недовольными?

– Им не хочется оставаться недовольными, а мужчины только и знают, что храпят.

– А прижимаются тогда мужчины – зачем?

– Они не дают женщинам спать.

– А зачем они не дают вам спать?

– Они считают, что мы мало работаем, что мы – лентяйки и лишние рты.

– А почему они считают, что вы – лентяйки?

– Потому что они приходят с охоты, а от нас мало детей, овощей и фруктов.

– А почему от вас мало детей?

– Потому что праздник нашей любимой Банановой Богини Сепе раз в году.

– А женщины тоже прижимаются к мужчинам?

– Прижимаются.

– А для чего они это делают?

– Это мужчины так хотят.

– А зачем они так хотят?

– Мужчинам всё равно к чему прижиматься – к дереву или камню. Они неприхотливы.

– А вам, женщинам тоже всё равно к чему прижиматься?

– А нам не всё равно – лучше к мужчинам.

– А почему не всё равно?

– Мужчины не все одинаковы.

– Почему?

– Все прижимаются по-разному: одни сильно, другие слабо.

– Кто из них лучше?

– Которые – сильнее.

– А к кому они ещё прижимаются?

– К стенке.

– А вы – женщины?

– Мы – к детям.

– А почему…

Это была бесконечность и казуистика. Сагвора напоминала мне средневекового учёного-схоласта, готового дать ответ на любой вопрос. Я устал добиваться истины. Я остановился и не стал задавать ещё вопросы – всё было понятно с ней и с ее дикарями. Так я получил полное представление о половом и просто невежестве у туземцев манирока, да и масоку тоже.

Передо мной находилось полное собрание туземцев во всем его многообразии. Я не видел ничего, кроме моря голов и плотной живой стены, из которой доносились сильные звуки бамбуковых труб. Большинство обоего пола отдавались страсти первобытных танцев, делая положительно неприличные телодвижения. Даже дети, играя в стороне, подражали своими фрикциями взрослым. Это было странно, потому что было мне в новинку, но глумление надо мной проявлялось явственно. Особенно надоедали папуас с папуаской, выделывающие довольно лихо замысловатые движения с вихлянием задниц. Физиономии молодых людей, которые были незнакомы, стали кого-то мне напоминать, и я должен был пристально вглядываться в их лица, чтобы распознать что-то. Но лица были так разрисованы и до такой степени закамуфлированы перьями, что обыкновенное выражение и черты лиц несколько скрадывались в танце изменяющимися цветными узорами от всполохов костров.

Я стал внимателен. Видение начало лучше обрисовываться. Я обомлел – это были Хуан и Хуана! Вот моё спасение в завтрашнем дне!

– Сегодня наша последняя брачная ночь, – предупредила Сагвора.

Я не почувствовал в её словах никакого подвоха, да и цинизма тоже, настолько это было сказано просто и естественно, свойственное ей, как дикарке, не знающей, что такое хитростность и уловка.

Я был не против. Я хотел напоследок объять необъятное. В последние часы Сагвора стала остро напоминать мне популярную киноартистку, или я себе что-то внушил? Полчаса ушли на то, чтобы впервые это имя прозвучало у меня внутри.

– Ты похожа на одну женщину из моей прошлой жизни! – произнёс я. – Тебя бы отмыть в шампуне и обесцветить в перекиси водорода, чтобы стала блондинкой. Ты мне напоминаешь Николь Кидман.

– Это кто такая? – удивилась вождица.

– Да, так, одна моя хорошая знакомая, актриса от бога.

– Я тоже от бога, от Сепе! – торжественно похвасталась Сагвора.

Да, эта туземка была неисправима в своём тупом невежестве.

До самой полуночи неслась похоронная песнь, пока её певцы не угомонились. Лунная ночь была тиха, и звуки труб и других инструментов прорывались кое-где, ещё доносились они очень внятно, но уже вяло, и к глубокой ночи их отдельные постанывания совсем успокоились. Невозмутимую тишину нарушали лишь изредка крики каких-нибудь ночных птиц.

И вот тут настал звездный час Хуана и Хуаны. Они торопились сделать за ночь быстро и бесшумно то, что должно было поразить народ манирока.

Когда не совсем рассвело, первой с добрым утром меня приветствовала на ложе Сагвора.

– Воздадим хвалу нашей Банановой Богине Сепе за твою прекрасную кровь белого человека, да будет она всегда ярко красной, и чтобы не бурела, и да прольется она неиссякаемым ручьем!

Вождица могла бы не делать этого свидетельствования своего почтения ко мне, потому что всю ночь не давала спать. Она тоже понимала интуитивно, что от человекабога надо взять как можно больше, и я тоже напоследок пошел навстречу её желаниям. Через девять месяцев она с уверенностью скажет, что ребенок от меня, благодаря богине Сепе, ниспославшей на народ манирока своё благословение и благодатный дождь в виде окропления моей кровью. И в любом случае Сагвора будет права.

– Белый человек, сегодня день рождения Банановой Богини Сепе, – напомнила она, – нашей богини плодородия.

– Поздравляю! – сквозь горечь в душе произнес я.

– Ты разве не рад? – удивилась она. – Ты не спал, как видно, этой ночью, потому что выглядишь бледным, расстроенным и утомленным! Надо больше кушать.

Трудно назвать цинизмом эти слова, поведение Сагворы и ее участие во мне, потому что её глаза были искренними и не блуждали в сторону.

Налетели визажисты и имиджмейкеры и в течение часа навели последние праздничные штрихи на моём теле.

Игра флейт и барабанов между тем всё сильнее оглашала воздух, и мы процессией сквозь утреннюю дымку двинулись в последний мой путь.

Очередной скорбный плач и погребальные причитания женщин напомнили мне о моей ужасной участи. Звуки только нарастали и превратились в заунывную жалобную песню, прерываемую по временам пронзительными воплями, переходящими в вой.

На меня зрелище последнего дня в моей жизни действовало опьяняюще. Это не укрылось от Сагворы.

– Надо радоваться. Ты разве не осознаешь, что от благополучия Банановой Богини Сепе зависит процветание народа манирока? – спросила она. – И здесь не последняя твоя роль. Благодаря тебе, Сепе даст нам обильные урожаи.

– И много-много детей! – воскликнул я.

– И много-много детей! – повторила она, удивляясь моей прозорливости.

О чудовищной несправедливости говорить было бесполезно, и я только подтвердил:

– О да! Конечно! Других способов без моей расторопности и потворствования богине Сепе просто не существует!

Сагвора вдруг поинтересовалась.

– У тебя есть дети?

– Да.

– Что ты делал раньше, когда хотел детей?

– Я – женился.

– Хорошо, ты привёл в дом жену, и она сразу родила?

– Не сразу. Через девять месяцев, но родила.

– Но от кого? Кто этот человекобог?

– Я.

– Но ты… ты же живой!.. – Изумление вперемежку с испугом перекосило её лицевые мышцы.

– Могу точно сказать – не без моего доброго начала, точно с моей участью, но без участия Банановой Богини Сепе, – подтвердил я.

– Так не бывает! Так не может быть! – воскликнула она.

– Бывает! Через девять месяцев! И ты на себе убедишься в этом!

– Ты принесёшь счастье Сепе, а Сепе мне? – радостно вскрикнула Сагвора.

– Да, к тебе придет счастье материнства, но только не от Сепе.

– Это невозможно! – снова воскликнула она.

– Тогда почему у тебя до сих пор не было детей? – спросил я.

– Сепе не пожелала это. Она ждала, когда придет белый человек из-за моря, и ты пришел, и одаришь народ манирока.

Да, трудно сладить с Сагворой. Я не стал ломать её стереотипы. А она снова спросила:

– А что ты делал раньше, когда хотел получить хороший урожай?

Моя рука показала на вонючую лепешку от свиньи.

– Я вносил в землю навоз.

– Какая дикость! Зачем? Жертвоприношение лучше! – изумилась вождица и слегка пристыдила меня, ударив по моей голове бананом с локоть величиной. Разубеждать её было бесполезно.

Но вот послышалось нечто похожее на сигнал, заставивший замолчать толпу причитающих женщин, и собравшиеся, как по команде и как можно громче, стали расходовать мощь своих голосовых связок, огласив остров погребальным плачем. Одновременно взвыли жалейки, застучали тамы. Этот бестолковый ор импонировал не одной только Сагворе, но и всей загипнотизированной толпе.

Вождица приостановилась, а вслед и все остальные, потому что сейчас должно было что-то последовать величественное – видимо торжественный момент. Все увидели собственными глазами ещё раз и услышали собственными ушами, как могуча и сильна вождь манирока.

– Народ манирока! Праздник нашей любимой Банановой Богини Сепе объявляю открытым! – провозгласила она. – Сегодня плодородие да снизойдет на наши земли и женщин!

Вокруг полыхали многочисленные факелы.

На середину круга, чтобы лицезреть мои последние минуты, перед пирамидой вышли мои жены, обнаженные руки, ноги и животы их были увешаны множеством украшений, производящих при малейшем движении звуки стучащих, как кастаньеты, и шуршащих друг о друга раковин. Танец их был медленным, но плавным и изящным.

Сагвора буквально пожирала глазами девушек.

– Не правда ли, они прекрасны и великолепно исполняют танец в честь тебя? – спросила она.

Затем мои жены начали вихляние задницами влево-вправо, а продолжили – вперед-назад. Имитация определённого сексуального действия. И это мои скромные жены, которые от знакомства со мной несколько дней назад прятали глаза от смущения!

Теснившаяся среди факелов вокруг пирамиды толпа нетерпеливо потребовала человекобога.

– Сепе! Сепе!

– Приготовься. Народ жаждет представление! Мы пришли вовремя! – сказала мне Сагвора. – И увидим сейчас самую интересную часть программы праздника.

Она подняла глаза на шамана, находившегося на пирамиде с ножом, но ещё качающегося от сна.

– Как будешь там, – вождица показала рукой на верхотуру, – не забудь передать от меня привет шаману и моей любимой Банановой Богине Сепе…

И тут же обомлела!

– О, Банановая Богиня Сепе! О Бог Дуссонго!

Неужели обман зрения?!

Ее резкое непроизвольное восклицание остановило танец и всех насторожило.

На вершинах деревьев от ветра весело порхали воздушные шарики, представляющие длинную гирлянду. Она растянулась по кронам с дерева на дерево и была, глядя снизу, эффектна на большой высоте. Я тоже не сразу смог прийти в себя от удивления.

Моё спасение! В душе у меня зарождалась слабая, но радостная надежда.

После этой непредусмотренной программой задержки возникла толкотня и сумятица, изрядно работая локтями и кулаками, туземцы ринулись на деревья.

Сзади я услышал голос Хуана:

– Капитана, следуй за мной, но быстрее, ради Бога, торопись!

В пять минут мы были на берегу и оттолкнули пирогу.

– Ещё быстрее! Налегайте на весла! Я вижу, как Сагвора уже ищет нас! – крикнула Хуана.

Армада из пятнадцати пирог около часа гналась за нами и уже догоняла. С каждой минутой расстояние, разделяющее нас, становилось всё меньше. Мы почти поравнялись друг с другом. Я выбивался из сил, Хуан тоже был прекрасным гребцом, но и он терял последние крохи. Наши слабые гребки еле толкали пирогу вперед.

И вдруг Хуана победно вскрикнула:

– Мы спасены!

Впереди со стороны острова Кали-Кали с гиканьем приближались пироги, числом даже поболее. Это были вооруженные масоку.

О, счастье!

Манирока сбавили ход и повернули назад. Очень трудно далась им смена имиджа победителей на имидж побежденных.

Нь-ян-нуй уже ждал меня на берегу с тлеющей головней для разжигания большого торжественного костра, проговорив самую короткую речь в своей жизни:

– Путешественник! Я выражаю пожелание, чтобы ты никогда не покидал остров Кали-Кали, всегда благополучно возвращался домой, и чтобы с тобой впредь не случалось досадного происшествия и какого-нибудь несчастья!

 

 

 

 

ГЛАВА 28. ТРЕВОЛНЕНИЯ ПО ГУМАНИТАРКЕ

 

– Пещера “Ворота Жизни”. – Дефектовка и выбраковка воздушных шаров. – Постулаты. – Миклухо-Маклай – моя путеводная звезда.

 

 

Воспоминания об острове Тали-Тали вызывали во мне нервную дрожь почему-то брезгливости, а не страха. Потом я понял, что неважно какой природы дрожь – трудно выполнимо как от нее избавиться.

Любое путешествие всегда самое запоминающееся. Вот и встреча с диким племенем манирока оказалась для меня на грани выживания, потому что племя было из каннибалов, поскольку, признаюсь всем не верящим, все дикие туземцы, за редким исключением, каннибалы.

Чтобы забыться, чтобы стереть из памяти последние неприятные страницы, первым делом я стал искать себе достойное занятие на острове Кали-Кали. И нашел новые приключения на свою голову. Худшее стало сбываться. Как оказалось, моя знаменитая пещера “Ворота Жизни” не была идеальным местом хранения воздушных шаров и наборов из иголок, ниток и пуговиц, и прогнозы завитали в воздухе все более мрачные. Это я говорю в первую очередь о плохом их качестве и последствиях от этого.

В памяти услужливо всплыл университетский курс сопромата и вспомнилась неотъемлемая его часть – разные сигмы пределов прочности, текучести и так далее. Сразу переполнился видом разрывной машины, с которой в студенческие годы пришлось пообщаться на практике.

Всё это подвигло меня провести испытания по полной программе.

Как я и предполагал, морская вода, солнце и время сделали свое гнусное разрушительное дело, воздушные шары потеряли эластичность, лопались на половине расчетного объема при надувании или рвались, не выдерживая проверки на прочность вливанием ведра воды, предусмотренных, я слышал, техническими условиями.

Дефектовка и выбраковка. Выбраковка и дефектовка. Адская работа!

Только одна была проблема – как и куда заносить результаты измерений и испытаний за неимением журнала, и нужна ли эта нервотрёпка с дефектовкой?

С иголками была та же история. Они не годились даже на изготовление крючков для ловли рыбы. От морской воды металл быстро съела коррозия.

Тем не менее, подводил итоги, что в остальном всё складывалось неплохо. Приобретенное в племени масоку общественное статус-кво с неторопливой размеренной жизнью положительно меня устраивало, но я ловил себя на мыслях: не слишком ли настойчиво в последнее время становлюсь похожим на вершителя судеб туземцев, насколько я хорош как миссионер, прокладывающий новые нестандартные пути? Было от чего беспокоиться, но отметал эти пораженческие настроения и задумывался о последующей приемлемой линии поведения. Прожив среди туземцев вот уже два с половиной года, я был хорошо знаком с их обычаями, приспособился к ним, что позволило мне оптимистически смотреть в завтрашний день.

Итак, я для себя сделал проверенные временем выводы, что программа-минимум выполнена (я жив) и пора переходить от нее к программе-максимум (покинуть остров к чертовой матери!). Для этого я вывел постулаты:

 

* Туземцы поверили в меня, в мою предначертанность миссионера;

* Как и ранее, готов поспорить о праве жить и постоять за себя.

* Одни логические предположения и ничем неподкреплённые скороспелые умозаключения только враг хорошего, и не есть сильнодействующий инструмент и эффективное оружие;

* Как теперь, так и далее, всезнайству и самомнению не должно быть места, чтобы они не сослужили мне плохую службу;

* Только умение брать на чувство способно развить доброе расположение и доверие;

* Заботиться о продолжении своего будущего, развивать его благополучие необходимо и дальше;

* Еще я говорил себе: нельзя киснуть – только деятельная жизнь и напряженный труд выводят из любой депрессии;

 

Активную жизнь я поставил во главу угла, потому что она спасала от скуки и давала надежду.

Мое вынужденное повествование вовсе бы не для общего пользования, больше лично для меня, как страдальца и мученика, но как нельзя лучшее дополнение к изучению жизни туземцев. И состоялось откровенное повествование только по одной причине, что перипетии моих приключений решительным образом заставили раскрыться меня и рассказать их под давлением обстоятельств.

Это еще почва для ученой братии этнографов и антропологов, и для назойливых глубоко копающих следственных органов, по причине интересующих их некоторых подробностей необычного характера моих приключений на грани нарушения морали там, где нет Конституции, уставов и законов. То, что позволено в племенах, не позволено в цивилизованном обществе.

Я бы мог дать слово о неразглашении и набрать в рот воды. Но не делаю этого, потому что своим долгом посчитал возможным, нужным и непререкаемым всё, что было со мной, всё что видел и слышал, что пережил, донести как откровения до массового сознания.

 

 

 

 

ГЛАВА 29. СУД И СУДОПРОИЗВОДСТВО (1 часть)

 

– В основе судопроизводства туземцев стоит сунтука. – Иск молодого туземца, покупающего жену. – Каверзы и казусы юриспруденции. – Весёлая наука – экономика. – Туземцы Нолулу и Лакумба – необыкновенные политэкономы. – Еще одна счастливая семья.

 

 

Далее опять начну с преамбулы:

 

Вряд ли Миклухо-Маклай, рискнув в одиночку прожить несколько лет среди папуасов, не участвовал в их общественной жизни, в частности, в судопроизводстве, благо конфликтов на его глазах происходило много. По каким-то причинам не все они попали на страницы его дневников, но даже которые есть потрясли меня.

 

Я, как пытливый исследователь, не потерявший доверие к Миклухо-Маклаю, в сердце которого всегда жила страсть к приключениям, а любопытство всегда зашкаливало и манило в дебри неизведанного, заметил, что конфликты лучше всего разделить на три категории: малой тяжести, средней и мерзопакостной.

Итак, всё тот же незабываемый остров Кали-Кали. Особенно меня поражало, как туземцы выстраивают отношения среди соплеменников. В основе юриспруденции в племени масоку стоит судопроизводство под названием “сунтука”, и вел ее обычно вождь Нь-ян-нуй или шаман Ка-ра-и-ба-га (Печень чёрной крысы) – второе лицо в иерархии племени. Понятно, что суды были не по закону, а по справедливости. Но когда появился я, мне с молчаливого согласия вождя принялись оказывать доверие и стали приглашать на любой разбор дела.

Обращаю внимание читателя, что в разрешениях конфликтов часто участвовали мои подарки воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц на обычной картонке, называемые в простонародье буф-буф (по звуку лопания шариков) и карассо (от моего слова “хорошо”).

Вот и в тот памятный день я должен был разрешить иск молодого парня Нолулу, который первую жену купил за один набор из иголок, ниток и пуговиц, а за третью уже просили четыре, а у него был только один. Он смотрел жалкими глазами на новую невесту по имени Покула, и, казалось, что-то просчитывал в уме.

Мой лучший друг из туземцев Хуан и его жена Хуана на правах секретарей определяли многочисленным присутствующим их места на лужайке. Затем Хуан объявил о начале суда.

И вот тут Нолулу прорвало, негодованию его не было предела.

– Как же так! – кипятился он. – Ещё вчера невеста стоила один набор из иголок, ниток и пуговиц, а сегодня – четыре. У неё – что, появилось четыре головы, выросло много рук, стало больше ног?

Я находился в затруднительном положении от сложного дела, которое было в сущности пустячным и с помощью каких-то банальных карассо могло быть в одну минуту улажено.

“Ого, цена невест возросла! Это инфляция! А обрушение моих наборов на рынке ценных товаров приведет к девальвации, и она тоже не в мою пользу!” – подумал я.

Я и не заметил, что в результате “вброса” наборов на туземный рынок они сыграли со мною злую, а можно сказать, добрую шутку.

Мне было жаль парня, у которого для полного счастья не хватало самой малости – трех карассо. Так я обнаружил причастность наборов, этих обычных изделий, к валюте, беспрецедентный случай в истории денежного обращения. Наборы из иголок, ниток и пуговиц стали такой же разновидностью эквивалента, обменной единицей, какой до этого были жемчуг, зубы акулы, клыки кабанов.

Нолулу подошел к матери невесты Лакумбе и стал настойчиво показывать на молодую Покулу, причину его воздыхания, которая не обращала ни на кого внимания.

Но внимательный наблюдатель заметил бы, что равнодушие у неё было показное, потому что время от времени она украдкой посматривала то на Нолулу, то на мать, видимо, сильно интересуясь её разговором с парнем.

Покула представляла собой предмет торга между Нолулу и Лакумбой, и последние были так поглощены этим животрепещущим и важным вопросом, что не заметили, как туземцы придвинулись к ним настолько близко, что могли слышать их возбужденное дыхание и до мельчайших подробностей рассмотреть их неуступчивые выражения лиц.

– Нет, и еще говорю много раз нет! – твердила старая туземка. – Молоденькая девушка стоит дорого. За жену у масоку платят оружием, а так как мне, одинокой женщине, копья и стрелы не нужны, то ты должен отвалить мне четыре набора. Таков обычай у масоку, и я не отступлюсь от него.

– У меня только один есть, Лакумба, – отвечал с отчаянием Нолулу, имевший плачевный вид.

– Тогда приходи в другой раз, когда заработаешь ещё три! – безжалостно отрезала туземка, твердо стоявшая на своем материнском праве и материальном интересе.

– Но, Лакумба, – вскричал Нолулу, – ведь Покула хочет быть моей женой!

Девушка продолжала делать равнодушный вид.

– Правда, Покула? – обратился он.

Она безучастно пожала плечами.

– Вот видишь, Нолулу, – решительно заявила старуха, – Покула тоже ждет, когда ты перестанешь быть лежебокой, слюнтяем и крохобором, и хочет, чтобы ты быстрее взялся за ум. Покула мне дочь, и кто хочет взять её себе в жены, тот должен исполнить то, чего требует обычай масоку.

Присутствующий на суде вождь Нь-ян-нуй до этого сидел молча.

– Лакумба! – осведомился он. – Я понимаю, если бы ты была молодой для мужчин, здоровой и крепкой, но зачем тебе старой женщине наборы из иголок, ниток и пуговиц? Ты уже наполовину слепая!

– Как же, я возьму за них свиней и кур, сделаю пристройку к хижине, приведу в дом молодого мужа, – ответила она.

– Лакумба, не много ли хочешь? Надо парню уступить. Подумай о дочке. Не всё меняется на иголки, не всё меряется нитками, не всё держится только на пуговицах. Есть вещи более важные.

– Четыре набора лучше одного! – возразила папуаска.

– Но выдать дочь замуж ещё лучше.

Лакумба аж вся взвилась.

– Вот моё последнее слово, Нолулу, четыре карассо, и ни одним меньше!

Нь-ян-нуй повернулся к Нолулу.

– Может откажешься от Покулы?

– Нет, – вздохнул он. – Она в танцах подпрыгивает выше своей головы и выше всех девушек. Её груди взмывают вверх воздушнее и красивее, чем у других.

– Это понятно. Тогда скажи, у тебя уже есть две жены, зачем тебе еще и Покула?

– В поле некому работать. Третья жена будет в самый раз помогать первым двум, – ответил тот.

– В твоей хижине мало места.

– Первое время Покула будет спать на улице у порога.

– Есть выход из положения. Убив одного носорога или дикого буйвола можно сразу жениться на четырех девушках, – подсказал вождь. – Продашь одну и купишь Покулу.

– Носорога можно долго выслеживать, а Покула нужна сейчас! – не согласился Нолулу.

– Ты понимаешь, что тебе придется повременить, пока не обзаведешься остальными наборами.

– Но Покула не хочет ждать.

Девушка всё также равнодушно прислушивалась к разговору.

Вождь оживился.

– А почему бы тебе не взять в жены Лакумбу, она свободная вдова, еще о-го-го! Годится на все случаи жизни для некоторых мужчин, и ее один твой набор вполне устроит. А можно её, старую, взять и за просто так!

Нолулу задумался, затем сказал:

– Она настолько плохая помощница и супружеские обязанности не все несет хорошо, что не стоит и одного набора, не возьму её даже за бесплатно, и пусть уже она мне дает три. Всего будет четыре карассо. И Покула будет моей. И Лакумба тоже.

Я поразился – Нолулу даст сто очков вперед любому современному политэконому.

Уже прикидывала в уме Лакумба на интересное предложение, и сказала:

– Хорошо, Нолулу, я согласна на условие быть твоей женой, но только у меня есть два набора, и по рукам. Вот выдам замуж Покулу, принесу тебе еще один.

– А как же Покула? – всхлипнул он.

– А где за нее четыре карассо? – язвительно возразила Лакумба.

Она тоже была еще тот политэконом.

– Но у меня только один! – напомнил Нолулу и у него навернулись слезы.

Я решил проэкзаменовать невесту и проверить её чувства.

– Покула, – обратился я к юной девушке, – не опасайся меня и скажи всю правду. – Голос мой звучал мягко и ласково, что невольно ободрил её.

– Да что рассказывать! – ответила она с глубоким вздохом. – Мать лучше всех знает, когда и за кого мне выходить замуж.

– А ты сама-то как думаешь?

– Мои подруги давно замужем.

– А Нолулу не хочет ждать и идет поперек мнения твоей матери?

– Да, он дотошный, сладко говорит и нетерпеливый, – призналась девушка.

– А ты любишь Нолулу и хотела бы стать его женой? – улыбаясь, спросил я.

– Да! – Покула явно не скрывала своих чувств, и все получили ответ, в сущности, который не имел никакой надобности, ведь он и так был написан на её лице.

Никогда жажда прибавить себе авторитета не была во мне столь пламенна. Сама судьба предназначила меня для того, чтобы показать энергию логики и силу убеждения, заставляя подбирать такие слова, которые бы шли прямо в душу туземцам и могли бы растопить их сердца. Одновременно я горел желанием затмить всех исторических адвокатов и риторов. И я выступил с речью, смысл которой заключался в следующем:

– Слушается дело о любящих сердцах. Конфликт двух сторон. Гражданский иск. Одна сторона истец, называемая в дальнейшем покупатель – молодой человек Нолулу, положивший глаз на девушку Покулу, называемой в дальнейшем товар-девушка, но несогласный с предложенной ценой, считая её завышенной, раздутой и потому непомерно обременительной для него. Другая сторона ответчик, называемая в дальнейшем продавец – Лакумба, мать, обладатель и правопреемник товара-девушки Покулы, запрашивающая за нее с жениха четыре карассо. Предварительный торг не привёл к согласию сторон. Путем взаимного погашения и после переуступок карассо, у сторон продавецпокупатель создался дефицит в один карассо. Чтобы матримониальная сделка между сторонами состоялась, продавец дает покупателю льготный кредит доверия стоимостью в один карассо, заключающийся в предоставлении права обладания товаром-девушкой на определенный срок, в данном случае – год. В свою очередь покупатель пользуется товаром-девушкой и обязуется погасить кредит-доверие в течение года. В случае непогашения кредита, товар-девушка возвращается продавцу – матери товара-девушки, тогда оплата за временное пользование производится по расценкам проката. Если товар-девушка приведен в негодность по вине покупателя, тот должен возместить его стоимость женой, которая уже есть у него.

Я обвел глазами притихших и согласных со мной присутствующих.

– Лакумба, решение суда понятно? – спросил я.

– Да, – ответила она.

– Нолулу, тебе ясно, что ты обзавелся еще двумя женами?

– Да.

– Покула, ты знаешь, как выполняется решение суда?

– Мать расскажет.

– Забудь о матери – теперь она тебе не указчик.

– Буду слушать только мужа.

– Вот это, Покула, правильно. Тогда скажи, кто этот мужчина перед тобой?

– Нолулу.

– А кто он такой?

– Мой муж.

– И кому ты теперь принадлежишь?

– Да ему, Нолулу.

– А ты, Лакумба?

– Тоже. Нолулу.

– Нолулу, что это за женщины, которые стоят перед тобой?

– Мои жены.

– Зачем они тебе нужны?

– Чтобы работать в поле.

– Обжаловать будете? – спросил я.

– Нет, не будем.

– Так тому и быть! – я высоко поднял руку с палкой и сильно стукнул ею по стволу дерева.

Стороны кивнули головами в знак согласия, и молодой туземец передал Лакумбе свой единственный набор, а ему она вручила дочку. Затем, присоединив к набору Нолулу свои два, Лакумба возвратила их своему зятю и одновременно теперь мужу, став его женой.

Счастливая Покула! Как вырывается сердце из её груди! Как стремителен был её первый шаг навстречу Нолулу! Лакумба сдерживала себя, очевидно, не впервой ей было выходить замуж.

Нолулу и его две новые жены Лакумба и Покула пошли в сторону его хижины. Он, не сумев перебороть страсть, тут же с жадностью овладел девушкой, не удосужившись дойти до хижины – у жениха, видимо, не осталось сил на это, а на выше сказанное – нашлось.

Все туземцы, точно по чьему-то приказу пали на колени, воскликнув:

– Путешественник велик! Путешественник творит чудеса!

Только Хуан тихо указал на мою судебную ошибку:

– Лакумба осталась должна Нолулу один набор, и он ей один. Они – квиты.

Я удивился смышлености Хуана, но тут же почувствовал подвох, и не один.

– Суд пошел по неправильному пути! – сказал я. – Значит, вынес недостаточное решение. Придется на другом заседании довершить этот суд.

– Справедливое замечание, – ответил Хуан. – Мы затянули суд и вовремя не прекратили его, но Путешественник велик и принял верное решение.

– Лакумба, купив статус жены, теперь уже не возвратит долг, – вынес я догадку, и услышал:

– Как и Нолулу, ставший не совсем справедливым путём мужем Покулы и Лакумбы, вряд ли погасит задолженность.

– Нолулу можно уличить в нечестности, – затем сказал я. – Получается, он приобрел Покулу и Лакумбу на набор самой Лакумбы.

– Нолулу теперь глава большой семьи, ему лучше знать, как поступать с женщинами и распорядиться иголками, нитками и пуговицами.

Я снова обнаружил несуразность и воскликнул:

– Правоприменительно было уже тогда, когда он купил Лакумбу! А дальше пошли нарушения сделки!

– На суд не упало это пятно, – ответил Хуан.

– Но Нолулу оставил все наборы себе, а это точно афера, махинация, воровство, лохотрон, ущемление женщин, чистой воды мошенничество! – сказал я. – Теперь он настоящий кровосос и мироед этих женщин. Как исправить ошибку?

– Суд есть суд, его решение незыблемо. И Нолулу не уличили в нечестности, он добросовестный приобретатель, теперь законный владелец жён. А большее решение поглощает малое.

– А как быть с обманутыми женщинами?

– Ничего не надо делать! – сказал Хуан. – Стороны остались довольными.

– Получается, он за Лакумбу и Покулу совсем не заплатил, разве что отделался одним набором, а уже владеет женщинами! Разве это правильно?

– Это нормально. Каждый получил то, что хотел.

“Этот туземец не потерялся бы в коридорах российской юриспруденции”, – подумал я.

Тут меня осенило.

– Черт возьми, голову сломаешь! Но благосостояние Нолулу выросло прямо на глазах.

– Правильно, это удивительно. Теперь он на имеющие у него наборы, доставшиеся ему случайно, может позволить себе купить всё, что захочет, и стать богатейшим человеком в племени.

– Богаче шамана и вождя?

– Да.

Я глубоко задумался. На наборах при некоторой смекалке можно построить финансовую пирамиду, но не стал на этом заостряться. Меня интересовали невозмещенные наборы, и я спросил:

– Ты доволен результатом суда?

– Стороны удовлетворены, а это самое главное.

– А как же Лакумба?

На что Хуан спокойно нашел ответ:

– Пусть подает новый иск, но проиграет. По нашим обычаям она, и что есть при ней, теперь принадлежит мужу. Она сама загнала себя в проигрышную ситуацию и должна теперь мужу повиноваться. Будет нелепо, если он вернет ей, своей жене, эти наборы.

– А тот, который по суду?

– Тоже не вернет. А если вернет, тот поступит снова в семью, опять же к главе семьи к самому Нолулу. Нолулу теперь богатый человек, держатель иголок, ниток и пуговиц. Он может хоть сейчас прикупить еще молодую жену или несколько старых. И хозяйство его обрастет, и не будет страдать от недостатка рабочих рук!

Я качал головой – какая сложная наука юриспруденция, а еще сложнее экономика, на которой можно делать избыточную прибавочную стоимость, превращая клиентов в лохов.

Только шаман Ка-ра-и-ба-га был неутешен, что ему не позволили отличиться, да и самим ходом разбирательства остался недоволен. Не будь он также черен лицом и всем телом, как его душа, на лице его, наверное, выступила бы злобная бледность. Но злую гримасу все видели.

Час спустя показалась вереница поющих и танцующих туземцев, человек десять: впереди двое несли на плечах привешенного к бамбуковому шесту повизгивающего, временами верещащего поросенка, шедшие за ними держали на головах посуду, и, наконец, остальные – кокосовые орехи в корзинах. Все свои дары они положили на землю передо мной; потом каждый отдельно передал свой подарок мне в руки. И ещё несколько дней каждое утро новые корзины со снедью стояли у моего дома.

Я весь раздулся от гордости, от успеха.

 

 

 

 

ГЛАВА 30. СУД И СУДОПРОИЗВОДСТВО (2 часть)

 

– Любовь у туземцев. – Судебное дело о воровстве. – Как разделить девочку не располовинивая её? – Шаман не доволен моим вердиктом. – Туземцы признательны новыми подношениями.

 

 

Следующий суд тоже стал знаменательным в моей памяти. И снова я присутствую на очередной сунтуке. Хуан и Хуана, профессионально ставшие секретарями и судебными приставами, деловито рассаживали племя, каждый член которого повторял:

– Мы полагаемся на твою мудрость и справедливость, о Путешественник!

Меня посадили на самое почетное место, чтобы я своим присутствием придал этому событию особую торжественность. Доверие ко мне было высокое, и я сам положил на обе чашки весов Фемиды требование к себе: провести следствие по всем правилам юриспруденции без всяких скидок на отсталое общество, как вёл бы его в России и в любой другой цивилизованной стране, а вынесение приговора должно стать моей визитной карточкой.

Хуан изложил суть дела:

– Вся деревня жужжит, как потревоженный улей. Один туземец украл у другого набор из иголок, ниток и пуговиц. Этот случай пришелся на пору рождения у вора дочки. Изобличив того в краже, истец не нашел ничего иного, как потребовать только что родившуюся девочку себе в возмещение, как будущую жену.

Снова интереснейший неординарный случай.

– Так вот в чем дело? – выслушав, сказал я. – Уважаемые туземцы племени масоку! Вы не ошибаетесь во мне, я постараюсь приложить все силы, чтобы без жалости и снисхождения к виновному, сообразуясь принципами справедливости и разумности отстоять в суде ваши интересы и разрешить эту ситуацию.

Все приготовились слушать меня, проявляя при этом знаки величайшего уважения и почтительности. Я задал некоторые наводящие вопросы:

– Истец, это так?

– Да, – ответил он.

– Ответчик, это так?

– Нет, – ответил он.

– Истец, ты мотивируешь это тем, что если бы вор не украл у тебя набор иголок, ниток и пуговиц, у тебя бы родилась девочка, а не у него?

– Да, это так.

– Почему ты так решил?

– А как иначе! У меня жена была на сносях. Он украл набор. Узнав про это, она неудачно разрешилась от бремени.

– Ответчик, что ты скажешь в своё оправдание?

– Всё было не так. Я принес домой набор – жена от радости сразу удачно родила.

Внимательно прислушивающийся к разговору вождь Нь-ян-нуй спросил:

– Истец, зачем тебе чужая девочка?

– Она не чужая, теперь она моя дочь, а как встанет на ноги, будет моей женой, – ответил тот.

С мест посыпались выкрики:

– Иголки, нитки и пуговицы убивают ребенка!

– Иголки, нитки и пуговицы помогают рожать!

Вторых выкриков было больше, и они заглушили первые.

Я нарисовал для себя следующую картину: большинство туземцев были на стороне истца, искренне веря в то, что иголки, нитки и пуговицы служат рождению детей, а, не наоборот, их умерщвлению. Как захотелось в этот момент обратиться к своим соотечественникам со словами: “Внимайте! Не делайте ошибок! Преклоняйтесь перед информацией и благоговейте перед знающими людьми! Живите в цивилизации! Если поймете это, тогда будете доверять только чувству, больше ему, чем прагматичному разуму, уводящего вас в никуда, в сторону, в пропасть!”

Как я не хотел, чтобы туземцы знали, как не скрывал от них истинное предназначение наборов, но этот последний случай дал мне основание окончательно убедиться в том, что туземцы не такой уж простецкий народец, как кажется на первый взгляд. Хоть и глубоко заблуждающийся, но уже догадывающийся о причастности наборов к деторождению, вкладывающий в них определенный смысл. Я с ужасом осознал, что в зачаточные мозги туземцев проник вирус познания. Ещё немного, и они окончательно раскроют все мои секреты влияния на них.

До этого я часто наблюдал любовные утехи у туземцев. По существу, подобные сценки – это пасторальные картинки, связанные с веками устоявшимся укладом жизни, который не берут ни время, ни глубочайшие изменения, в корне происходящие в мире, ни наличие постороннего фактора, каким являюсь я.

Я полон впечатлениями, которые производили на меня туземцы. Объяснения в любви на острове, как и всюду на земле, признаны высшим проявлением чувств. Это такой же непреложный природный механизм продолжения рода, как и на моей родине. Если бы не одно “но”. Да, проявление чувств высокое, но вот само половое таинство есть процесс низшего порядка, потому что низведено до простой потребности на глазах у всего населения. А в отношении знаков внимания с некоторых пор не было выше подарков, чем подаренные из моих рук воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц, называемые в простонародье, напоминаю, буф-буф (по звуку лопания шариков) и карассо (от моего слова “хорошо”). Можно это подвергнуть осмеянию, но я видел обращенные в новую сексуальную веру парочки, которые просиживали часами, обсуждая преимущества изделия, которое вертели в руках, потом вставали и уходили куда-то в лес, но чаще оставались прямо тут на месте. Любовные недоразумения происходили крайне редко, главным образом из-за дележки буф-буф и карассо. Девушки при этом плаксиво поджимали губки, не желая делиться с юношами, а они на это реагировали нервной дрожью. Да пусть будут посрамлены мои отечественные моралисты, однако я ни разу не услышал неделикатного замечания туземцев друг к другу в случае чьей-то оплошности, неловкости или неумения в обращении с подарками, как у меня на родине.

Однажды, я тактично поинтересовался у Нь-ян-нуя:

– О вождь! Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая, что испытывает народ масоку, применяя буф-буф и карассо?

Неожиданно я получил сполна критику, возможно в мой адрес.

Нь-ян-нуй немного подумал и сказал:

– Я тоже задавал себе и всему народу масоку этот вопрос и чаще получал один и тот же ответ. Мне говорили разные люди, и мужчины, и женщины, что буф-буф и карассо – это хорошо, они органично вошли в нашу жизнь, но жаловались, что они люди бедные, оттого, что буф-буф и карассо мало, а у кого их много – те богатые и праздные люди, которые делиться ими ни с кем не желают, и богатеют они ещё больше. Я вижу, что народ из-за этого стал злой и готов взять в руки копья и стрелы и направить их против богачей.

Из этого разговора я вынес для себя следующее, что народ масоку больше волнует социальная несправедливость, упирающаяся в неудовлетворительную распределительную систему.

Критику я отнёс на свой счет, на счет странной игры природы и ограниченного воображения туземцев.

Итак, я сижу на сунтуке, гляжу в глаза вора, выискиваю в них чувство раскаяния, и мучительно рассуждаю, какой вынести вердикт. Наконец, я ударил палкой о дерево и сказал первое слово.

– Слушается дело о разделе имущества! Сошлюсь на пример: в случае, если бы кто-то из туземцев воспользовался без разрешения чужой пирогой для рыбной ловли, то он должен отдать хозяину половину своего улова. Так?

– Так! – в знак согласия закивали все присутствующие головами.

– Значит, в данном случае истец имеет полное право забрать себе половину девочки, а вторую половину оставить ответчику.

– Имеет!

– Случай осложняется тем, как одну часть девочки оставить истцу, а другую – ответчику? Как разделить не располовинивая девочку?

Раздался общий вздох.

– Действительно, как?

Кто-то выкрикнул:

– Путешественник знает, как это сделать. Он всё может! Он разделит!

Я продолжил логическую цепь рассуждений.

– Кокос можно разделить?

– Можно, – ответили все хором.

– Рыбный улов – можно?

– Можно.

– А живого человека, как?

– Никак.

– Может ли девочка составлять необходимую технологическую сумму, которую возможно разделить на самодостаточные части, не нарушая при этом единства, целостности и живучести всего организма? Теоретически можно, а практически?

Туземцы были озабочены.

– Вот и покажи, как это сделать, – предложил кто-то.

– Следовательно, задача с неизвестными и не разрешаема ни пилой, ни топором.

Непонимающие масоку заворожено слушали, но доверие ко мне переполняло их.

Кто-то снова выкрикнул:

– Путешественник знает – как и чем, он всё может!

Я не хотел терять свое лицо среди туземцев и в данной ситуации вынес, наверное, единственно правильное соломоново решение, которым впоследствии гордился:

– Девочка, чтобы не травмировать её психику и подготовить к дальнейшей жизни, должна жить попеременно один день у своего отца, а один день у пострадавшей от воровства стороны, до тех пор, пока стороны не придут к дальнейшему соглашению по окончательной передаче девочки третьему лицу, то есть мужу, после достижения ею брачного возраста двенадцати лет.

– Восьми лет и ни дня больше, я ждать не намерен, я и есть тот муж! – послышался недовольный голос истца.

– Двенадцати лет! – воспротивился ответчик.

– Восьми лет! – поддержали истца с мест.

– Восьми лет! – Я окончательно ударил палкой по дереву.

Снова я услышал:

– Путешественник велик! Путешественник творит чудеса!

И опять Ка-ра-и-ба-га, неудовлетворённый ходом разбирательства и потерей своего авторитета, сжимал кулаки. Теперь он не только позеленел от злобы: черное лицо его приняло какой-то мутный пепельно-серый, грязный оттенок, колени дрожали. Я думаю, и душа у него в этот момент стала ещё чернее ночи.

Туземцы, оставшись довольны моим вердиктом, выразили свою признательность новыми подношениями. Они прислали свинины, плодов хлебного дерева, бананов и таро, на что я подарил им пустые картонные коробки из-под наборов.

Я не ловчил, а просто думал о будущем. Экономика должна быть экономной.

 

 

 

 

ГЛАВА 31. ВОЛНА ОПТИМИЗМА

 

– Юбилей – три года на острове Кали-Кали. – Выводы о достижениях и поражениях. – Частые видения о жене Рае, оставшейся на родине. – Птичья почта. – Карнавал с надувными шариками. – Неудача с преднамеренным нарушением экологии в акватории острова. – Техногенная катастрофа. – Снова пещера “Ворота Жизни”. – Уничтожение запаса буф-буф и карассо бродячими павианами.

 

 

Юбилей!

Исполнилось ровно три года, как я вступил на берег острова Кали-Кали.

Это были три года нешуточной борьбы за выживание, исследования здешней жизни, приобретения добротного авторитета у туземцев. Это были достижения пусть не абсолютного, но и немалого количества побед.

Наступило временное затишье без треволнений и страхов. Я не страдал от одиночества, пока наслаждался беспечной жизнью среди туземцев. Надежда как чувство – великий гроссмейстер сокрушать невзгоды. Мне ничего не грозило, я уже не представлялся инородным телом в племени, пустил глубокие семейные корни, имея три официальных жены и две неофициальных, не считая пятерых, оставленных на острове Тали-Тали. Несколько альбиносов, появившиеся на свет, результат скорее грубых непреднамеренных ошибок с моей стороны и игры его величества случая, чем правильного планирования. Они уже вставали на ноги и скрашивали мою и жизнь острова. И все эти преимущества прекраснодушного житья были достигнуты тем, что я своей широкой натурой раздавал направо и налево буф-буф и карассо.

К чему это привело, я уже говорил.

К инфляции!

Подтверждение её я ощутил буквально на следующий день после судопроизводства с молодым парнем Нолулу. В рядовые дни бездействия, свободные от судебной работы, когда я не проявлял себя ничем и, соответственно, не получал подношений, я подвешивал буф-буф и карассо к крыльцу, предоставляя туземцам самим решать, что и сколько можно за них отдать на правах свободной конкуренции, или аукциона, или простого обмена, например, на продукты. Далее я находил на этом месте соответствующее эквиваленту определенное количество снеди. Каждый раз сочетание продуктов могло быть разным, но всегда стабильным. Таким способом я определял истинную стоимость буф-буф и карассо.

Очередное подношение оказалось скромным до слез. И вот теперь я гадал, что это значит? Это оказалось четырехкратное падение курса!

Итак, сегодняшний курс: невеста – 4, свинья – 2, 5 кокосов – 1 карассо.

Вот чем обернулся мне юбилей!

Но всё же, жизнь была прекрасна! Временами я забывал обо всем на свете, забывал о времени и пространстве, о пульсирующей тоске по родине. Про жену Раю я тоже мог подолгу не вспоминать, даже про те сладкие минуты, когда мы ловили совместную энергетику, и Рая как всегда была тепла, уютна, дружелюбна, как не было барьера ограничения между нами, даже не скрывая тот факт, что она не была напугана первой брачной ночью.

Так мне было хорошо когда-то с ней… Были ли мы оба счастливы? В самом полном смысле – да! Нет таких слов, которые бы полнее описали наше счастье.

Но наступает момент, когда ругаешь банан за то, что он слишком сладкий, и Рая стала казаться неоднозначной, язвительной на мои оправдания, не дающей услады во снах. В последнее время стало мерещиться, что я разговариваю сам с собой. Наверное, схожу с ума. Я брожу за Раей по кухне и всё говорю, болтаю что-то бессвязное, отрывистое и невразумительное, пока она готовит мне кофе, а я скрываю от неё едва уловимые угрызения совести, которые испытываю каждый раз, когда она пристально смотрит на меня бездонными как два колодца глазами.

Если все вокруг не сходят с ума, то я один – уж точно исключение.

Видения! Видения!

Итак, в последнее время на меня что-то нашло, как куриная слепота отнимает у молодых людей правильное восприятие мира. И снова я часто окунаюсь в прохладное лето и огромный город. Тихая площадь и трамвайные рельсы. В пробивающемся звоне кухонной посуды тихо, спокойно и размеренно, как лесной ручей, струится прекрасная музыка через открытые окна ресторана. Вдруг быстрый переход на медленный блюз и резкий аппетитный запах. Запах от Раи. Жасминовый. Я познакомился с самой прелестной девушкой в мире и покорил её сердце (или она мое – кто, не суть важно). Она стояла тихо и слушала чудесную мелодию. Мы заходим, садимся за столик и смотрим, не отрываясь, упоённо друг на друга. Я вытянул свои истомленные ноги от длительной беспорядочной ходьбы по городу на её ступни в туфельках. Она не убирает их, терпит, она – сокровенная частица моего сердца, свет очей моих. Нам хорошо и уютно. Я устал и тянет на сон. Как бы не уснуть. Тихая мелодия и опытный джазмэн. Он, несомненно, великий музыкант и артист. Я закрыл глаза, предаваясь мелодии, а его длинные гибкие пальцы виртуоза ещё привычнее замузицировали по клавишам огромного рояля. Мне кажется, что эту мелодию я где-то слышал, так она глубоко доходила до сердца. Рая была рядом и улыбалась: “Тебе хорошо? Ты неплохо устроился и уже ассимилировался в среде папуасок?” Я смотрел на неё и тоже улыбался. Я бросаюсь успокаивать Раю: “Да, эти женщины на острове Кали-Кали ни в какое сравнение с тобой! – говорю я. – Прикладываю максимум усилий, чтобы не поддаваться наркотически расслабляющему обаянию этих черных бестий. А случившиеся со мной маленькие недоразумения с ними, тьфу, всего лишь небольшие издержки превратной жизни!”. Рая согласна с моей отговоркой, и мы переходим на бытовые темы. На ней был темно-синий длинный плащ по сезону, расшитый серебряными звездами и меня окончательно заела зависть, что Рая и в самом деле снизошла с небес, со звезд, и просто ангел, и моя надежда, сущность и гордость, что не в пример мне.

Она поцеловала меня.

Поцеловала. За что?

И губы её были чуть влажными и терпкими от запахов, а глаза с божественным блеском. Да, обняла своими бархатными руками, окутала золотистыми шелковистыми волосами. И я потянулся к ней, чтобы коснуться их, но руки прошли мимо, не найдя материальное тело, не ощутив малейшего дуновения ветерка от её платья.

Сны были, как реальность, и продолжались в последнее время каждую ночь, преображались до таких видений, что я видел, я слышал, мог дотронуться, а однажды, когда родился еще ребенок, я сказал Рае: “Выходи за меня замуж!” Странно было видеть её недоуменный, изумленный взгляд. “Это ж надо! Это как понимать! – удивилась она. – Ты хочешь (нонсенс!) вторично узаконить уже узаконенные отношения новым браком?” Я расплываюсь улыбкой: “Чего ради любви не сделаешь, на какие только подвиги не пойдешь?”

Странные видения!

Три года моего житья на злосчастном острове – это слишком много, а избавление извне всё не идет! И готов ли я терпеть удары судьбы и пресмыкаться перед ней ещё несколько лет на чужом берегу? Увы! Остается от бессилия только разводить руками. Вот таковы мои пессимистические размышления.

Я протестовал сам с собой. Все чаще задумываюсь о своей дальнейшей судьбе – прозябать, как Наполеон на острове Святой Елены, я уже не желал. Моя душа желала решительных перемен.

Как я говорил, судейская практика отвлекала меня от тяжелых дум о вынужденном заточении, но только сейчас я активно начал искать способы, чтобы дать о себе знать миру.

Я отказался от идеи построить плот и переплыть океан. Пирога бы тоже не выдержала океанских волн. И какой я – мореплаватель? Горе-мореход! Да и надутые воздушные шарики, как сигналы SOS, лететь далеко не хотят, нет легкого газа для наполнения – водорода или гелия.

Я пишу всякую хрень на блестящих дельфиньих спинах, черепаховых панцирях, на акульих плавниках, чтобы хоть кто-то обратил бы внимание.

Всё бесполезно, как в прорву!

Последняя надежда – жена Рая. Моя судьба в её руках. Молюсь, Рая-Раиса, за тебя денно и нощно, плачу и припадаю тебе в ножки, когда ты поднимешь на уши равнодушный мир?

Птицы! Вот кого надо использовать!

Птичья почта – мысль исключительной важности. Теперь каждый день буду писать письма, которые ты, Рая, скоро получишь, не пройдет и недели, как прочитаешь. Буду просить Всевышнего о содействии, и сочинять, строчить писульки, с педантичностью и упорством честолюбивого писателя или просто не потерявшего надежду затворника.

Возможно, когда-нибудь повезет.

Вложенные в шарики письма я привязываю к лапкам птиц. Летите пернатые, вдруг донесется через океан мой слезный глас вопиющего о помощи!

Вкладываю в птичью почту уже по несколько буф-буф и в последнее время сплю спокойно, зная Раискину сексуальность ко мне и её неукротимую настойчивость добиваться невозможного – на дефицит она обязательно клюнет и незамедлительно – широкой натурой!

Письмами я долго взывал к Рае о помощи, но время шло, а я слышал вместе с шумом прибоя только её вздохи, чтобы духом не упал.

Человек не иголка в стоге сена, но в мире никаких шевелений о моей пропаже. Международная общественность глуха к чужим бедам, а на родине и без меня много нерешенных проблем. Уверен, гуманитарный груз по истечении срока давности списали, дело закрыли, на исчезнувшее судно поставили крест. И немудрено, каждый год по статистике в морских пучинах пропадают бесследно 30 кораблей.

Для привлечения внимания мирового сообщества просчитываю все возможные варианты. Пришла мысль организовать атаку на него с необыкновенным по силе взрывом или грандиозным пожаром, но в последнюю минуту отказываюсь от прекрасного способа, связанного с фейерверком. Пожар – это стихия, а остров – мал, вспыхнет как свечка, и я не хочу никакого риска, прежде всего для самого себя.

О, моя дубовая голова! Медленно струится время: тик-так, тик-так, тик-так, день-ночь, ночь-день. Почему идея с надутыми воздушными шариками не пришла мне два года назад? Осеняюсь новой идеей, иду на грандиозную по своим масштабам акцию в плане своего спасения, и ставлю для этого на карту бо́льшую часть запаса воздушных шариков. Это второе рождение способа Хуана, впервые примененного им на острове Тали-Тали. Объявил карнавал. Поднятое на ноги всё население острова на деревьях по моему сценарию развесило блестящие разноцветные шарики. Только я один знал, что с большой высоты шарики представляют гигантскую гирлянду из букв, составляющих надписи километровой длины с шокирующими текстами, чтобы их смогли заметить и прочитать со спутников:

 

КАЖДЫЙ БУФ-БУФ НА СЛУЖБУ ЧЕЛОВЕКА!

 

ДОБИВАЙТЕСЬ ВЫСОКОЙ ОБРАЩАЕМОСТИ БУФ-БУФ!

 

ВАШ ДОСУГ – МОЙ ВАМ БУФ-БУФ!

 

“Космос зафиксирует, а общественность не проспит такую живописную картинку! – воодушевился я и для себя уточнил: – Заодно проверю, правда ли, что он напичкан спутниками?”

Тем не менее, опять длительное молчание, словно внешнего мира вовсе не существует… И это в век бурлящего слежения из космоса за всем, когда на земле можно спичечную коробку разглядеть, когда, шучу, как в песне поётся: “бронепоезд не пройдет не пролетит стальная птица”!

Видимо мои способы не отличались нужной фантазией и богатством разнообразия, и я очень обрадовался, когда в голову пришла новая счастливая мысль. Я затанцевал от радости. Идея проста, как сам мир. Как к солнцу привлекают внимание его темные пятна, так и я, чем больше намусорю, чем больше нарушу экологию в акватории океана, в отдельно взятой его части, тем быстрее отреагируют “зеленые” и пошлют сюда судно “Гринпис”.

С утра все взрослое и детское население приступило к расчистке острова от валяющихся, повсюду после карнавала порванных и раздутых шариков. Их сносили к берегу и раскладывали вдоль равномерными кучками. Когда остров засиял первозданной чистотой, а кучи внушительно выросли, по моему сигналу с морским отливом на всем протяжении берега туземцы стали сбрасывать их в воду. Занятие развлекло туземцев, а меня привело к успокоению, что наконец-то я буду спасен.

Волны все дальше и дальше уносили мусор в море. Он пестрел и переливался в лучах полуденного солнца, насколько хватал глаз.

“Надо быть абсолютными идиотами, чтобы не заметить международными наблюдателями такое грязное цветное пятно, похожее на нефтяное, которое можно приравнять к техногенной катастрофе”, – предполагал я.

Эту ночь я спал без тревог и сновидений, активный покой привел меня в порядок и к душевному равновесию. Проснулся я от изумленных возгласов туземцев. Неужели судно? Я стремглав понесся на берег и застыл в скорбном молчании. Где уж там, весь мусор был прибит к берегу и в течение следующих двух часов на моих глазах ушел под воду.

Дома меня ждал самый страшный по жестокости удар судьбы. Бедный Хуан держал выбивающуюся из рук обезьяну.

– Ничего не осталось после набега бродячих павианов! – вопил он.

Я со всех ног кинулся к пещере “Ворота Жизни”. Действительно, все пространство вокруг тайника представляло большой разор из жеваной резины, пакетиков и разодранных коробок.

Тихий ужас в такие хорошие знаменательные дни оптимизма! Я был возмущен, убит и потерян, моя душа не могла вынести этот жуткий акт вандализма.

Еще спасибо Хуану, который успокоил меня:

– Капитана, ведь верно, что после самой долгой ночи настанет светлый день, отчего бы и нам после тьмы не ждать солнца?

Я засветился от его слов. Умеют же туземцы говорить нормальным красивым языком. Вот что такое общение между народами.

 

 

 

 

ГЛАВА 32. КРАХ НА ВОЛНЕ ОПТИМИЗМА

 

– Непреднамеренное применение евгеники. – Мое врачевание в племени масоку. – Обвинение в изнасиловании. – Ссора с братом по крови. – Лицемерная радость Ка-ра-и-ба-ги. – Я на краю пропасти. – Плакали мои жены. Они уходят в чужие руки. – Долг платежом красен. – Любопытство вождя.

 

 

Я искренне полагал, что тучи надо мной уже относительно развеялись, и всё пришло к спокойствию и равновесию. Как наивен был в своем оптимизме. Страшное только начиналось. Туземцы, вот-вот, мне всё припомнят: и незабрюхатые животы, и альбиносов, и проведенные над ними научные эксперименты под названием евгеника. Каюсь, вероятно где-то был перехлест, где-то перестарался, может статься сыграл мой воинствующий оптимизм, посчитал, что это допустимо, что я не злонамеренно, что интуитивно применил это глобальное учение о возможных методах влияния на эволюцию человечества для совершенствования его природы.

Природа втянула меня в авантюру! Природа – вот кто величайший из провокаторов! Она ворочает сознанием и двигает молекулами. Только она, если не сможет, так поможет соединиться влекомым и не влекомым друг к другу любым из них своими способами…

Размышления мои были далеко не беспочвенны и не из приятных.

Это конец моему безоблачному присутствию на острове. Дикари давно подбирались ко мне, давая понять вожделенными взглядами, что съедят меня с религиозно-ритуальной целью, а не потому, что голодные. Я даже гордился, что, поедая мои сердце, печень, мозги, они присвоят от меня храбрость, ум и силу.

Единственно, что масоку до сих пор сдерживало – это мои бесчисленные вливания в виде щедрых даров буф-буф и карассо. Теперь без них я ничто, и никто!

А этот случай совсем осложнил наши отношения. Ко мне пришла женщина, которой бог не давал детей, а ей уж очень хотелось их иметь.

Я забыл сказать, что остров Кали-Кали стал для меня экспериментальной площадкой, где практиковал лечение в меру случайно приобретенных знаний, доставшихся мне отрывочно и наслышанных, и увиденных от цивилизованной жизни. Земля наполнена доступной информацией, любой человек может где-то когда-то подсмотреть, где-то подслушать, главное – чтобы была решимость взяться за операции. И на моем счету было уже много при помощи гомеопатии и самой простецкой хирургии заглушенных и побежденных болезней. Я вскрывал язвы, промывал раны физиологическими растворами, разработанными мною из местных лекарственных растений, доставал личинки из глубоких мышечных узлов, удалял зубы и даже аппендицит. Что такое грыжа, племя забыло. Массаж и еще раз массаж. Я вылечил жену вождя от ужасной грибковой инфекции при помощи бани по методу теплового удара. Три раза сделал аборты, связанные с хроническими заболеваниями женщин, и имел в своём активе два кесаревых сечения. В первый раз это случилось, когда я случайно попал на трудные роды. Плод у роженицы не выходил, а туземцы стояли вокруг и смотрели с нескрываемым любопытством. Их не трогали её крики. Они ожидали продолжения, что будет дальше. Но женщина явно умирала, и плод почти задохнулся. В этот момент я решительно отодвинул толпу и сделал надрез, оставивший в живых мать и ребёнка.

Естественно, папуасы тянулись к моему дому, и я брался за все более сложных больных.

Само собой разумеется, я начал с осмотра пациентки. Не надо скрывать, в какой откровенной одежде ходят мужчины и женщины на острове. Их максимальная обнаженность и минимальное количество одежды отнюдь не отсутствие цивилизованности, а жестокая санитарная необходимость, выработанная веками, особенно у женщин.

Вошел Вай-нуми, как оказалось её муж, увидел её в лежачем положении не на кушетке, а в только что сконструированном мной гинекологическом кресле в нет ничего вульгарней (о ужас!) позе, которую женщина вынуждена принимать во время осмотра, и закричал:

– Ты украл у меня жену!

Это было мягко сказано за неимением в их лексиконе нашего слова – “изнасилование”. Как я понял по его перекошенной мимике лица – ещё и в извращенной форме! Женщины подняли грандиозный гвалт на всю округу, и все подумали, что это война или кого-то убивают.

В то же мгновение сзади набросились четыре воина, они схватили меня и бросили на землю. Моему отчаянному сопротивлению быстро был положен конец, потому что мои руки крепко скрутили веревками. Узел на шею накинул пятый – я узнал в нём Ка-ра-и-ба-гу, который не скрывал радости при виде моего пленения. Он заглядывал мне в лицо, обжигал дыханием, кривлялся, скалил зубы, примериваясь, как съесть моё сердце удобно и смачно, как когда-то съел сердца своих жен.

– Наконец-то ты в моих руках, Капитана! – недобро усмехнулся он. – На этот раз не отбрыкаешься от возмездия, мы сведем с тобой счёты! Тащите его живее к столбу смерти! – приказал он своим подручным.

Воины не замедлили исполнить команду и поспешно поволокли меня по деревне. Я реагировал на рывки веревки в разные стороны, было больно со связанными за спиной руками, но я тащился медленно с гордо поднятой вверх головой.

Мои жёны рвались ко мне, но не могли преодолеть заслон из туземцев. С восторженными криками приближалось к хижине вождя длинное наэлектризованное шествие.

Перебивая друг друга, туземцы рвали глотки:

– Нь-ян-нуй! Нь-ян-нуй! Капитана нарушил наши обычаи!

Вождь не верил своим ушам, еще издали до него донеслись пронзительные, возмущенные голоса, он думал, что ослышался. Но туземцы приближались и продолжали выкрикивать:

– О, Нь-ян-нуй! Храбрейший, умнейший и не равнодушнейший из всех нас! Шаман волочит Капитана связанным по рукам, и мы сейчас увидим его мучения на столбе смерти!

Огни в деревне были срочно зажжены. Между тем, Ка-ра-и-ба-га выступал рядом, держа в левой руке конец веревки, обвившей мою шею.

– Наконец-то, – продолжал скалиться Ка-ра-и-ба-га, – наши воины поймали белого человека во время преступления!

Нь-ян-нуй увидел моё бедственное положение, но ни взглядом, ни жестом не выдал своё отношение. Я терялся в догадках – на чьей стороне он будет?

– Масоку! – воскликнул Ка-ра-и-ба-га. – Вот я веду важного пленника. Это тот недруг, который наводил порчу на наших женщин. Одни из них не приносили детей, другие приносили, когда Высший Дух или муж не желали этого. Он опаснее любого врага, и наш справедливый суд племени обломает ему кости.

Туземцы прыгали и плясали от радости вокруг костров. Вай-нуми встал перед огнем и начал импровизировать голосовым пением:

– Хвала Ка-ра-и-ба-ге – он схватил врага!

Другие папуасы подхватили:

– Многа лет жизни нашему любимому Ка-ра-и-ба-ге!

– Братья масоку! – продолжал кричать шаман. – Капитана – это тот самый скверный человек, который напускал на нас пожары, землетрясения и наводнения, направлял на нас молнии, натравил на нас манирока с войной. Он продолжает изводить нас своим страшным оружием. Теперь он со своими кознями не опаснее любого манирока, и пусть знает, что ему одна дорога с ними – в наши желудки!

Туземцы выдохнули:

– Многа лет жизни нашему любимому Ка-ра-и-ба-ге!

Шаман продолжал:

– Братья масоку! Сегодня незабываемый день, ибо вы будете наблюдать смерть белого человека, и вы насладитесь его муками, а затем нас ждет приятное пиршество с лакомым блюдом из его мяса!

Туземцы запрыгали от предстоящего удовольствия.

– Хвала вкусному белому человеку!

Остальные подхватили:

– Многа лет жизни белому человеку, когда он попадет в пещеру Злого Духа!

Вождь потерял терпение.

– Капитана – друг нашего племени! – напомнил он.

– Он помогает колдунам и колдуньям! – стоял на своём шаман.

– Доказательства…

– Он, как каркающий ворон, постоянно накликает на нас несчастья, мор и войны с манирока! – вскричал Ка-ра-и-ба-га. – Он дружит с нашими врагами!

– Да, это было, это так, – согласился вождь. – Он якшается со Злым и Коварным Духом. И это все его прегрешения?

– Ему понравилось в гостях у наших врагов манирока! Он подобно собаке помышляет убежать к ним, привести их сюда убить мужчин и взять наших детей и женщин, чтобы племя манирока выросло больше племени масоку!

– И что ты предлагаешь?

– Принести его в качестве мучительной жертвы и тогда в наших деревнях прекратятся всякие дьявольские неприятности и чудеса, а горести не падут больше на племя масоку. Большой праздник продолжится после обильного ужина!

Вождь сидел перед своей хижиной смурной. Еда была приготовлена сегодня не с особой заботливостью. Преобладала вегетарианская пища: сахарный тростник, жареные бананы, побеги бамбука. Тоска и голод терзали его всё сильнее. Вождь с сожалением посматривал на скромный стол без мяса. Его блуждающий взгляд не находил очень нужный для организма протеиновый продукт.

Ка-ра-и-ба-га поймал этот взгляд, жаждавший вкусно поесть на славу.

– Ужин должен быть сегодня торжественнее обыкновенного! – продолжал шаман. – С мясом, печенью и кровью! – Его ноздри, втягивающие и регистрирующие, артистически продемонстрировали, якобы, выловленный из воздуха желанный запах.

Вождь уважительно пожал плечами.

– Это достойно племени масоку – отметить праздник с мясом человека, – подтвердил он. – Оно по вкусу не сравнится с личинкой, и даже с кузнечиком. Человек крупнее, сытнее и предпочтительнее, но плохо, когда, наевшись, набитое до отказа брюхо пытается у некоторых волочиться по земле, как у крокодила. Ка-ра-и-ба-га, ты хваткий делать упреки. Подумай только, если бы не Путешественник, ты, я и все мужчины масоку оказались бы в желудках манирока.

Перепалка между ними представляла бы интерес для ученых-этнографов, но только не для меня. При большом стечении туземцев, корчившийся от веревок, я чувствовал себя не в своей тарелке.

Вождь молча уставился на шамана, всматриваясь в его хищное выражение лица. Это было то самое выражение, какое я видел у него в тот день, когда была схвачена Хуана и когда её подвергли страшному испытанию.

Вождь ещё решал в уме вопросы. Он чувствовал, что не мешало бы во всем разобраться, а поэтому тянул время.

– Ведь мы празднуем великую победу над силами, покушающимися на жизнь наших женщин! – витийствовал своё Ка-ра-и-ба-га, всё сильнее нагнетая обстановку.

– Ты не более, как только шаман! – сказал вождь, усилием воли сдерживая нарастающий гнев от обиды. – А твои притязания уже простираются дальше моих.

– Мои поступки согласуются с безопасностью и будущим процветанием племени масоку.

Сегодня активность Ка-ра-и-ба-ги явно не нравилась вождю, он произнес:

– Наш шаман меняется на глазах, как облезлая обезьяна. Начинает высокомерно мнить о себе, и пора указать его настоящее место! Ведь скоро народ масоку будет, пожалуй, слушаться не меня, Нь-ян-нуя, а тебя, Ка-ра-и-ба-гу!

Но Ка-ра-и-ба-га воскликнул с насмешливым хохотом:

– Нь-ян-нуй! Ха-ха-ха! Капитана твой друг и родственник. Но ты не в своем уме. Помни, что теперь судьба масоку в наших руках. Лучше поразмысли об этом, сделай вывод. Даже обезьяны смеются над твоей нерешительностью. Я уверен, что ты скоро образумишься, и будешь думать об избавлении масоку от недругов так же, как я!

Я боялся, что вождь пойдет на поводу у шамана и даст отмашку на очередное зверство, которое тот задумал, но разрешение не поступало. Нь-ян-нуй в раздумье закрыл лицо руками и тянул время.

– Белый человек замахнулся на всех наших женщин! – шаман визгом напомнил о себе.

– Мучение жертвы – дело хорошее! – задумчиво произнёс вождь.

Все ждали, что он продолжит фразу.

– Народ в нетерпении, пора приступать! –завопил Ка-ра-и-ба-га.

Я верил, что Нь-ян-нуй симпатизировал мне, но опасался, что ему не хватит мужества оставаться принципиальным вождем и отстоять свою позицию, потому что не дать согласие на заклание, на гибель, на мучение жертвы, значит, признать своё поражение, значит, сделаться в глазах народа трусливой собакой, поджавшей хвост.

К сожалению, у вождя не было отпора достойно ответить шаману.

– Надо выслушать другую сторону, – сказал Нь-ян-нуй и повернулся ко мне.

– Путешественник! В последнее время ты не радуешь народ масоку подношениями подарков. Ты стал жадный и заглядывающий на чужих жен. Это нехорошо! Зачем тебе чужая жена? – спросил он. – Насколько известно, у тебя жёны повсюду, где бы ты ни жил: за луной, перед луной, у манирока, у масоку. Разве у тебя их недостаточно? Когда-то ты по своей воле никак не хотел жениться, а теперь ты вошел во вкус, тебе всё мало жен, и ты готов иметь их всё больше и больше, больше, чем у меня или у шамана. Ты превзошёл нас! Ты хочешь овладеть всеми женщинами, даже отнять их у бога Дуссонго. Так скоро все они окажутся в твоих руках. Ты же знаешь, что если все они будут принадлежать тебе, то кто будет работать у нас на полях? У тебя будет много белых детей, а у нас совсем никаких не будет. Нехорошо! Несправедливо! Ты не уважаешь племя масоку!

– Эта больная женщина сама добровольно пришла ко мне, – ответил я. – У неё проблемы. И муж есть, и хижина, и достаток в семье, а детей нет. Она боится, что Чёрный Дрозд выгонит её из дома. Она сама показала, какое место нужно лечить.

– Ты разве не знаешь, что нам бог Дуссонго всё дает, и детей тоже. Значит, он не пожелал их той женщине.

В толпе возникло оживление, послышались громкие восклицания.

– Бог Дуссонго велик!

 

С Хуаном приключилось следующее. Он слышал шум вдалеке, но не придал ему значения. Только четверть часа спустя после моего похищения, Хуан вернулся к дому, в котором оставил меня. Ещё загодя он обнаружил, что на том конце деревни, где стоял мой дом, воцарилась тишина, и только спустя некоторое время стали раздаваться растревоженные птичьи голоса. И им овладело беспокойство, которое ещё более усилилось, когда он не застал моих жен.

– Капитана! Капитана! – стал он звать меня.

Никто не откликался. У самого крыльца Хуан заметил, что трава кругом была примята, и на почве свежие борозды от моих сандалий.

– Уж не случилось ли с Капитана какое-нибудь несчастье? – пробормотал Хуан.

Борозды были глубокие. Значит, здесь шла нешуточная борьба!

– О, мой дорогой, прекрасный Капитана! О, бедный мой господин, спасший не раз мне жизнь! – воскликнул он, закрыв лицо руками.

Он пошел по этим следам, которые привели его к кострам. Беглый взгляд Хуана оценил обстановку. Неужели он будет сидеть сложа руки, когда господин – он не сомневался в этом – в плену у безжалостного разбойника шамана? Неужели не употребит усилий спасти своего господина? И Хуан затерялся в толпе.

 

– Чего ты хочешь? – спросил вождь шамана.

– Надеюсь, ты позволишь мне окончательно разоблачить белого человека? – насупился Ка-ра-и-ба-га. – Или же я должен развязать его и вежливо просить сесть за приготовленный тобой стол как дорогого гостя?

Туземцы разразились насмешливым хохотом, а вождь с досады прикусил губу.

Несколько туземцев выскочили вперед, в том числе Вай-нуми – мой побратим и недруг в одном лице, когда-то подаривший мне своих жён, а я так и не удосужившийся вернуть их обратно или поступиться своими женами, или откупиться ими. Он ждал первого знака, чтобы привести приговор в исполнение.

С некоторых пор вождь стал любопытен, более того не в меру озабочен. Терзала неудовлетворённость, не выходил из головы тот случай с отравленным мясом для Хуаны, когда даже собака околела, но только не шаман. “Неужели на Ка-ра-и-ба-гу не действует отрава?” – всё чаще задавался вопросом Нь-ян-нуй в последнее время и часто спрашивал меня: “Правда, что шаман вечный, как бог Дуссонго?” Я разводил руками, говоря: “Каждый живет столько, сколько отведено судьбой”. Что мне было ещё ответить? В прошлый раз предположение на отравление шамана не оправдалось. Ответ на интересный вопрос всегда ищется и находится даже через много времени. Чудесное воскрешение шаман облек в собственную рекламу своего бессмертия. Излишняя самоуверенность в поведении, в речи, желание возвышения теперь стало очевидным и превысило самые большие его апломбы, вызвавшие вокруг одну только сильнейшую зависть, и вождь не мог простить Ка-ра-и-ба-ге его торжества над собой.

“Так насколько бессмертен шаман, как его укротить, что надо делать, можно ли ускорить его смерть?” Эти мысли неотвязно сверлили вождя. Вынашивание их стало его навязчивой идеей, изменившей его альтер-эго. Только не знал, когда, как и с чем подступиться.

Сегодня он видел перед собой неучтивое и нахальное лицо шамана.

– Разве у нас мало мяса свиньи? – спросил Нь-ян-нуй.

– Мяса никогда не бывает много, а живот не должен быть пустым! – ответил Ка-ра-и-ба-га. Его ненасытная утроба, желание мести, жажда проявить сущность возмездия требовали человеческой плоти для утоления голода. В последний раз его крупной добычей была жена. Шаман был готов прямо сейчас продемонстрировать умение поглощать себе подобных.

– Приготовить мясо изнемогающему от голода шаману! – распорядился вождь своим женам.

– Ка-ра-и-ба-га, – тут же спросил он, – как такая великолепная мысль пришла тебе в голову?

Я почувствовал в голосе вождя отступление от принципов, а потом понял, что это ирония.

– Не правда ли, мой план недурно задуман? – ответил шаман. – Во всяком случае, при осуществлении он обещает много полезного для благоденствия племени масоку.

Вождь обратился ко мне.

– Капитана, как видишь, обвинение серьезное. С женщинами можно многое, но не так поступать заносчиво и дерзко, как ты. Тебе грозит… э…

– Конечно, – поддержал Ка-ра-и-ба-га, – он не должен остаться в живых!

– Что ж, пусть будет так.

– На столб смерти! – крикнул шаман.

– А его жены останутся вдовами? – призадумался вождь. – Что ты на это скажешь, шаман?

– Я их готов взять себе. Даю слово, что они не почувствуют разницы при смене мужа! – с готовностью произнес Ка-ра-и-ба-га. – А если почувствуют, то в лучшую сторону.

“Шаман несносен, нос везде сует, дорогу мне перебегает”, – думал Нь-ян-нуй. Он посмотрел на меня.

– Пусть лучше откупится!

Намек понят. Только чем – вот вопрос? Мои легко доставшиеся мне от кораблекрушения “богатства” в пещере “Ворота жизни” испарились-аукнулись! Как жаль, что прошло моё беспроблемное время.

– Так чем ты собираешься откупаться? Я думаю, твоя жизнь стоит, э… – вождь, прикрыв глаза, призадумался. – Э-э… вот столько карассо. – Он перебирал пальцы рук и, наконец, показал все.

Глаза его алчно сверкнули, когда он протянул мне руку с вывернутой ладонью вверх просящего подаяние.

Положить туда было нечего.

– У меня больше нет буф-буф и карассо! – произнес я.

– А где же они?

Я поднял глаза вверх и от досады просто смотрел на небо.

– Улетели? – Вождь даже не удивился. – Помахали напоследок крылышками и скрылись?

– Да.

– Разве у них есть крылья?

– Бывает, что появляются, – усмехнулся я.

– Это в корне меняет дело! Не переживай! – успокоил он меня. – Глядишь, как птицы домой, так вернутся и буф-буф с карассо обратно к хозяину!

– Только к его костям! – произнес шаман и снова крикнул: – На столб смерти!

– Не надо торопиться! – сказал вождь. – Давай отложим это до завтра, надо решить, как поступить с его женами и хозяйством.

– А что тут думать? Я переселяюсь в его дом!

– Но они ещё его жены, а не вдовы.

– Так давай, скорее, сделаем их вдовами! – Шаман кипел от нераспорядительности вождя.

– Подождём, пусть Капитана, пока живой, сам откупается ими.

Возгласы одобрения и восхищения за удачное решение раздались из толпы.

– Да здравствует, великий премудрый вождь!

Мои жены подбежали ко мне и прилипли к груди, так что их силком отодрали от меня.

Итак, мне пришлось откупиться женами – всё ценное, что ещё оставалось у меня. Но это была последняя индульгенция на жизнь, с намёком на последнее предупреждение, после которого другого не бывает.

Наконец, из хижины вышла жена вождя. Он принял из её рук поднос, один кусок мяса взял себе, а другой предложил шаману.

– Если ты сегодня не ел мясо, то вот оно! Чем это мясо хуже белого человека?

Уставший за вечер шаман понюхал мясо.

– Многа лет жизни нашему уважаемому шаману, жаждущему справедливости! – провозгласил вождь.

– Многа лет жизни шаману! – подхватил Вай-нуми и другие туземцы.

– Многа лет жизни моему другу! – Вождь, подзадоривая, дирижировал толпой.

Он отвернулся, но через секунду мельком взглянул на шамана. Ка-ра-и-ба-га грыз кусок и неодобрительно смотрел, как Хуан уже развязывал меня. Мне показалось, что вождь трепетал в томительном ожидании.

– Ну, теперь пора расходиться по хижинам, масоку! – объявил Нь-ян-нуй.

Ка-ра-и-ба-га, шатаясь, нетвердыми шагами направился к своей хижине.

 

 

 

 

ГЛАВА 33. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

 

– Неудачно проведенный опыт вождя. – Смерть Ка-ра-и-ба-ги. – Шаман умер! Да, здравствует шаман! – Туземцы сжимают кольцо вокруг меня. – Мысленные обращения к жене Рае. – Сила дружбы Хуана. – Полыхает мой дом-музей.

 

 

Первым с освобождением поздравил меня Хуан, а Хуана долго держала мою руку, прижав к своей груди. Я настолько натерпелся в этот день, что поторопился проститься с ними и побрел домой.

Я хотел подняться на крыльцо, когда мне в ноги плюхнулся шаман.

– О, Путешественник! Только ты можешь избавлять всех от смерти… как когда-то Хуану. Мне больно! Жжет внутри! Спаси…

– Что случилось? – вскричал я.

А Ка-ра-и-ба-га продолжал стонать:

– Нь-ян-нуй отравитель! А ведь обещал мне много, много лет жизни! У тебя есть противоядие… Ты не позволил умереть Хуане, спаси и меня!

Я бросился за водой. Он хлебнул всего один раз.

Поздно! Его горло всё сильнее сдавливал спазм, чем веревки, которые только что тянули мои шею и руки.

– Я буду твоим другом… Подари мне, подари жизнь… помоги…помоги…

Шаман смолк. Он ещё хрипел несколько секунд, затем и хрипение прекратилось. Сбежался народ, и все увидели пену у рта и его широко открытые стеклянные глаза, в которых застыли смертельный ужас и страдание. Мертвая тишина нарушалась грохотом волн великого океана.

– Шаман умер! Да, здравствует шаман! – хором вскричали туземцы. И гул понёсся по острову.

Ка-ра-и-ба-га испустил дух на подбежавшего Вай-нуми. Этим он передал ему свою силу колдуна. Когда умирает колдун (это касается и колдуний), на их место сразу “приходят” новые колдун или колдунья. Очень часто смерть у колдунов и колдуний бывает очень мучительна, и продолжаться предсмертная агония может несколько суток. Но как только колдун или колдунья находят человека, которому передают “колдовскую силу”, сразу умирают. Свято место пусто не бывает. Так в любом культовом обществе происходит, так и в племени масоку произошла смена шаманов.

Новым шаманом стал Вай-нуми (Чёрный дрозд), который имел на меня зуб. Иного я и не ожидал. Туземцы, настроенные им, относились ко мне еще более враждебно, чем Ка-ра-и-ба-га. Какое же презрение должно было вызывать у них мое, якобы, неучтивое поведение? Откуда пошло отторжение, обида и ненависть, и от кого? Моего кровного брата. И угроза быть съеденным воспарила надо мной хищной невоздержанной птицей.

У туземцев, у которых по настоящее время я не преуспел изжить своим примером случаи людоедства, проснулся иной, другой, более высокого и решительного порядка хищный блеск в глазах. И он естественно вписывался в их сущность, если знать, как они веками верят, что, съевши мозг убитого врага – станешь умным, каким был он; съевши печень врага – сделаешься неистовым, жестоким, злым, каким был противник; съевши сердце – будешь сильным и храбрым; обсосав коленную чашечку – ноги сами начнут быстрее бегать. Можно присовокупить еще в продолжение этого перечня, что самые лакомые места – это глаза, уши и ещё кое-что в нижней части живота. Я поймал себя на мысли, что тоже бы съел кого надо, чтобы вырваться с острова, и чтобы мой бизнес пошел сильнее развиваться.

– Вонючая рыба! Свиные мозги! – то и дело сыпались мне вслед возгласы уже нового шамана Вай-нуми, повторявшего в поступках Ка-ра-и-ба-гу. – Ты заграждаешь дорогу! Недолго мне придется ждать! Смотри у меня! Я мягкотел, но не твердолоб! Не думай, что если шаман жадный, то не щедрый, если добр, то он глуп! Я бедный, но я могучий!

Последняя капля в переполненной чаше! Круг сужался. В ближайшие дни я рисовал картину лишь медленной смерти.

Я искал спасение в обществе Хуана. На этой волне преследования мне не давала покоя одна мысль, и я, чтобы уточнить, его спросил:

– Сердце противника придает храбрость, а ведь среди них есть много с трусливыми сердцами. Как ты, проглотивши такое, останешься храбрым и не превратишься в кролика?

– Я выберу по вкусу только сердце воина! – ответил он.

– А как ты воина различишь?

– По количеству шрамов.

– А у труса шрамов больше. Его все, кому не лень, бьют и калечат.

Хуан глубоко задумался – логика была не его сильной стороной. Но тут он быстро нашёлся.

– Если его не убили, значит он не дал себя убить, значит у него сердце героя.

– А если убили?

– У павшего в бою в сердце всегда остаётся частица храбрости! – Хуан ощетинился взбугрившимися мускулами.

Впрочем, мои папуасы (что должно было произойти рано или поздно) превзошли самих себя, пошли дальше и сделали величайшее открытие, что, съевши тело миссионера и выпив его кровь, сделаешься энергичным, чистым и непорочным. С многовековым опозданием, но открытие сделали.

Итак, ждущее меня впереди таинство поглощения тела и крови миссионера внутрь неумеренных желудков, вызывает одновременно противоречивые слезы – умиления к туземцам и жалости к самому себе.

Любое развитие общества проходит разные этапы! Впереди, я думаю, туземцев ждет ещё открытие, не менее важное. Если есть бог Дуссонго, почему бы кому-то не захотеть отхватить кое-что от его тела и стать святыми и добыть себе бессмертие, как у него? И туземцы найдут, что откусить вкусного и полезного от самого Бога. И никакая сила не удержит их от этого шага!

Я не хотел быть съеденным, я не спал последние сутки, дежурил на крыше и на деревьях, и до рези в глазах наблюдал за передвижениями масоку. Ночью, в темноте, страх и боль выступали наружу, а если на минутку приходил сон, я стонал и метался, и сон бежал из моих глаз.

В один из снов ко мне набежали все жёны, и те, что после конфискации, и те, что с острова Тали-Тали. Отшвыривая их, ко мне приближалась Сагвора. Но счастьем в последний момент воспользовалась Рая. Мягкий, обволакивавший голос, чистый, искренний взгляд решили в ее пользу. Я обливался слезами… и проснулся на самом интересном месте.

Меня и в самом деле тормошили Квай-ква, Тай-маа-ой и Тью-ок-ис, невесть как прорвавшие ко мне. На всякий случай я попрощался с ними и разрешил им взять новых мужей, если со мною что-то случится или я пропаду больше чем на полгода. Они довольно кивали головами в знак согласия, залились слезами и дали слово, что останутся верными мне и будут ждать меня вечно. На что я промеж себя улыбнулся – такое все женщины говорят, потому что не могут прожить без мужчин больше недели.

И на прощание, опять же на всякий случай окончательной разлуки, я жен долго тискал и целовал. Появились туземцы и силой оторвали их от меня.

Так и продолжалось, жестокие реалии перемежались со счастливыми снами.

Я уже давно ощущал полную зависимость от какой-то невидимой высшей силы. В минуты отчаяния, опасности и безысходности – это чувство особенно обостряется. И я, глубоко неверующий, превращался в верующего. Я молился особенно ревностно и неистово, глубоко убежденный в том, что мои неотступные просьбы дойдут до некоего божественного существа, которое благосклонно внимает, сочувствует мне и готово снизойти к мольбам. Я умолял его проникнуться состраданием ко мне и к горю моей многочисленной жёнами семьи. На выручку приходила опять же Рая.

“Славная моя жена Рая-Раиса! – с внезапной нежностью думал я, наблюдая за многочисленными огнями туземцев, разыскивающих меня. – Знала бы ты, как мне чертовски плохо, омерзительно нехорошо. И дело даже не в том, что приходит мой закономерный, бесславный конец. Как поступить, о чём подумать в минуты, которые ещё остались у меня? Дело в чем-то критическом, Рая, гораздо более глубоком и важном, о чём нельзя с содроганием не сказать! Мои бесчисленные извинения тебе в последнюю минуту. Между нами все реальные и виртуальные связи будут прекращены, перегорит, зарубцуется, остынет и твоя страсть ко мне, и печаль, и твоя память. Память, которая столько лет спустя способна причинить тебе лишь боль, но которую не отметёшь так сразу. Память материальна, может воспламениться, воспалиться, дать метастазы. Только метастазы и останутся у тебя, Рая, обо мне – как неизлечимые шрамы. Ты гарантируешь не забывать меня хотя бы отрывочными воспоминаниями? Только память может напомнить о муже, искателе приключений, который пропал в неизвестности. Но ты, молодчина, Раиса Сергеевна, будешь держаться до конца, и крепиться, крепиться, крепиться…”

Но, чу! – прервавшее мою сентиментальность… На острове начались основательные поисковые действия.

Я предчувствовал свой скорый крах неизбежным, но, попав в воду, надо либо выплывать к берегу, либо добровольно сложить на смертном одре себе ручки…

И предчувствие сбылось.

Дикари, которых я считал до сих пор неразумными, к удивлению, следовали здравому смыслу военных стратегов. Я увидел, как плотные ручейки факелов стекались к моему дому все ближе и ближе, предвещая скорый финал моей бесславной миссии. Я несчастен, уничтожен, разбит врагами на голову, погиб безвозвратно. Я на действующем вулкане и покрываюсь толстой коркой лавы. Мне нужно нажимать на все тревожные, на все спасительные кнопки сразу, одновременно, а где их нащупать в кромешном мраке приближающегося финала? В этом заключался элемент неминуемого злосчастного рока, который без моей смерти оставался бы далее простой театральной комедией. А так хоть, успокаиваю себя, будет трагедия отдельно взятого миссионера, неподходящая мне, но приятная туземцам во славу трапезе каннибалов.

Велика сила дружбы и как живительно её воздействие. Передо мной стоял Хуан и дрожал как баобабовый лист.

– Капитана, – вскричал он, – ты спас меня и Хуану из когтей смерти. Мы никогда не забудем этого. Наша жизнь принадлежит тебе. Мы готовы пойти за тобой повсюду или умереть за тебя!

“Что же произошло с ним? Отчего Хуан стал таким пугливым?” – подумалось мне.

– Капитана, надо бежать! – тянул он меня за рукав.

Я отстранялся.

– Ты с ума сошел, Хуан!

– Я не оставлю тебя здесь, господин! – возразил он, крепко схватив меня за руку.

Хуан менялся на глазах. Кто ответит, что может сделать мужчину отважным и решительным?

– Пусти меня, приказываю! – говорил я, тщетно стараясь освободиться.

– Тебе грозит опасность!

Хуан положил правую руку на сердце, точно желая показать, что он готов рисковать своей жизнью.

На том месте, где стоял мой дом, занимался пожар. Полыхала моя изба-музей с чучелами. Я отвёл взгляд – даже Хуан заметил мою скупую мужскую слезу.

Нападение требовало немедленного отпора. Что-то следовало предпринять. Бежать с острова? Поздно! Нужны были на земле ноги газели, а в воде жабры и плавники рыбы.

Я стоял неподвижно, ожидая смерти, приближавшейся вместе с ударами копий… Ещё несколько минут – и она настигнет меня.

– Капитана, надо бежать! – напомнил Хуан.

– Поздно! – воскликнул я, только теперь до конца осознавший, что Хуан прав.

 

 

 

 

ГЛАВА 34. ФИНАЛ БЕССЛАВНОЙ МИССИИ

 

– Огоньки в океане. – Преследование туземцами. – Хуан настаивает, что я бог Дуссонго. – Пушечный выстрел с корабля. – Вот она причина обвала валюты и последующего дефолта. – Полнейший наив Хуана. – Бегство с острова Кали-Кали. – На борту корабля.

 

 

– Нет, не поздно! – теперь воскликнул Хуан, неожиданно изменивший своё поведение и показывающий в сторону моря.

Меня что-то кольнуло.

Хватит заглядывать смерти постоянно в глаза – пора и честь знать! Я устремил взор в открытое море.

Сначала я ничего не понял и с удивлением погрузился в рассматривание новой для себя картины. В ночной мгле торчали огоньки. “Возможно это светящиеся животные в море”, – подумал я. Далее, следя за движением огоньков, я не заметил, чтобы они меняли расположение, из чего допустил, что это скорее составляющие контура какого-то строения, каким мог быть только…

Корабль! А это уже эврика!

А на нем мои цивилизованные сородичи, которых я впервые увижу за все эти долгие годы!

Сердце бешено заколотилось, готовое выскочить из измученной груди. Первым порывом было бежать на берег и оповестить о себе громкими воплями радости. Но тут я сдержался, приученный к осторожности. Я рванул с места, только без излишних криков.

Шум со стороны туземцев всё приближался, слышались завывания и дикие выкрики. Вдвоем открыто мы не могли бы выстоять против сотни врагов, и нам оставалось только спасаться бегством – в сторону этих самых удивительных огоньков.

Хуан стоял как каменное изваяние – огни повергли его в прострацию. Я остановился и вернулся к нему, от переизбытка чувств внезапно обхватил его руками, обнял несколько раз, беспрерывно роняя слезы и повторяя во время объятий:

– О, брат мой, брат мой!

– Господин, я здесь, я всегда с тобой, Капитана! – ответил он, тоже роняя слезы.

– Хуан, иди первым! – Мне пришлось резко поддать его вперед.

Он не медлил и секунды.

– Всё равно, тут масоку, там – акулы! Там – акулы, тут – масоку! Вперед! – воскликнул он.

На небе сквозь редкие облака бежал месяц, скорее не стоял отвесно, как у нас, а лежал горизонтально, что свойственно в центральных широтах, и плыл по темному небосклону подобно серебряному челноку. В какой-то момент я разглядел стоявшую в нем жену Раю, с обращенными ко мне распростертыми руками. Толчок Хуана остановил видение.

Магический свет челнока на небе слабо освещал только одному Хуану известную тропинку, местами образуя на ней светлые пятна. По ним мы и вышли к морю.

Мы выскочили на берег и воды океана омочили наши ноги.

– Тут тихое место. Ничего подозрительного нет. Погони долго не будет! – сказал Хуан.

– Берег пустынный, но и ни одной пироги! – заметил я.

Хуан схватил меня за руку и я, как экстрасенс, понял, в каком направлении она тянула, её желание. Для него нарисовавшиеся огни, скорее всего, предстали космической пирогой, которую подал бог Дуссонго, чтобы забрать меня к себе.

– Капитана, бог Дуссонго велик и всемогущ! – воскликнул он.

– Хуан, ты – добрый и благородный человек, я знаю, что ты смел и решителен…

У этого решительного и смелого человека слезы катили из глаз.

– Ты пришел к нам, – убеждал он меня, – чтобы увести с собой тех из нас, которые тебе нравятся. Я твой друг, возьми нас на новую, лучшую родину, где ты будешь управлять нами.

Конечно, Хуан имел в виду еще Хуану и Хуаниту.

– Я знаю, ты жил по ту сторону моря, – добавил он.

– Ну и что?

– Ты и есть сам бог Дуссонго. – Сделав это неожиданное открытие, Хуан упал на колени.

А это великолепная мысль. Вернуться в деревню и представиться богом Дуссонго. Вернее, Лжедуссонго! Легковерные туземцы его в моем обличье легко воспримут и упадут мне в ноги.

Видимо, пришло время поддержать невежественных масоку в их наивной вере в меня, как в новую легенду о пришествии бога. Я не хотел им быть ни за какие коврижки – меня наполнила мысль о корабле, о родине. Я заметался.

– Хуан, ты заблуждаешься, я вовсе не ваш бог Дуссонго! – сказал я туземцу, наконец, приоткрывая занавес своего секрета. – Там, далеко за морем, все мои соплеменники выглядят точно так же, как я, и имеют такую же белую кожу; и их во много раз больше, чем масоку могут себе представить. Страны там многолюднее, чем самые большие из ваших деревень.

– Мы будем служить тебе, исполнять все твои приказания, ты останешься нами доволен!

Я улыбнулся полнейшему наиву Хуана.

– Если бы я был Дуссонго, – шептал я, – я бы остался среди вас. Но, уверяю тебя, я не ваш бог, и не могу им быть и вам помочь, не могу взять вас с собой и обеспечить вам более спокойное и благополучное существование. Очень, очень далеко отсюда, есть тоже большое море, там я и буду жить.

Даже отпустив мою руку, Хуан всё не верил в происходящее.

– Нет, нет! Я лучше знаю. В тебе живет Дуссонго, и куда бы ты ни пошел, тебя везде ждет счастье!

Неожиданно с моря раздался пушечный выстрел, и ручейки факелов туземцев стали испуганно разбегаться.

Я благодарен за этот символический выстрел “Авроры”, иначе бы вы не читали этих записок.

Я не мог долго вглядываться в темноту, от радости влажная пелена застелила глаза, подкатил комок к горлу, а по щеке покатилась первая мужская слеза. Три года – долгий срок жизни вдали от родины, от жены Раи, в окружении неравнодушно алкающих зубами в мою сторону дикарей. Это часть моей не совсем удачной автобиографии, когда я бился в тисках тупиковой ситуации, ни на миг не теряя самообладания, когда даже слабый человек превращается в воплощение силы и убежденности.

До утра было ещё не скоро, а я уже готовился к встрече с женой Раей и больше всего к её коронному вопросу: “Отчитывайся за свои амурные похождения, если я ещё захочу тебя выслушать!”

Я рвался к Рае на крыльях – именно такую женщину хочется иметь рядом в минуты тяжелых испытаний. При мысли о том, что произойдет встреча, сердце мое бешено колотилось, а ладони дрожали. С трудом удержался, чтобы не броситься в море вплавь, и дождался утра.

Туземцы потеряли нас из виду. Время тянулось медленно, Хуан подогнал пирогу, а уже первый лучик едва забрезжил на востоке, это ночь повернула на день, высвечиваясь тускло-серым рассветом. Я стоял в пироге как кормчий и всматривался в становившийся всё более отчетливым контур корабля.

– Ну, так с Богом! Вперед! – тихонько скомандовал я.

Стоя в пироге с луком и стрелами рядом, Хуан внимательно смотрел по сторонам, грациозно балансируя при её качках по волнам, готовый выхватить лук, натянуть тетиву и пустить стрелу. Его фигура была, действительно, красива с перьями на голове и браслетами поверх мохнатых с бахромой жгутов на руках и у колен.

Туземец делал последние попытки уговорить меня повернуть назад.

– Капитана, разве тебе не нравится наша земля? – Почему не останешься у нас? Надо помириться с шаманом и вождем. Если ты это сделаешь правильно, то отделаешься меньшим наказанием.

– В вашем краю прекрасно, но я решил перебраться на свою землю, далеко от вашего острова.

– А там земля лучше нашей?

Моя душа не терпела лжи.

– Она также прекрасна, как и ваша, только в ней нет бегемотов, крокодилов, носорогов, не растут бананы.

Любопытство Хуана тут же сменилось глубоким разочарованием.

– А что же тогда там растёт?

– Берёзы, липы, тополя.

– Их хотя бы кушают?

– Их нет необходимости кушать! – воскликнул я. – Это земля вечной красоты!

– А людей?

– Их тоже не едят. Это ещё земля мира и дружбы между народами!

– А где лежит эта земля?

– Далеко на севере, Хуан!

– Это как далеко?

– Это ближе, чем до луны.

– Если твоя земля так близко, то возьми нас с собой.

– Сейчас нельзя. Потом вернусь, как увижу свою жену.

– Здесь твои брошенные жёны будут обливаться слезами, оплакивать тебя, – напомнил Хуан. – Скверно так поступать мужчине.

– Скажи им, чтобы они ждали меня.

Новое разочарование постигло Хуана.

– Неужели есть такие люди – не кушают друг друга? – вскрикнул он пораженный.

– Есть!

– А что же они едят?

– Морковку, капусту, картошку…

– Там нехорошие люди, – сделал вывод Хуан.

Я обернулся.

– Как ты можешь сомневаться? – моё возмущение было не наигранным. – Взгляни на меня, разве я плохой человек?

– Путешественник! Ты хороший бог Дуссонго! – это были последние слова Хуана.

Я заметил, что он надулся от разочарования, тем не менее, приналег на весла, пока мы чуть не воткнулись в борт корабля.

Хуан на прощание сунул мне в карман пригоршню чего-то, а я не стал проверять, что это было. Итак, понятно, что. Увы, буф-буф широко шли на уровне местного денежного обращения. Глянул в чистые, кристальные, прозрачные глаза Хуана и увидел в них искренность. Всё написано в них – приворовывал у меня и приторговывал воздушными шарами и наборами из иголок, ниток и пуговиц, милый, тщедушный, непредсказуемый народец! Вот почему за невест надо было больше отдавать карассо! Вот откуда обвал валюты! Вот откуда инфляция! Вот кто своим вбросом воздушных шаров и наборов иголок, ниток и пуговиц создал ситуацию почти что дефолта! Я растрогался, поднимаясь по веревочному трапу, и у меня в очередной раз выступили слезы. Меня одолевали приступы неудержимого стремления к Родине. Я ощутил могучее тяготение к Божественной Рае. Это мои рыдания достигли их слуха, и вот теперь их вновь приглашающие распростертые объятия исцелили раны моего сердца. Несмотря на свалившееся скандальное недоразумение с моей изоляцией и исключением из нормальной жизни, несмотря на сонм моих ошибок, я победил!

Ветер душным дуновением донес обрывки криков возмущенных туземцев, жаждущих мщения. Остров расплылся перед глазами, и только нимб сиреневой дымки ещё долго оставался ясным и четким.

 

 

 

 

ГЛАВА 35. УДАЧНАЯ ВСТРЕЧА С ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ

 

– Освобождение с острова Кали-Кали. – Жалость к будущим этнографам и антропологам. – Непонятные сопровождающие. – Беспробудный сон. – Моя любовь к жене Рае зашкаливает.

 

 

Я стоял на палубе корабля и, глядя на скрывающийся в дымке остров Кали-Кали, мучительно думал, что право каждого просвещенного человека проникаться жалостью и участием к неопределенной, неприглядной судьбе маленького народа. Но насколько правильным было мое поведение, допустившее издержки его развития? Теперь, после контактов со мной, нравы и обычаи теперешних масоку изменятся, исказятся и будут другими настолько, что будущим этнографам и антропологам придется приложить максимум усилий, чтобы разыскать чистокровных масоку в их примитивном первобытном состоянии и, в результате, благодаря постороннему вмешательству, имеется в виду – моему, не найти? И что скажу, что отвечу своим соотечественникам я, во многом несущий ответственность за свои действия в прожитых на острове три года, если не могу ответить даже на такие простые вопросы, как: с какой части тела человека начинают лакомиться людоеды, почему туземцы протыкают палкой обе ноздри?

Но кто, вообще, может аргументированно ответить на подобные вопросы? Никто. Так что события этих лет, окутанные туманом загадочности, ждут моего дальнейшего осмысления временем и научного толкования.

На американском корабле меня встретили радушно и с любопытством, больше донимали, не давая прохода, журналисты. Каждый норовил произвести фотовспышку. Я бежал от них как мог.

Жены Раи не было, но я это ожидал – случайный корабль, ниспосланный Богом на мои неисчислимые просьбы.

Первым делом я направился в общественный туалет и подбежал к зеркалам. Я долго делал всевозможные гримасы и ужимки: высовывал язык, надувал щеки, закатывал глаза. Я радовался встречи с собой, с собой любимым. При каждом новом образе, появляющемся в зеркале, произносил: “О, Боже! Неужели это я?”

Как давно я не видел самого себя, как истосковался по себе! Сзади стояли два человека в чёрном и с долей превосходства качали головами.

Я проспал беспробудно два дня так крепко, словно вернулся после изнурительного перехода по всему периметру Земли.

Сам Бог велел увидеть во сне жену Раю, которая как палочка-выручалочка являлась ко мне в редких случаях, но в нужный момент. На этот раз я увидел её, скучающую, зевающую, и позвал. Она царственно спустилась ко мне по красному ковру широкой лестницы Зимнего Дворца и, остановилась передо мной. Я стал рассказывать о нежных и других принципиальных славных сторонах своих новых жен и просить прощения за грехи, и Рая начала суровее, чем обычно, упрекать:

“Впредь ты меня больше не купишь пошлой откровенностью о любовных похождениях, не возьмёшь жалостью! – сказала она. – И остаток пути, который суждено тебе пройти, будет усыпан битым стеклом, терниями и горящими углями. И беды обрушатся на тебя в будущем за предательство к своим брошенным женам и детям. Возвращайся немедленно к ним на остров, окружи заботой и лаской”. “Даю слово, что привезу их в Россию”, – клятвенно пообещал я. “Вот и чудненько, в тесноте, да не в обиде, – поддержала Рая меня. – Но на сей раз, поскольку ты вернулся ко мне, я хочу за твои слова тебя поцеловать!”

Скромный тычок губами в лоб, но который обдал меня жаром… и разбудил!

И тут же я снова заснул. Последовала вторая часть сна. Это был сон во сне, в продолжение того первого. Я был согласен на всё, чтобы возвратиться на остров Кали-Кали, чтобы встреча с женами состоялась! Нарисованная в мрачных тонах перспектива их потери подвигла меня к решительному шагу, и я поспешил выполнить ультиматум Раи – вот что такое любовь – двигатель жизни. Я бросился в море, но стал захлебываться и пошел ко дну… Барахтаясь, я обращался опять к Рае. Я раскаивался, взывал к ней о сострадании. Ее слова в ответ затрагивали мое будущее – всё в тревогах и страхах, но в прощениях! По крайней мере, в той части, в которой она давала обещание не забывать меня.

И оказался безжизненным на берегу острова Кали-Кали, на том самом месте, где спасал когда-то гуманитарный груз. Открыл глаза. Гиблое проклятое место! Ужас обуял меня, что привело меня в чувство…

Я окончательно пробудился от кошмара и долго не мог отдышаться.

После первого сна был второй, третий. В четвертом меня постиг посттравматический синдром ветерана локальной войны, которому снится, что он целит из ружья в своих врагов-попугаев, нажимает на курок. Но идут щелчки – осечка за осечкой, а птицы на ствол садятся, мешая прицелу, и от тяжести ружья ветеран прогибается, как пластилиновый атлант. И тут появляется Рая, и мы вместе им противостоим. Но ружье выпускается из рук. Попугаи шумно вспархивают и снова нападают на нас. Их становилось всё больше. Стая гигантских чёрных какаду нас преследовала и уже одолевала, Рая отбивалась ружьём как палкой, я бежал, я искал волю, спотыкался и снова мчался, пытаясь спастись от кривых, острых, как колючки, клювов.

Часть какаду была исчадием ада, кружась надо мной с неистовым хлопаньем крыльев и пронзительным криком “русский – многоженец!”. И тут возмущению Раи не было предела. “Как, ты не избавился от этого слова? Я давала тебе шанс отделаться от жен, сбросить с плеч этих мерзавок!” – истошно стоял ее крик.

Проснулся весь в поту от кошмаров. Но продолжения сна со счастливой концовкой, где должна быть амнистия от Раи, не последовало.

Я вышел на верхнюю палубу, а ощущение удушья, с которым проснулся, усилилось.

Ну почему? Почему чёрные, а не белые какаду?

Картину ещё портили двое в чёрных смокингах, которые были всё время рядом и их настойчивый взгляд в мою сторону не скрылся от моего внимания.

Отдохнувший, приобретший душевный покой, почувствовав расположенность к откровенному диалогу, я теперь сам искал встречи с журналистами.

 

 

 

 

ГЛАВА 36. В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ

 

– Журналисты не дают мне прохода. – Контракты на рекламу, выступления, на написание будущих книг. – Пресс-конференция. – Вопросы ниже плинтуса – ответы выше похвал.

 

 

Спонтанно началась пресс-конференция. Я тут же заметил массу наставленных в мою сторону микрофонов и камер известных мировых телеканалов: “Первого”, “Россия”, НТВ, “Евроньюс”, английского Би-би-си, японского Эн Эйч Кей, австралийского Эй Би Си, южнокорейского Кей-би-эс, немецких АРБ и ЦДФ, и др. Были представители от известных газетных таблоидов. Английские «The Sun» и «Daily Mirror», немецкая «Bild» держали таблички. Камеры уже снимали. Я был рад любому разговору и с соотечественниками, и с иностранцами – моя история должна быть услышана во всём мире. Мой бесхитростный рассказ продолжался полтора часа, и я втиснул в него всю неизбывную тоску по Родине и семье с Раей.

Затем последовали многочисленные вопросы, многие на сносном русском языке. Попутно я подписывал контракты на рекламу, выступления, на написание будущих книг. Временами вопросы поражали своей бестактностью и, хуже того, напористостью и бессмысленностью.

 

Корреспондент: Господин Куделин, мечтаете, что появитесь сейчас на родине, а там глубокие изменения?

Я: То, что меня встретят не на ковровой дорожке, но с цветами, я не сомневаюсь.

Корреспондент: Господин Куделин, есть некоторые нюансы, которые волнуют нас, журналистов, наслышавшихся о быте и нравах многих туземных племен, но незнающих о племени масоку ничего.

Я: Рассчитывайте на меня до конца, пользуйтесь случаем – сегодня я со всеми откровенен.

Корреспондент: Господин Куделин, прежде всего, это правда, что с вами произошло?

Я: Совершенная правда. Три года я прожил чуждым окружающему меня обществу туземцев изгоем, “белым масоку”, которого презирали и боялись, приписывая мне разнообразные бедствия, постигавшие остров. Надуманная с подачи шамана дурная слава преследовала тоже. Борьба за выживаемость в условиях каннибализма поглотила мое существо без остатка, не позволяла мне расслабляться, терять бдительность ни днем, ни ночью.

Корреспондент: Господин Куделин, теперь о вас вкратце уже знает каждый на этом корабле, а завтра глобально узнает весь мир. Волнует своеобразие туземного образа жизни и мыслей, а вы очевидец и участник. Что неизгладимо запечатлелось в вашей памяти?

Я: Сразу предупреждаю, я мученик и страдалец, по этой причине не вёл научную работу, но пытался. Я жил в атмосфере козней, распрей, неодобрения и недовольства со стороны туземцев, которые при известных объективных обстоятельствах только тормозили мою деятельность, поэтому у меня с наукой получилось из рук вон плохо.

Корреспондент: Вы разве не коллекционировали, как всякий уважающий себя антрополог, человеческие черепа и скелеты?

Я: Я встречал их много у столбов смерти.

Корреспондент: Они были искусственные?

Я: А что, есть сомнения? На затерянном в океане острове? Конечно, натуральные! Мне было не до проявления любопытства. Заявляю, у меня отбивалась всякая охота к науке, потому что не знал, останусь ли я к утру живым.

Корреспондент: Ну, знаете, всякое бывает. Черепа есть мужские, женские, детские, отличающиеся существенными анатомическими особенностями. Каких на острове больше, надо было бы поинтересоваться!

Я: Я был в таком взвихренном угаре, что они смотрелись на одно лицо.

Корреспондент: Из исторических и литературных источников, очень немногие волею судеб, ставшие путешественниками, прожив часть жизни с аборигенами, возвращались обратно в своё общество вполне адаптированными. Робинзон у Дефо литературный персонаж и неудачный пример. За неполных тридцать лет можно только окончательно деградировать. А вы, как ощущаете себя за эти оторванные от своей жизни три года, то есть, в десять раз меньше?

Я: Я вернусь на родину, и жизнь сама покажет мою степень адекватности и деградации, состоятельности – тоже.

Корреспондент: Можно ли подвести случившееся с вами под формат анекдотичности и смехотворности?

Я: Когда-нибудь, а произойдет это обязательно, мир будет только улыбаться. Пока он хмурится, но уже начинает ухмыляться.

Корреспондент: Вы не боитесь, что среди своих товарищей, даже среди родственников, не почувствуете себя ещё большим чужаком?

Я: Зачем вы спрашиваете? Сейчас я встречусь с любимой женой, отдохну немного, отойду от горьких воспоминаний, разберусь с оттенками белого и чёрного и приступлю к работе. Жизнь продолжается.

Корреспондент: Вряд ли вы благополучно войдете в эпоху и пойдете с ней в ногу. Трудновосполнимый отрезок жизни даст о себе знать. Вполне возможно, впиталось ложное, предвзятое, теперь уже сложившееся отрицательное мнение о нашем цивилизованном мире и появилось пренебрежение к нему. Вы забыли обычаи цивилизованного общества, возвращаетесь в развито́й мир, можно сказать, отсталым, опустошенным и сломленным, с потерей целого набора современных качеств, но приобретя, как хлам, ненужного жизненного опыта. Вы, понятно, далеки от чистоплюйства, возможно душевнобольной и затравленный человек, у вас на определенные события иная реакция и оценочность, обусловленные не прежними воспитанием, традициями, а въевшимися в вас мифами, суевериями. Вы скорее потеряли знания, чем нашли их. Есть уверенность, что в вас выработались навыки, более несоответствующие новым реалиям в иных условиях. Так ли это?

Я: Вы прочитали мне лекцию-нотацию по психологии. Вы обвиняете меня?

Корреспондент: Да. Не совсем, но есть на что указать, за что попенять. Ведь вы не святой, и грешником нельзя вас назвать, вы обычный человек со своими слабостями и предрассудками!

Я: Упрекаете в том, что во мне нашли комплекс человека не от мира сего?

Корреспондент: Увы! Комплекс появился – это факт, но комплекс, как говорится, вскормленного волчицей, а ещё точнее, гориллой, не благодаря, а вопреки, и должен сказаться, и как бы, не перерос в синдром.

Я: Час от часу не легче! При чём здесь этот комплекс?

Корреспондент: Достойна сожаления крамольная мысль, что, находясь уже среди нас, вы постоянно будете сталкиваться с людьми, которые, в некотором смысле, настолько потеряли чувство элементарной порядочности, что начнут сознательно использовать ваше приобретенное невежество в корыстных целях.

Я: Я аферистов не боюсь.

Корреспондент: Напрасно. А если вами заинтересуется следствие?

Я: Вы напустили коллизий и опасений, но я чист и перед собой, и перед родиной, и перед мировым сообществом. Спасибо за пожелания, напутствия и предостережения, я буду весь глаза и уши, но, думаю, страхи напрасны.

Корреспондент: Исходя из моего богатого опыта общения с аборигенами Амазонки и Африки, я заметил, что вы отнюдь не лишены того своеобразного красноречия, которое свойственно туземцам. Ваше красноречие, как и у них, больше проявляется, я нахожу, в жестах, в интонациях и мимике, чем в словах и фразах. Это о чём говорит?

Я: Мне кажется, я остался прежним.

Корреспондент: Напишите книгу воспоминаний, дарю название: “Годы мытарств и лишений”. Эти годы превратили вас в тонко чувствующего и сильного духом человека. Конечно, ваш стиль повествования будет самый безыскусный. Эта простота, вероятно, не понравится утонченному читателю, но приведет в восторг неискушенного. Будем надеяться, что читатель с пытливым философским складом ума, несомненно, заинтересуется возможностью изучить примитивную логику человека, долго испытывавшего на себе влияние типичных условий первобытной жизни.

Я: Насчет книги – спасибо за подсказку. Я учту. Вы настаиваете на том, что я примитивен, действительно деградировал и теперь представляю предмет исследования психологов для науки и медицины?

Корреспондент: Вероятно, вы даже сами себе не представляете, насколько?

Я: Вы меня унизили, опустошили. Разве так можно – во всеуслышание? Постараюсь опровергнуть, низложить ваши слова.

Корреспондент: Нужно всегда относиться осторожно к человеку, побывавшего в нескольких ипостасях: то он цивилизованный человек в обществе с манерным поведением и сложными общественными установлениями и законами, то познаёт себя в роли ничтожного одинокого дикаря-каннибала. Потом снова очередной кульбит в цивилизацию. За каждое последующее вырывание из привычной обстановки приходится расплачиваться психологической ломкой. Возможно, первое время наши неравнодушное отношение и снисходительность к вам не помешают и больше того помогут вам восстановиться и вновь влиться в наш привычный социум?

Я: Вы что, сговорились? Не жалейте меня, я за три года не утратил из своего ничего. Я при полном здравии и хорошей памяти, и не нуждаюсь ни в чьем сочувствии.

Корреспондент: Вот видите, как вы отстали, даже с лексикой не всё в порядке? Поправляю: правильно говорить “при здравом уме и твёрдой памяти”.

Я: Не утрируйте. Видите, какое редкое слово я не забыл?

Корреспондент: Следует особо подчеркнуть, что вся история, будучи изложенная в вашей будущей книге и переданная так, как было всё на самом деле, то есть будет написана без давления, без наводящих вопросов, не при подсказывании, указаний, и прочее, выиграет в глазах читателей. Я даже верю в то, что книга произведет впечатление разорвавшейся бомбы. Так ли это?

Я: О книге мне рано загадывать, но желание высказать накопившееся есть.

Корреспондент: Вы рассчитываете прибыть на Родину героем и любимцем, а после книги стать ещё бо́льшим героем и даже патриотом. Описания ужасов и трудностей жизни диких людей, видимо, будут занимать значительную часть содержания, и, надеемся, будут свободны от искажений и преувеличений из-за самопиара. Едва ли найдется читатель, который, прочитав будущую книгу, не проникнется состраданием к столь обездоленной, униженной и попавшей в зависимость к вам, а, следовательно, в безысходное положение расе?

Я: А в чём заключается эта зависимость и кто от кого? О ней рано утверждать, ее надо доказать.

Корреспондент: Скажите, что уживалось в вас с неутолимой, неистовой, неистощимой жаждой переделки мира, столь характерной людям цивилизованного общества и нехарактерной для туземного неторопливого образа мыслей?

Я: Какого мира? За весь мир я не отвечаю.

Корреспондент: Первобытного, в том числе.

Я: Тонкое чувство справедливости и добра, далее, вера в людей, тяга к жизни.

Корреспондент: Похвально. У большинства корреспондентов сложилось другое мнение. Возможно, именно, обстоятельства, заставившие вас жить в согласии среди диких людей, не знающих о юриспруденции ничего, принудили вас рассматривать себя судьей в любом споре?

Я: Вы правильно выразились: принудили?

Корреспондент: Но, почему-то вы не стали судьей, прежде всего, своих поступков!

Я: Поймите правильно, это было не от хорошей жизни.

Корреспондент: И, тем не менее, в силу своего умственного или случайного превосходства вы присвоили право управлять большинством, подминая под себя всех и вся в племени масоку?

Я: Вы пробовали жить в одной клетке с тиграми? Вы когда-нибудь были ягнёнком среди волков, ощущали смертельную враждебность окружающего мира? Каннибалы оказались реальнее, чем вы представляете себе. Мной руководил инстинкт самосохранения, и мне было не до высоких материй. Поэтому, благодаря неимоверной бдительности и умению подстраиваться под меняющиеся обстоятельства, я не становился жертвой ни каннибалов, ни жертвой обмана постоянно действующих среди туземцев всякого рода исступленных фанатиков, прежде всего шамана. Всё же, не доверяя полностью своему внутреннему чутью, всегда осмеливался относиться с презрением, как к способам каннибализма первых, так и к цирковым трюкам вторых. И ещё юмор не покидал меня.

Корреспондент: Некоторые народы до сих пор промышляют каннибализмом… Вами под знаком миссионерства были предприняты некоторые усилия приблизить туземцев к цивилизации, приобщить к её достижениям и обратить их в истинную веру. Но всё осталось, конечно, на словах?

Я: Сказать, что ничего не было сдвинуто с мертвой точки, было бы несправедливо.

Корреспондент: В таком случае, что вы привнесли для их развития?

Я: Вы хотите знать, почему я не создал высоко технологическое общество, хотя, вы понимаете, с успехом мог? Почему, как говорится, я не построил, так называемый, технопарк на отдельно взятом острове? Прошу акцентировать внимание на том, что первозданных мест на Земле осталось мало, точнее не осталось совсем. Диву даёшься, как мы с пеной у рта выступаем в защиту животных за сохранение их мест обитания. Я не хотел нарушать на острове ни экосистему, ни многовековой уклад жизни туземцев. Я не тянул их насильно за фалды “в какую сторону развития идти и с кем идти”, учитывая их собственный выбор существования, какой им хочется. Я сделал минимум того, что не повлияло бы на размеренное течение жизни аборигенов.

Корреспондент: По пунктам можете перечислить?

Я: Я покинул остров с чувством исполненного долга. Я первый начал строить непромокаемые хижины. Первый предложил сплетенные из бамбуковых стеблей стены обмазывать глиной с навозом. Первый стал возводить вместо конусообразных покатые крыши. Первый соединил все берега речушек, противоположные стороны пропастей, оврагов, расщелин прочными, уникальными по дизайну висячими мостами. Это мой подарок народу масоку.

Корреспондент: И широко внедряли варварство цивилизованного мира?

Я: Не понимаю, вы о чём? Лучше бы спросили о воздушных шариках.

Корреспондент: До них еще очередь дойдет. О неумеренных аппетитах капиталистических хищников. Вы действовали их методами. Социалистические методы почему-то не пришли вам в голову – поделить и раздать буф-буф и карассо поровну.

Я: Это в укор, я так понимаю? Есть вещи, которые сразу не осознаешь, рождение их непредсказуемо и не прогнозировано, их не оправдаешь ничем, они не попадают ни под какое определение. Дать им оценку могут только время и народы. Вот как измерить полезность звёзд, от которых нам нет никакой выгоды, но, при всем том, они существуют?

Корреспондент: Тем не менее, именно ваши подарки воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц, названные в простонародье буф-буф и карассо, явились вашей бредовой идеей совершить дерзновенную культурную революцию о некоем повороте в сознании туземцев. Сначала осуществить ее на острове, далее, наверное, замахнулись бы на регион, а потом бы вас понесло и появилось бы желание распространить ее на весь земной шар.

Я: У вас фантазия работает лучше, чем у меня.

Корреспондент: Почему же?

Я: Я столкнулся с довлеющим врождённым нежеланием стремиться к реформам. Ко всему прочему у туземцев даже нет тяги к цивилизации, что ставило меня в тупик, а это целый материк для исследования и экспериментов. Это говорит о низкой ступени развития. Правильнее сказать, примите за воззвание, что я через воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц внедрял массовую культуру, хотел этим способом перебороть отсталость и невежество.

Корреспондент: По лекции вы сориентировали нас на тему, как не пасть духом, акцентировались на доказательствах, представили факты, как есть. И мы увидели, что теперь туземцы долго не отойдут от тех странных трансформаций на себе, которые вы им навязали, затем учинили и вытворили над ними, которыми вы их удостоили, и которыми вы упивались?

Я: В сложной ситуации невозможно просчитать все последствия. Приходилось подчиняться сложившимся обстоятельствам.

Корреспондент: Туземцы молили о помощи, но вы оказались глух и слеп. Из всех взываний к ней, несомненно, самым правильным и удачным, но и наиболее трудно выполнимым было бы не проигнорировать призыв к вам оставить их в покое. Внутренний голос подсказывал вам правильный путь, но вы не осуществили призыв, и даже не вняли его к разуму.

Я: Покой нам только снится. Легко давать советы – трудно было найти способ материализоваться с острова в другое безопасное место.

Корреспондент: Человек, не знакомый с историей туземных племен и условиями их существования, может усомниться в правдивости отдельных описаний. Мы имеем в виду ваше лицемерие и вашу скользкую деятельность.

Я: Вы что, не верите моему рассказу?

Корреспондент: Дело в том, что некоторые моменты не сходятся, даже если бы вы на самом деле встретили совершенно новую расу.

Я: Вы о какой расе говорите?

Корреспондент: Понятно, о какой! С ваших слов – европейский вид. Это утонченные черты лица, пропорциональная фигура, длинные волосы, склонность к логическому мышлению. Вы перенесли эти отличия на туземцев, что не соответствует общим представлениям о них.

Я: Ещё добавлю от себя, извините за изящную словесность, по-настоящему красивые округлые молочные железы женщин – не лепёшки, как мы привыкли видеть в племенах по кинохронике.

Корреспондент: У вас наметанный глаз. Как мужчина, вы легко подметили характерные крупно бюстированные груди туземок, поддались их влиянию, влечению, а что ещё?

Я: Подспудно я всегда ощущал, что меня окружают европеоиды. Временами казалось, что на острове присутствует весь срез российского и даже мирового бомонда. Я мог бы перечислить фамилии. Знакомые лица, как бы перемазанные чёрной ваксой! Я ловил себя на этом. Эта сентенция меня успокаивала – зеркальное отражение российского общества в трудных условиях напоминало родину, переполняла надеждой и, соответственно, помогала выжить.

Корреспондент: Не преувеличивайте. Это уже воплощение ваших фантазий. Вы дорисовывали то, что рождалось в вашем воображении вдали от родины с ностальгией о ней.

Я: Лица имели вполне респектабельный вид, но мышление у них было всегда примитивным. Я не обрекал туземцев насильно на невежественность, ничего не навязывал, они какими были в развитии, такими и остались. За три года они не удосужились перенять от меня ничего нового, конкретного, революционного.

Корреспондент: Хочу поспорить. Что касается применения буф-буф и карассо, то в этом вопросе туземцы преуспели, благодаря вам, и могут дать нашему равно уязвимому, брутальному обществу приличную фору.

Я: Я как-то не задумывался об этом, изделия как изделия, годящие только на рукоделие, но не ставшие частью культуры.

Корреспондент: Буф-буф и карассо! Почему туземцы в какой-то момент увязали их с рождаемостью? Как случился этот вздор, что всё упростили, осознали, сделали такой выбор? Даже если это не так, вы можете определить последствия, и ответить на вопрос: на какой отметке была рождаемость на острове от ваших, именно, усилий?

Я: Шутить изволите! Я как-то не вдавался в цифры.

Корреспондент: А выросла ли она, вообще, с появлением вас?

Я: График я не рисовал. Естественно была, чем не была, и до меня, и при мне. Я сам принимал роды, что тут необычного от них? Значит, статистика существует.

Корреспондент: Господин Куделин, там, где статистика, там развивается общество. Необыкновенное в том, что вы, не желая того и не осознавая, построили в племени масоку зачатки не чего-нибудь, а самого что ни на есть коммунистического общества со всеми его атрибутами, как-то: вера в будущее, счастливые детство, зрелость и старость, равенство и братство, каждому по труду, каждому по способности, человек человеку друг, товарищ, брат, отказ от золотого тельца и т.д. перечисление можно продолжить. Если бы вы прожили ещё три года, можно быть окончательно уверенным о создании на отдельно взятом острове такого утопического общества. Там, где появляется русский человек, начинается подобное его строительство.

Я: Провокационное предположение. К сожалению, для этого на острове надо было бы убрать религию, как опиум для народа в лице шамана, наличествующих кулаков-мироедов в лице вождя, дохлую интеллигенцию, докторов-отравителей, вредителей-генетиков и прочих троцкистов, и иже с ними.

Корреспондент: Счастье должно быть с кулаками.

Я: Вот-вот! Ещё хочу отметить одну примечательность, похожую на европейскую. По поводу и без повода туземцы постоянно распускали по отношению друг к другу кулаки, как герои фильмов Сильвестр Сталлоне, Ван Дам, Джеки Чанг били всех подряд и их били.

Корреспондент: Что за сравнения!

Я: Разборки, драки и мордобитие за сферы влияния в племени – такая же реальность. Это меня тоже устраивало и успокаивало, словно я окунался в российскую, американскую или европейскую действительность.

Корреспондент: Потом, я не верю, что цена на буф-буф и карассо с чьей-то лёгкой руки не была создана искусственно!

Я: Это правда, что была гуляющей и где-то завышена. В той или иной мере, вбрасыванием или дефицитом их я старался поддерживать её стабильность в заданном валютном коридоре. Как видите, удержать его не всегда получалось из-за наличия некоторых чисто человеческих факторов.

Корреспондент: Вы в этом достигли успеха, как великий политэконом, ведь последствия могли быть куда более кровавыми!

Я: Спасибо за комплимент.

Корреспондент: При этом не имея специального образования!

Я: Знал бы, заранее получил бы соответствующее образование. Но финансовую систему натурального обмена я построил.

Корреспондент: А мне кажется, только россияне способны на подобные авантюры.

Я: Сначала создать проблемы, а потом успешно преодолевать их. В этом России нет равных.

Корреспондент: Господин Куделин, ещё о реакции на буф-буф и карассо. Теперь волной пошли дебаты на них. Во времена колонизации Дикого Запада белые хорошо знали про ненасытную жадность индейцев к “огненной воде”, как спиртное деградирующе влияет на них. Правительство Соединённых Штатов решило пресечь это зло. Служащим и разъездным агентам, добирающихся до самых отдаленных глубинных районов, было строго запрещено продавать индейцам даже небольшое количество виски или вина. Продиктовано было трезвой предусмотрительностью. Этот запрет принес несравненно больше пользы, чем все меры, принимающиеся в более отдаленные и недавние времена, как правительствами, так и благотворительными и правоведческими обществами. Мой вопрос в следующем: понятно, вымирание от спиртного, от нищеты и болезней. Теперь, благодаря вам, добавилась ещё одна напасть – так называемая, ваши буф-буф и карассо. Ежу понятно, что распространение буф-буф и карассо, равно как и спиртного одинаково приводит к быстрому разложению местного населения. Вы не боитесь, в какую лажу вляпались, вы готовы нести полное бремя ответственности?

Я: А что мне оставалось делать – без них я бы не стоял перед вами живой. Через них я выстраивал приемлемые для себя отношения с туземцами, как Миклухо-Маклай получал за стеклянные бусы и прочие безделушки преференции.

Корреспондент: Сейчас вы, прежде всего, нарушитель закона и чудовище общественной морали.

Я: Буф-буф и карассо, как и деньги, не пахнут.

Корреспондент: А всё же?

Я: Индеец всегда имел возможность отравлять себя и свою семью чем угодно и по более или менее сходной цене. То, что он добывал на охоте, он распределял и продавал с таким расчетом, чтобы получить как можно больше так называемого смертоносного зелья. Так и у моих аборигенов – с буф-буф и карассо всё происходило на добровольных началах и на взаимовыгодных условиях.

Корреспондент: Меня не отпускает одна мысль. Похоже, над вами произведен чудовищный эксперимент с попаданием на остров Кали-Кали? Ощущается подспудно тонкая режиссура.

Я: Вас бы на моё место, вы бы не говорили такие ужасающие слова.

Корреспондент: Не просто произведён, а глобально, по хорошо сработанному сценарию?

Я: Даже мысль отвергаю. Это невозможно по ряду причин, одна из них экономическая: обязательная аренда острова, даже островов, подыгрывающие актёры, а мой сгоревший дом-музей? Это немереные деньги. Кому такие бьющие по карману траты нужны? Дураков нет! Поэтому не верю в постановку даже самого гениального режиссера.

Корреспондент: Ну, олигархов, готовых в наше время оплатить любую свою прихоть, легко найти. Для них не арендовать, а купить остров и того подобное более чем возможно.

Я: А как тогда объяснить бурю, кораблекрушение? Неужели вы думаете, что кто-то раскачивал корабль? Не вы ли это делали своими руками?

Корреспондент: Вообще-то, зачем в наше время раскачивать корабль, когда можно раскачивать море… в съемочном павильоне. На вопрос отвечу следующее: а как великий маг Дэвид Копперфильд прошёл сквозь Китайскую стену, как он убирал статую Свободы?

Я: Ну, это были его грандиозные иллюзионы…

Корреспондент: Теперь согласен. Вот это единственный довод, голосующий за естественное развитие событий, который, пожалуй, ставит все точки над “i” не в пользу искусственного ряда обстоятельств. Хотя ваше спасение во время бури было под знаком вмешательства Всевышнего.

Я: Просто я везучий. Все мы ходим под Богом, и судьба каждого человека предопределена им. Думаю, пребывание моё в племени масоку и было под знаком вмешательства Всевышнего – он мой покровитель.

Корреспондент: А кто ответит за вашу поломанную судьбу и загубленные годы?

Я: Я бы не хотел случай кораблекрушения в океане перекладывать на стихию, а мои невзгоды списывать на кого-либо, например, на владельцев корабля. Что произошло, то произошло. Сомневаюсь также в наличии третьей силы. Я рад, что для меня произошедшее стало, что буря в стакане воды, а не как буря в стакане воды. В “что” и “как” есть различие. Улавливаете разницу? “Что” – послабее, “как” – пострашнее.

Корреспондент: У вас не было сомнения к языку общения и что туземцы легко овладели от вас русским языком? Возможно, это была имитация?

Я: Не согласен. У вас подозрительность выше крыши, везде прослеживаете посторонний след влияния. Не верю в гениальных артистов, которые бы так искусно воспроизводили обманные действия. Язык был в примитивном виде, а таким овладеть легко даже туземцам.

Корреспондент: Господин Куделин, вы честный человек?

Я: Стараюсь им быть до конца.

Корреспондент: Значит, вы джентльмен? Вы держите слово?

Я: Конечно, обманывать – это ниже моего достоинства.

Корреспондент: Не будем скрывать, вы многократно женаты, у вас много детей от туземок. Что предполагаете сделать для воссоединения семьи?

Я: Трудно сказать. Я оказался случайным звеном в природной цепи. Я был пленником чрезвычайных обстоятельств и жил, как они позволяли. Скорее всего, им и останусь по многим причинам, в первую очередь из-за несовершенства законодательства, в котором не предусмотрены исключительные права, и не учитывается, что есть, как мой, индивидуальный специфический форс-мажорный случай, чтобы реабилитировать таких бедолаг, как я, с полной компенсацией как погорельцам. Но я подниму на уши весь мир, чтобы признали мое право на жен.

Корреспондент: Вы понимаете, что под вас одного не разработают закон о многоженстве.

Я: Я сделаю всё, чтобы он появился. Я оторван от жен, а это нарушаются мои права человека на семью. Это нормальная мотивация требовать вернуть их мне. На весь мир прокричу: “Караул, грабят!”!

Корреспондент: Сочувствуем, но ради своего благополучия вы стали жертвой искусственно созданных, больше того, насильственно навязанных браков. Они стали политически пиарными на уровне племени. Их можно признать незаконными. Что в таком случае скажете?

Я: Сошлюсь опять на обстоятельства. Есть много форм браков: фиктивные, договорные, гражданские, гостевые, сожительство. Подобный вопрос не ко мне, а к тем туземцам, которые тем или иным волюнтаристским способом вынуждали моё согласие или несогласие на браки. Парадоксально, я хотел закрепиться на острове, а туземцы на подсознательном уровне желали моей ассимиляции. Отсюда и казусы. Например, мне подарили жену. Отказываться от подарка? Её же ни одна хижина обратно не возьмёт – пропадёт она. По законам гостеприимства я не должен отказываться от жён. Вот и подумайте, как можно расценить мои действия в провокационных ситуациях?

Корреспондент: А как же появление детей?

Я: Вопрос интересный. Сам недоумеваю – со многими женами у меня ничего не было.

Корреспондент: Не уходите от ответа – ветром у них надуло?

Я: Я не верю в мистику, и детей не аисты приносят, не из заначек вынимают, и уж точно дети не из-под полы достаются, а дает Бог.

Корреспондент: Но кто заставлял вас плодить детей??

Я: Опять сошлюсь на стечение обстоятельств, в том числе природа, скука, большой дом, плохая погода, то или не то настроение.

Корреспондент: Но вы научились делать аборты!

Я: Никто из моих жен не обращался по поводу искусственного прерывания беременности.

Корреспондент: Вы живой и невредимый, и это служит доказательством того, что вы превратили браки в дело рентабельное и довольно нескучное занятие. Мы завидуем вам, вы, по существу, сделали их таковыми, проживая с жёнами достаточное время в любви и согласии. И теперь их бросили на произвол судьбы, что не вяжется с вашим утверждением, что вы джентльмен.

Я: У меня сердце разрывается, жёны прочно вошли в мои кровь и плоть, ведь многие – матери моих детей. В России многожёнство запрещено, в лучшем случае я могу помочь перебраться им в Россию и поддерживать с ними нормальные дружеские отношения.

Корреспондент: А супружеские?

Я: В принципе, я не имею права ущемлять их собственное достоинство и права на меня.

Корреспондент: Но это значит создать прецедент!

Я: Я не бедный человек, я сделаю всё, что в моих силах. Помогу и с жильем и адаптацией.

Корреспондент: И поборетесь с законом и разберетесь с Раисой Сергеевной?

Я: Как получится. Думаю, она меня поймет.

Корреспондент: Кто из ваших жён самая лучшая?

Я: Раиса Сергеевна.

Корреспондент: Смешной вы человек, я спрашиваю, кто из туземок?

Я: Туземки давали тепло семьи, но не приносили спокойствие.

Корреспондент: А точнее?

Я: С которой я приобрел душевный покой.

Корреспондент: А остальные?

Я: Видимо, не на всех хватило сердечной любви! Но можно исправиться.

Корреспондент: Возместить её? Шутите? Вы лукавый человек! Очередность не дошла? Юмор ваш понятен.

Я: Я серьёзно. Я правду говорю.

Корреспондент: Вы рассказывали про войну с манирока, и про голосящий гарем. Уточните, пожалуйста, количество охваченных вами женщин, настолько оно превышает количество неохваченных?

Я: С юмором у вашей братии корреспондентов всегда было в порядке. Если вас интересует арифметика, то должны знать, когда на войне пушки стреляют – музы молчат, а народ продолжает жить своей жизнью, несмотря ни на что.

Корреспондент: Господин Куделин, надеемся, что вы не обманете наших ожиданий. Спасибо за откровенное и интересное интервью.

Я: И вам спасибо за интересные вопросы.

 

Я порядком устал от пресс-конференции и рад был, что ответил на последний вопрос.

 

 

 

 

ГЛАВА 37. НЕУДАЧНАЯ ВСТРЕЧА С РОДИНОЙ

 

– Снова богема и бомонд из соотечественников. – Русские детективы. – Постановление на арест. – Иски от всевозможных обществ. – Наручники. – Грубое высказывание о культуре.

 

 

На корабле пребывало много узнаваемых соотечественников, а артистов – хоть пруд пруди.

О, Тихон Сергеевич Доброхотов, наш знаменитый актер и режиссер! Народный артист России и СССР!

О, народный артист России, певец Семен Михайлич, ста́тью и ростом напоминающий моего любимого друга и брата Хуана!

Снова суетился вездесущий Марат Кашкин.

– Как, разве вы вместе со мной не утонули три года назад во время бури? – моё удивление перед ним было искренним.

Кашкин долго вглядывался в моё лицо, наконец, вспомнил:

– А, русский военспец, кажется, из Киншасы! Давал нашему телевизионному руководству ценные указания. Как видите, мы живее всех живых. Кто-то же должен делать программы “Угадай мелодию” и “Розыгрыш”.

– После моей критики, что-нибудь изменилось в программе в лучшую сторону? – спросил я.

– Вы когда в последний раз её смотрели?

– Три-четыре года назад.

– Ну, с тех пор много воды утекло, а программа пополнилась новыми героями.

– Опять бедолагами?

– Напоминаю, программа всегда имеет дело только с героями и персонами, запишите себе на носу: “Программы “Угадай мелодию” и “Розыгрыш” приличествуют только героями и персонами современности, и точно знают, что нужно зрителям”.

– Так как же с олигархами, предполагаю, программа “Розыгрыш” уже не церемонится с ними?

Кашкин обронил только несколько последних фраз:

– Наш рейтинг растет. Советую не пропустить следующие передачи. Обещаю сюрпризы. Извините! – И он в очередной раз пустился в бега от меня.

Я прогуливался по палубе, и снова обратил внимание на двоих одетых в черные пиджаки и брюки людей, пристально смотревших на меня из-под шляп. Они явно парились в ярком солнце и даже не притворялись туристами. “Они следят за мной. Эти с непроницаемыми охотничьими взглядами, что-то подсказывает, не такие уж простые люди”, – подумал я. Один был высокого роста, под сорок пять лет, с выбивающимися из-под шляпы светло-русыми волосами, а тело выказывало начальные признаки тучности. Другой примерно такого же возраста, среднего роста, с напыщенной бородкой, с не выражающими эмоции глазами отличался мускулистым телом и был немного суетлив, умудряясь бегающими взглядами охватить больше пространства. Иногда он ладонью производил на своем товарище подталкивающие движения, обращая внимание на что-то. Их объединяло то, что весь их вид говорил, что они, вот-вот, вытворят какую-нибудь мне мерзопакость.

Они отделились от толпы, и подошли ко мне.

– Гражданин России Куделин Антон Николаевич? – Впервые за три года я услышал свою фамилию, на что не сразу отреагировал.

– Да.

Они показали удостоверения ФСБ.

– О, Федеральная служба безопасности! Самая могущественная спецслужба! – Я удивленно повел бровью.

– Какое отношение вы имеете к известному алмазному олигарху Куделину?

Я ответил:

– Никакого, кроме того, что он мой круглый однофамилец. Простое совпадение.

– Это ваше фото? – Перед моими глазами возникла моя фотография пятилетней давности.

– Ну, моё, – протянул я.

– Ваши документы.

– У меня нет документов.

– А где они?

– Вы слышали на пресс-конференции мою историю?

В ответ они показали мне бумагу: постановление на арест.

– Российская прокуратура предъявляет вам обвинение и возбуждает против вас уголовное дело.

– Шутить изволите? – Но мой возглас повис в воздухе при виде наручников.

– Мы обязаны экстрадировать вас на родину.

Ситуация была, где трагическое выступало на передний план над комическим. Или комическое над трагическим? Разобраться было трудно в отведенное мне короткое время. Мускулы сотрясла дрожь, кровь прилила к голове, мне не хватало глотка воздуха, читая строчки постановления: “экономическое преступление… разбазаривание народного достояния на три миллиона долларов… использование государственного имущества в личных и корыстных целях”.

– Мне кажется, вы не так выразились! – я взял себя в руки.

– А как надо?

– Не экстрадировать, а, точнее, интрадировать. Я же добровольно возвращаюсь на свою исконную территорию…

– Какой хрен разница! – возмутились они.

– Это ещё не всё! – Они подали целый пакет международных исков.

Я перебирал адресаты: “Американская лига борьбы против каких-либо шоковых терапий”, “Активисты за первозданную среду обитания”, “Ассоциация защиты окружающей среды”. Больше всего меня смутил иск от самой Брижит Бардо в защиту китов, акул и морских котиков, а также иски от исключающих друг друга Гражданских комитетов “Антиаборт” и “Антиконтрацепция”, словно мне в укор за криминальную медицинскую практику в племени масоку, конкретно, в случае с женой Вай-нуми.

– Блюстители общественной морали! – поморщился я. – Когда и как они успели собрать информацию обо мне, откуда узнали?!

– За вами шлейф преступлений!

Ответ поражал ограниченностью этаких простодушных идиотов. Получалось, что я не имел права читать туземцам кибернетику, не говоря уже о генетике и вообще делать на острове что-либо – только сидеть мышью, быть тише воды, ниже травы.

Я едва не уступил отчаянному желанию покончить со всем этим кошмаром и выброситься за борт.

Я молчал, потом спросил:

– Что меня ждет?

– Господин Куделин, обвинительное заключение, ну и… понятное дело – тюремные нары! – сказал один.

Другой добавил:

– Воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц, так называемые вами буф-буф и карассо, – дело серьёзное! Потянет, как минимум, на восемь лет.

– Умение пользоваться буф-буф и карассо отличает любую высокоразвитую урбанистическую культуру мира, – попытался оправдаться я.

Они грубо одернули меня:

– Не несите ерундень! Какую, такую… ещё, хрен, культуру?

Я покорно протянул руки для наручников. Мне было нечего возразить на проявление дикой болотной замшелости.

– Господа, программа “Розыгрыш” продолжается! – энергичный Марат Кашкин приглашал пассажиров в студию, когда меня уводили.

 

 

 

 

ГЛАВА 38. ТЕЛЕШОУ “РОЗЫГРЫШ”

 

– Изменения в стране. – Марат Кашкин продолжает юродствовать. – Телешоу “Розыгрыш” набирает рейтинг. – Кашкин на пике своей популярности. – Мне раскрыли глаза на чудовищную несправедливость. – Сволочи и ублюдки.

 

 

Хотелось бы, чтобы эта глава была короткая и последняя, завершающая мою эпопею благополучием. Но не стала, хотя предпосылки появились.

И в самом деле, все страсти по мне улеглись, из следственного изолятора “Матросская тишина” я вернулся в семью, жена Рая приняла меня в своё лоно, суды предпочли дальше не тягаться со мной и моими адвокатами, и отпустили с миром, общество уже проявляло своё ледяное равнодушие, друзья потеряли ко мне всякий интерес, конкуренты и кредиторы были как всегда вежливы, но щепетильны и предприимчивы против меня. Самое главное, за три года в России наметился позитивный сдвиг того, к чему я ненамеренно приложил свои душу, руки и чуть не сложил голову, в общем, произошел позитив, за который я невольно и непредсказуемо боролся, не благодаря, а вопреки! Это проявление массовой культуры. Об этом, когда я возвратился в страну, говорило очень много рекламы воздушных шаров и наборов из иголок, ниток и пуговиц, а в магазинах прямо у касс каждый мог выбрать любую упаковку из богатого ассортимента множества фирм. Не мои ли волнующая история и решительная деятельность по продвижению этих товаров прибавили лишние голоса в пользу их применения, не подтолкнули ли нерешительное общество сделать свой настоящий выбор?

И в этот момент я несказанно обрадовался звонку старого знакомого. Это был сам Марат Кашкин! Он пригласил на программу “Розыгрыш” в качестве гостя, предупредил, что мало ли что там не по сценарию может произойти, возможно, надо быть готовым ко всему и придется показаться людям и выступить, тогда он подойдет и даст мне микрофон на пару слов. Долго уговаривать меня не пришлось. После пережитого на острове Кали-Кали и сидения в следственном изоляторе “Матросская тишина”, я был готов на всё, лишь бы восстановить свою пошатнувшуюся репутацию в глазах общественности. Меня будут представлять на всю страну, будут доставать вопросами. Что было, то было, чертополохом поросло, и пусть народ посмотрит на Русского Робинзона и своего олигарха и убедится, что олигархи непотопляемы и тоже люди. Я был рад отдушине, предоставленной Маратом.

Почему-то я оказался в тайной комнате. Наконец, Кашкин вызвал меня. Взрывы, хлопки, конфетти, пена, надломанные стулья под тяжестью тел, неожиданные струи воды с разных мест сопровождали присутствующих на сцене и вызывали смех аудитории. Партнёрша ведущего за пять минут успела задать всем массу вопросов, и мне в том числе, после чего Кашкин сказал:

– Пришло время расставить все точки над “i”.

Включился экран и пошли кадры моей жизни на острове.

Каким образом! Я был под прицелом телекамер, и вся страна три года наблюдала за кораблекрушенцем, прямо-таки упивалась его беспомощным положением и смаковала его предсмертные корчи? Я не знал, что делалось на родине, а она располагала каждым моим шагом! Формат реалити-шоу! Я растерялся, откуда взялась съёмка, если я жил на острове вдали от цивилизации? Это ж надо, меня, оказывается, “пасли и вели” телекамеры в то самое время, когда мои поджилки тряслись от страха, когда каждая минута могла оказаться последней.

Кадры перенесли в самый животрепещущий момент – решалась моя участь во встрече с шаманом.

Ведущая стала представлять:

– В роли шамана Ка-ра-и-ба-ги (Печень чёрной крысы) ведущий программы “Розыгрыш” Марат Кашкин!

Раздались аплодисменты.

Как! Никогда бы не подумал, что шаман Ка-ра-и-ба-га – никакой не шаман, а самозванец! Очень трудно было осознать свой промах. Да, что-то есть в шамане от Кашкина. Такой же вертлявый, криклявый и химеристый. Как я сразу не догадался, не раскусил его?

– Но он был отравлен вождем, он испустил дух на моих глазах! – всё ещё не веря, выкрикнул я. – Я констатировал его смерть! Даю голову на отсечение! Я был уверен, что шаман никогда не возродится, что не совершит больше зла!

Тут же кадры подтвердили мои слова.

Кашкин, этот комедиант, этот пройдоха и проныра, перед всеми зеркально продемонстрировал последние хрипы, пену у рта и перекошенное спазмом лицо. Один к одному, как на экране.

Аплодисменты потрясли студию.

– Я сам лично похоронил шамана, придавив его могилу стволом дерева, чтобы не восстать ему из неё никогда и не морочить туземцам головы, – попытался я представить последний аргумент.

Мои слова не были замечены, появились даже смешки.

Пошли другие кадры: вождь предлагал мне в жёны свою дочь.

Ведущая объявила:

– В роли вождя племени масоку Нь-ян-нуя (Тот, который поднимает всех с утра) народный артист России Тихон Сергеевич Доброхотов!

Раздались аплодисменты. А я не хотел верить – неужели обтачивающий камнем зубы он и есть – знаменитый кинорежиссер?

Тихон Сергеевич, вошедший в студию, с вежливой улыбкой отвешивал поклоны и от скромности разводил руками.

Далее объявлялись:

– В роли Сагворы (Луна, затмевающая солнце) певица Амалинда.

Певица Амалинда вышла на середину и спела новую песню.

– А мне казалось, что Сагвора – это Николь Кидман[11]! – сказал я удивленно. – Смутное ощущение похожести и присутствия, хоть убейте.

В зале послышались общие смешки.

– А Хуан? – взъелся я. – Это же настоящий туземец!

– Прежде всего, он ваша тень и менеджер по безопасности. У вас даже не возникли сомнения в его подлинности. Хуан всего лишь посредник, также выполняющий обязанности менеджера по персоналу и гуманитарным ресурсам, также менеджера по обстоятельствам и обеспечению программы, и так далее.

– А Хуана?

– Как вы не догадались? Менеджер по связям с родиной! По совместительству менеджер по безопасности.

Тут соведущая объявила:

– В роли Хуана и Хуаны певцы Семен Михайлич и Анастасия Вотоцкая!

Они под аплодисменты проследовали в студию. Яркий дуэт голосов этой пары, исполнивших песню, вызвал нескрываемое всеобщее поклонение в зале.

Далее оглашалось:

– В роли…

– В роли…

– В массовых сценах участвовали студенты театральных училищ и студий страны!

Объявлялись все персонажи, вплоть до мужчин в чёрных смокингах.

И тут у меня открылись глаза на чудовищную несправедливость.

Бедствия, испытанные мной среди туземцев, меркли в сравнении с той глубиной деградации, которая постигла всё моё чванливое общество в “цивилизованном” мире.

– Я же взаправду терпел кораблекрушение, и только случай спас меня! – вырвался мой крик души.

И все в зале засмеялись на мое возражение, а Кашкин открыл тайну, сказав:

– Не обольщайтесь, это был постановочный трюк. На корабле присутствовала вся команда передачи “Розыгрыш”. И каскадеры, и режиссеры, и разработчики трюков.

– Хорош трюк на три года, врагу не пожелаешь. Слов нет, все вы сволочи! – вырвалось у меня. Как оказалось, в самой трансляции на всю страну вместо слова “сволочи” шла в случае ненормативной лексики звуковая вставка “пип-пип-пип”, и для телезрителей с фразой “слов нет” я показался как бы даже очень довольным происходящим.

Кашкин в карман за словами не лез.

– А что, умеем мы шутить. Наше дело юродствовать, чтобы зритель всегда мог оценить удивительное время, в котором он живёт. И достаточно умную шутку…

– Нет слов, вам бы только кривляться да потешаться! Сволочи вы и ублюдки! – повторил я.

“Пип-пип-пип”.

Большего циника, чем Кашкин, я не встречал в жизни.

– Не беспокойтесь, всё было оплачено! – успокоил он меня и признался: – Не в обиде на нас, вас заказал ваш партнер по бизнесу из алмазной компании “Де Бирг”, которому мы не могли отказать после обращения к нам на его заманчивых условиях.

– Конкретно, кто? – вышел я из себя.

– Мы не имеем права разглашать столь деликатную информацию.

– Скажите хоть, это мой отечественный или иностранный партнёр?

– Вы плохо думаете об иностранцах, а с другой стороны, кто заказывает шампанское, тот и танцует девушку.

– Но я же мог элементарно погибнуть!

– Это не было предусмотрено частью нашей программы, больше того, подумайте, для чего с вами оказались буф-буф и карассо? Не для смеха ради, а для сносной жизни. А далее все спорные вопросы к вашему партнёру.

– На деревню дедушке?

– Это ваши проблемы.

– Но я сам мог кого угодно убить в непредсказуемых ситуациях!

– Это тоже не было заложено частью нашей программы.

– А вдруг бы у меня возникло неадекватное поведение?

– Вас, как космонавта, по ходу многократно испытывали на прочность. Мы не доводили конфликты до смертельного конца. Действие останавливалось в нужный момент, например, снятием вас со столба смерти, и начиналось другое, например, ночь с Сагворой, и вы ни разу не дали промашку. Катарсис через саспенс, саспенс через катарсис. Неожиданная находка чередовать одно другим.

– А если бы всё пошло не по сценарию?

– Вы разве не почувствовали за собой постоянный контроль психологов и “персоналку” службы безопасности, готовых тут же вмешаться? Думаете, Хуан и Хуана, визажисты и имиджмейкеры просто так возле вас вертелись?

– Нет.

– Это плюс нашей программе.

– А мои жены? Случайно были не агенты?

– Случайно, да.

– И Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней) была агентом?

– Вы были под колпаком. Это наша Мата Хари[12]. Самая лучшая Мата Хари всех времён и народов!

– А Вай-нуми?

– А, Укушенный сколопендрой Чёрный дрозд? Сейчас сверюсь со списком. Это играющий режиссёр-постановщик.

– Нет слов, – повторил я, – все вы одним миром мазаны! Сволочи и ублюдки, ублюдки и сволочи! И телевидение ваше ублюдочное и сволочное!..

“Пип-пип-пип”.

В зале реагировали улыбками, кое-кто схватился за животики. Надо мной откровенно смеялись.

Марат Кашкин, видя разогретость студии, на всякий случай отошёл в сторону и провозгласил:

– Господа! Вы участвовали в передаче “Розыгрыш”!

Хитрец! Опять снял с себя ответственность. Вот такой он всегда!

 

 

 

 

ГЛАВА 39. ПЕРСОНАЖ ПРОГРАММЫ АНДРЕЯ ЛАНДЫШЕВА “ВОН РАВНОДУШИЮ”

 

– Письмо на телепрограмму “Вон равнодушию”. – Продолжение чудовищной несправедливости. – Кругом белые и пушистые сволочи и ублюдки. – Я проклинаю телевидение. – Подарок в студию! – Мои жены до кучи. – Я схватился за голову.

 

 

Когда остро поднимается вопрос о справедливости и восстановлении своего реноме, тут стоишь до конца и поставишь их выше жизни и смерти. Я хотел привлечь к моим бедам как можно больше людей, поэтому устремил взор опять на телевидение. Обратиться к нему с просьбой гораздо проще, чем может показаться. Надеясь на освещение и широковещательность сложившейся ситуации, я написал письмо Андрею Ландышеву в его программу “Вон равнодушию” и попросил помощи вернуть моё честное имя и вывести на чистую воду мошенников и плутов от телевидения, от настоящего лохотрона и заманухи. Я имел в виду программу “Розыгрыш” и его ведущего этого держиморду от искусства и культуры Марата Кашкина.

Коротко, письмо не полностью выглядело так:

 

“Андрей, пишу вам от отчаяния криком души! Даже не знаю с чего начать, мысли путаются и не укладываются в голове. Хочу найти правду! По отношению ко мне нарушены, хуже того, попраны права и свободы! Я оказался жертвой эксперимента, лицемерия, подлости и объектом золотого тельца, а это ущемление моего достоинства человека, чрезмерное вторжение в личную жизнь… Требуется Ваше понимание и вмешательство в это непростое дело…

(И далее просьба.)

…Я не ищу славы, не привлекаю к себе внимание, прошу только не быть равнодушным к моему письму. Помогите на вашей передаче справедливости пробиться сквозь асфальт мракобесия, вскрыть и одолеть беспредел по отношению ко мне, восстановить мою репутацию и доброе имя… Реально нужна оценка действий против меня… Пусть эти люди понесут соответствующее наказание.

 

С УВАЖЕНИЕМ, Куделин Антон Николаевич, бизнесмен”

 

Правда так и не нашлась, зато открылось много других тайн.

Программа “Вон равнодушию” внешне приятная, зрелищная, оказалась неприглядная изнутри, перетряхивающая грязное белье нашей действительности. Злые языки высказывались о ней еще откровеннее, что там получают на орехи все стороны конфликтов. Я не внял отзывам и предупреждениям друзей, и вот я на ток-шоу.

Сам Андрей Ландышев зачитал мое письмо. Попеременно вызывались многие персонажи моей истории. Первым появился следователь Бурсиков, который внес относительную ясность:

– Русский Робинзон взывает к порядочности и справедливости. Но где его совесть блуждала, когда он оказывал давление на судьбу целого племени? Шансов у него никаких, ничем помочь нельзя, нет оснований признать его ущемленным, отсюда нет оснований для возбуждения уголовного дела в его защиту, потому что как таковых нарушений закона по отношению к нему мы не находим, и с его стороны не должно быть претензий. Сегодня он берёт на жалость. Ну и пусть, это его право вызвать у людей слезу, но не больлее того. Персонал в программе “Розыгрыш” в рамках своей профессии поступал правильно, выполнял возложенные на него задачи и имел на то полномочия от руководства, в том числе её ведущий Марат Кашкин. Есть только одна ниточка дать ход делу – если найдется заказчик…

– Не назовете ли его имя? Сколько их? – засыпали вопросами.

– Он ушел в тень, – признался следователь. – Мавр сделал свое грязное дело, мавр может удалиться. Такие уважаемые высокие люди следов не оставляют. С Законом у них всегда в порядке, под них не подкопаешься, из опыта знаю, имя никогда не всплывет.

Появился Марат Кашкин, и, как всегда, начал с юродствования.

– Соболезнуем! Сопереживаем! Сочувствуем!

А мне надо – его сочувствие? Не за ним сюда пришел – разобраться с недругами и палачами. Этим Кашкин оскорбил и разозлил меня.

Я снова возмутился на всю студию:

– Так на кого теперь жаловаться?

Кашкин был неподражаем.

– Конечно, есть на кого! Можно сегодня на многих пальцем показывать. Но с нашей программой тягаться бесполезно, это путь в никуда и себе дороже.

– Сволочи и ублюдки! – вырвалось из меня. – Произошедшее со мной за пределами разумного понимания!

Мою ненормативную лексику запикали и на этой программе.

– Не имеем права вас разочаровывать! – весь ехидно засветился Кашкин.

Меня окружили взволнованные Тихон Сергеевич Доброхотов, певица Амалинда, певцы Семен Михайлич и Анастасия Вотоцкая.

На их лицах тоже было написано недоумение.

– А мы думали, что вы такой же актёр, как все мы, что играем каждый свою роль, – извинялись они. – Если честно, вы, хоть и не профессионал, но ни один актёр не сыграл бы лучше, чем вы сами себя.

– Так вы были не настоящие персонажи? Не случайно идёт молва, что в ток-шоу простому народу не пробиться, потому что там сплошные подставы из артистов!

Андрей Ландышев тут же отмежевался:

– Я здесь ни при чем, я только веду программу.

Я пронзительно смотрел на всех причастных и думал: “Когда же они угомонятся, осознают и извинятся передо мною?” И с обидой не сказал, а выкрикнул:

– И вы туда же гнёте! Все вы тут заодно, белые и пушистые сволочи и ублюдки! Белые сволочи и пушистые ублюдки!

“Пип-пип-пип”.

Еще на лицах артистов были написаны близорукая растерянность и чувство вины, свойственные русским интеллигентным людям. Давно я такие честные лица не видел.

– Позвольте! – неожиданно выплеснулась мысль у Тихона Сергеевича, – Так мы тоже оказались бедолагами, которые попались на удочку “Розыгрыша”?

Я пошел удивлением дальше, если к разуму Кашкина взывать бесполезно, то найти опору в актерах можно.

– С кем вы, мастера и деятели культуры, профессионалы высочайшего класса, кумиры миллионов? – накинулся я на артистов. – Где ваша позиция выражать всё хорошее против всего плохого? Вы же представители высокоразвитого, процветающего, здорового в духовном отношении общества, организовавшего полеты в космос, создавшего великую киноиндустрию, оставившего след в философии, покорившего мир балетом. Вы какого хотите телевиденья? Потерявшего всякий стыд, ответственность и страх? Задумайтесь, во что превращается оно?? Позор!? На ваших глазах меняются приоритеты, системы ценностей, а вам бы только проявлять безразличие! Постоянные включения острова Кали-Кали в прямые трансляции по стране показали нечистоплотность данного телевизионного контента реалити-шоу, участниками которого вы были. Это особенно огорчительно. Протестуйте против шарлатанов из ТВ! Народ вас вскормил, воспитал, дал вам все, а вы…

Андрей Ландышев тоже был на стороне телевидения, и он, перебив, накинулся на меня.

– Вам мало, что за вас переживала вся страна, прильнувшая к телеэкранам? – откидывал он со лба длинные волосы. – Вы стали любимым героем. Свежие выпуски про вас расходились как горячие пирожки! О вас поют песни, вам посвящают стихи!

Я, сжимающий кулаки, выскочил на середину студии.

Марат Кашкин и тут влез в кадр:

– Господа! Не будем доводить ситуацию до полного конфликта! Поставим точку! Не забывайте! Вы участвовали в передаче “Розыгрыш”!

Как глас вопиющего в пустыне раздался мой голос:

– Кашкин, к чему тогда было ломать комедию с воздушными шариками и наборами из иголок, ниток и пуговиц?

Марат Кашкин своей холёной, довольно отвратительной ухмылкой совсем сбил меня с толку:

– Розыгрыш не был бы розыгрышем, если бы мы не добавили эту пикантную остроту – в довесок к вашим оригинальным приключениям. Согласитесь, гениальная идея наших продюсеров! Разыгрывать – так разыгрывать. Чтобы на лицах участников и зрителей присутствовали все известные человечеству страсти, эмоции, пороки, достоинства, в общем, все чувства от страха через ужас до умильности и надежды. Это реализация генеральной концепции нашей передачи не пресмыкаться, не стелиться перед авторитетами. Кстати, она совпадает с вашей трактовкой, как вы три года тому назад просили – делать передачу “Розыгрыш” более динамичной и актуальной, невзирая на лица, по существу, как вы ещё хорошо сказали, чтобы быть ей демократичной и народной. Было трудно осуществить план, но всё организовали, адаптировали, реконструировали, в общем, претворили идею от мысли до воплощения.

– А как же допустили наличие браков с моей стороны с туземками?

У Кашкина всё было разложено по полочкам.

– Очень просто! – он шире растянул рот в улыбке. – Это ещё одна пикантная острота. Телезрители всегда недовольны недостаточностью зрелищности. То, что для вас явилось глубинными духовными переживаниями, для всей программы и, прежде всего, телезрителей могло оказаться только мелкой затравкой, а кому хочется смотреть на пресные мелочи жизни. Вот мы и пошли на крайние меры, подпустили немножко натуралистичности и эксклюзивной свежести.

– Марат, хороши крайние меры. Браки браками, а жёны то настоящие. Я ведь их любил реально, и они меня не просто за глаза мужем называли.

– Объясняю корректно в дополнение к сказанному, – Кашкин всё больше распалялся, приоткрывая тайны. – Вы же понимаете, это в чем-то издержки производства долгого реалити-шоу, когда участники устают работать, и им хотелось бы расслабиться, когда делают всё машинально без творческого запала, когда воспринимают процесс как само собой разумеющийся, замыливаются, переходят на вседозволенность, начинают по своей инициативе переиначивать, ломать сценарий, путаться в нем и переигрывать свои роли, когда дисциплинарный топор не помогает, а полиция нравов отсутствует. Единственный, кто не подвергся этой напасти, остался самим собой, наш Русский Робинзон!

Раздались аплодисменты.

На экране пошел эпизод как я утром расталкиваю в постели жен, бодро выхожу из дома и делаю зарядку.

Я понял, что и здесь меня извратили, как будто всё со мной прекраснодушно! Напраслину терпеть было нельзя!

– Я подам на вас в суд! – взъярился я. – Привлеку к уголовной ответственности по статьям УК РФ “за организацию преступной схемы по предварительному сговору группой лиц”, “за волюнтаризм и преступное использование уголовной составляющей в преследовании конкретного лица с применением чрезмерной силы и превышением полномочий, что влечет за собой особо тяжкие последствия”. Также поплатитесь “за организацию преступной деятельности”. Ответите за мой дом-музей по статье “умышленное уничтожение или повреждение имущества путем поджога”.

– Напрасный труд! – оправдывался Кашкин. – Вы же не пойдете против народа, имеющего право на зрелище и пожелавшего его? Главное, чтобы не было скуки. Все получили то, чего хотели. Над вами режиссера и суфлера не было, никто вас за язык не тянул, за руки-ноги не дергал. И у вас не отнять чувство юмора и другие человеческие качества – это главное. Вас оценили телезрители! Все участвующие стороны реалити-шоу приобрели дозу адреналина. Вы подняли рейтинг канала.

– У меня подозрение, что этим режиссером был ты! – я снова полез в открытую перепалку. – Я проклинаю ваше опереточное телевидение…

“Пип-пип-пип”.

И на этот раз не дали полновесно высказаться, и извинений не последовало. Моя фраза повисла в воздухе, осталась без ответа. Андрей Ландышев посмотрел на часы и преобразился. Видимо, чтобы сгладить в студии ситуацию, которая могла пойти не по плану или выйти из-под контроля.

– Подарок в студию! – объявил он.

Открылась стена, и перед моим взором предстал мой дом-музей с выглядывающими из окон чучелами. И с моими любимыми жёнами…

Андрей Ландышев их объявлял, и они скорой походкой подбегали ко мне, бросаясь на грудь и целуя:

– Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней) – первая жена Русского Робинзона.

– Тай-маа-ой (Выплеснутая рыба из воды) – вторая жена.

– Тью-ок-ис (Прыгающая землеройка из ямы) – третья жена.

– Ой-коо-ай (Плодовитая пума с большой грудью) – первая жена от Вай-нуми (Укушенный сколопендрой Чёрный дрозд).

– Чимта-ко (Игуана с толстым хвостом) – вторая жена от Вай-нуми.

– Жены из племени манирока!

До кучи появились жены с острова Тали-Тали.

– А вот и сама Сагвора!! Луна, затмевающая солнце!

Все жены были отмытые, отбеленные и обесцвеченные, а я уже привык к черному цвету. Из каких они были театральных и киностудий – не знаю, знаю одно – там просто так стипендии и зарплаты не платят. Все молодые и красивые, а я почему-то некоторых игнорировал.

Тут скромно вышла без объявления моя основная жена Раиса Сергеевна, простившая мне всё…

Она была на закуску взорвавшейся аплодисментами публике.

Я схватился за голову.

На этой счастливой ноте для всех, только не для меня, ток-шоу закончилось.

 

 

 

 

ГЛАВА 40. (Короткая и последняя) ЭПИЛОГ

 

– Лихие телохранители. – Разборка с телеведущим шоу “Розыгрыш”. – Бетономешалка, утюг, паяльник и прочие орудия возмездия. – Справедливость восторжествовала. – Примирение с Маратом Кашкиным. – Карточка на миллион долларов.

 

 

Далее уже было за кадром телепередач и жизнь катилась по накатанной колее обыденности и событийной причинности.

По насыщенности последними яркими передрягами и поворотами судьбы моё бытие изменилось, стало спокойным и позитивным, хотя складывалось тоже довольно непросто. В один из вечеров мои статные и лихие, не выражающие эмоций телохранители доставили упирающегося и мычавшего Марата Кашкина в глубокий подвал.

Было судилище над ним за применение чрезмерной силы, за превышение полномочий. Асфальт проваливался под тяжестью его преступлений. Я скалил перед Кашкиным зубы, выпячивал клыки, как этому научился у каннибалов, обезьян и у него самого.

Допрос был коротким.

– Фамилия? – приступил я с вопросами.

– Марат Кашкин.

– А точнее? Я думал, что шаман Ка-ра-и-ба-га (Печень чёрной крысы). Даю шанс. Правильный ответ, и ты свободен на все четыре стороны.

Кашкин в молчании становился мрачнее тучи.

– Даю еще шанс. Последнее место работы?

– Телевидение.

– Неправильно! Я ждал, что расскажешь про остров Кали-Кали и свой шаманизм. Забыл? Придется напомнить.

Кашкин неопределенно мычал.

– Ну и, последний вопрос и последний шанс. Чем намерен заниматься дальше? Куда направишь свои стопы?

– Не знаю.

– Зато я знаю. Ну что ж, приступим!

Прочистить мозги этому человеку-выскочке было делом чести и необходимо через самые неделикатные фильтры. Передо мной на выбор лежали ножи, удавки, электрошокер, гроб с окошком, я поплевывал на включенные электрический утюг и паяльник, и они шипели. На краю приготовленной ямы крутилась бетономешалка – в нее лопатами закладывались последние ингредиенты.

– Пришла Костлявая с косой жизнь твою забрать с собой! – сказал я возвышенно строчками стихов, тут же пришедшими на ум. – Ты знаешь, что мы с тобой сделаем?

– Заак-а-таете в бетон, – стал заикаться Кашкин. О его безупречной дикции можно было забыть.

– И зачем мы это сделаем именем Российской Федерации, именем племени масоку, а также растоптанных тобою жизней многих женщин?

– Чтобы никто не узнал, – ответил трясущийся телеведущий.

А точнее?

– Чтобы никто не нашел.

– А что я на тебе грешным делом предварительно отмахну за мои “хождения по мукам” и страдания других таких же горемык? – Я взял в руки обычный крестьянский серп и попробовал его пальцем на остроту.

Я упивался видом несчастного человека, убитого неотвратимостью возмездия. Всего пять минут, но каких! Их было достаточно, чтобы прочитать на смешанном лице Кашкина всю гамму испуга, что за нечистоплотность надо много заплатить физическими страданиями. И по физиономии я разобрал, что его мозги прямо на глазах прочищаются, просветляются и начинают варить в нужном направлении, что он в самый раз готов вынести любые мучения, чтобы только остаться живым. Вот что такое запоздалая порядочность с его стороны.

И всё же я восторгался телепередачей “Розыгрыш” и предприимчивостью ее ведущего Марата Кашкина, которая за заслуги была тут же вознаграждена ему моей банковской карточкой на миллион долларов.

Подавая ее, я любезно сказал:

– Марат, прекратим дело за примирением сторон. Вижу, твой мозг разморозился, уважаю достойных противников, конкурентов, и прочих идеологических, но порядочных негодяев. Извини, не подумай чего плохое, ты прочувствовал на своей шкуре то, что недавно испытал я. Это был с моей стороны ответный розыгрыш.

Я разлил шампанское по бокалам и произнёс тост:

– Так выпьем за всё хорошее и не будем пить за всё плохое!

 

Ни один телеведущий никогда не получал такой оглушительной суммы.

_______________

 

 

 

Оглавление

РУССКИЙ РОБИНЗОН КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ДЕКАМЕРОНА. 1

О РОМАНЕ АЛЕКСЕЯ МИЛЬКОВА..(Игорь Терновский) 4

ГЛАВА 1. ГЕРОЙ ИЛИ ПРЕСТУПНИК.. 1

– Один день типичного допроса на Лубянке. – Пристальное внимание к делу самого Президента страны. – Обсуждение меня на телепередаче “Культурная революция”. – Я представлен антигероем. 1

ГЛАВА 2. ПРОХОДИМЕЦ, ЗАТВОРНИК ИЛИ ЗАСТУПНИК ОБЕЗДОЛЕННЫХ   6

– Опять телепередача “Культурная революция”. – Жесткая линия следователя Бурсикова. – Жестокое обращение при дознании. – Где народное достояние? – Где гуманитарная помощь?. 6

ГЛАВА 3. СПАСЕНИЕ ВО БЛАГО.. 10

– На борту корабля. – Слухи, что в трюмах гуманитарная помощь для России. – Российский бомонд. – Марат Кашкин и программа “Угадай мелодию”. – Я критикую телепрограмму “Розыгрыш”. – Волнение в океане. – Буря. – Губительная волна. – Конец корабля. 11

ГЛАВА 4. ТЫСЯЧА ЧЕРТЕЙ.. 19

– Созерцание в полусознательном состоянии. – Бухта промысла Божьего. – Коробки с гуманитарной помощью. – Экспресс-осмотр острова Надежда. – Объявление чрезвычайного положения. – Разборка гуманитарной помощи. 19

ГЛАВА 5. ВОРОТА ЖИЗНИ.. 24

– Пароксизм лихорадки. – Хуан, Хуана и Хуанита. – Уроки папуасского языка. – Первый интерес к гуманитарке. – Подозрение на людоедство. – Высадка каннибалов на остров. – Вопрос жизни и смерти. 24

ГЛАВА 6. МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ…. 33

– Каннибальская оргия. – Тактическая операция. – Аналоговый поиск у туземцев. – Первый результат встречи. – Народная дипломатия. – Сувениры для туземцев. – Изумительная мысль. 33

ГЛАВА 7. ПОБРАТИМЫ… 39

– Постижение смысла происходящего. – Первые выводы. – Ещё один пример народной дипломатии. – Закладка основ дружеских отношений. – Пир в честь нашей встречи. – Жестокое обращение с собакой. – Мужская пляска – имитация боя. – Женская пляска – топтание черепов поверженных врагов. – Братание кровью. 39

ГЛАВА 8. ЦИРКОВЫЕ ЛОВУШКИ ШАМАНА.. 45

– Переселение племени масоку на остров Кали-Кали – Странный вой в ночи. – Знакомство с шаманом Ка-ра-и-ба-гой. – Бесконечный диспут с шаманом. – Во время занятий ушу туземцы принимают меня за нового шамана. – Чревовещание Ка-ра-и-ба-ги. – Туземки убедились в цвете моей крови. – Характерные отличия шамана. 45

ГЛАВА 9. РАЗДУМЬЯ О НАУКЕ.. 51

Энтомологические зарисовки острова Кали-Кали. – Я предаюсь мечтам о науке. – Где взять микроскоп. – Голова – мой рабочий стол. – Перспективы встречного обмена. – Вымогательство Ка-ра-и-ба-ги, грезящего шестой женой. 51

ГЛАВА 10. ПОКУШЕНИЯ НА ЖИЗНЬ.. 56

– Два помятых ребра за пробитый череп. – Вождь разрешает съесть шамана. – Ка-ра-и-ба-га хвастается злодеяниями. – Цирковые проделки шамана. – Шаман телом проламывает крышу. – Когда сходятся две тропы. – Нога, превратившаяся в пращу. – Туземцы думают, что я мечу молнии. – Эффект со взрывом. 56

ГЛАВА 11. В НАУКЕ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ БЕЗУЧАСТНЫМ… 64

– Продолжение энтомологических зарисовок острова Кали-Кали. – Меня мутит от запаха гниющих бананов. – Попытка проникновения в происхождение племени масоку. –Туземцы свыкаются, что воздушные шарики – “буф-буф”, наборы – “карассо”, а я – Капитана. 64

ГЛАВА 12. ВЕРШИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУДЕБ.. 66

– Этимология слов “карассо” и “Капитана”. – Первые уроки эволюционного воспитания для туземцев. – Я наново переписываю историю насильственными способами. – Думы о миссионерстве. – Открытие миссионерского пункта. 66

ГЛАВА 13. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (1 часть). 71

– Странный способ расположения к себе. – Постель моя пуста и холодна. – Вождь Нь-ян-нуй склоняет меня к женитьбе. – Спор о чёрных и белых девушках. – Тупик в споре о их преимуществах. 71

ГЛАВА 14. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (2 часть). 78

– Опасение вождя Нь-ян-нуя о будущем своего народа. – Сравнение моих мужских способностей с леопардом и какаду. – Вождь желает женить меня на своих дочерях. – Я хорёк, долго обходящийся со змеёй. – Немая невеста. – Ночные визитерши. 78

ГЛАВА 15. ПРОДОЛЖЕНИЕ МАТРИМОНИАЛЬНЫХ ИНТРИГ. 85

– Попытка женить меня на кокосовой пальме. – Откуда у туземцев появляются прекрасные жены. – Вождь передал мне право первой ночи. – А шаман снова чудит. – Тайное предупреждение шамана. – Короткая линия моей жизни. 85

ГЛАВА 16. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ.. 90

– Новое представление о каннибальской вкусной и здоровой пище. – Я вовлекаюсь в энтомофагию. – Я становлюсь совсем папуасом. – Папуасский политический мир. – Туземцы превзошли нашу теорию “стакана воды” о половой близости. 90

ГЛАВА 17. ВОЙНА МАСОКУ С МАНИРОКА.. 94

– Проклятые манирока напали на масоку. – Торжественные речи вождя и шамана по случаю войны. – Смятение в деревне. – Вовлечение меня в военные действия. – Завещание вождя. – Привалившееся мне счастье-богатство. 94

ГЛАВА 18. ХУДОЙ МИР ЛУЧШЕ ХОРОШЕЙ ССОРЫ… 108

– Я царь Соломон во главе многочисленного гарема. – Неформальная должность мужа. – Для дисциплины я использую табу. – Строительство крепости. – Ложная тревога. – Мое незнание обычаев племени и в результате мой первый брак. 108

ГЛАВА 19. ШАМАН НЕ УНИМАЕТСЯ.. 116

– Два шамана слишком много для одного племени. – Я – мостостроитель. – Гладиаторские баталии над пропастью или водной гладью. – Заверения Хуана. – Я прогоняю наваждение. – Ка-ра-и-ба-га заочно приговорил меня к смерти. – Психологическая поддержка вождя. 116

ГЛАВА 20. СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ.. 122

– Новый брак. – Вторая жена Тай-маа-ой наводит порядки. – Потасовка между родичами за раздел более чем скромного и в то же время богатого имущества. – Мир ценою вовлечения меня в третий брак. – Кастинг невест. – Дом-музей. – Вай-нуми дарит мне своих двух безобразных жен. – Обмен женами. – Недовольство брата по крови. 122

ГЛАВА 21. ПРОЯВЛЕНИЕ СЛУЧАЕВ АЛЬБИНИЗМА НА ОСТРОВЕ.. 129

– Делегация туземцев во главе вождя. – Признаки нервозности у туземцев. – Плоские незабрюхатые животы женщин. – Избавление от ребенка-альбиноса. – Новорожденной девочке я дал имя Рая. – Воспоминания о жене Рае. 129

ГЛАВА 22. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНА.. 139

– Шаман решил извести семейство Хуана под корень. – Обвинение Хуана в предательстве. – Я спешу на помощь. – Хуан на столбе смерти. – Казнью заправляет шаман. – Хуан не знает, как распорядиться свободой. – Акт отчаяния. 139

ГЛАВА 23. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНЫ… 148

– Ка-ра-и-ба-га опять строит козни. – Место обитания бога Дуссонго и его жены найдено. – Хуана проходит испытание инквизиции. – Равнодушие вождя. – Шаман подвергся допросу. – Отравленное мясо. – Виртуальная помощь Григория Распутина. – Освобождение Хуаны. – Ка-ра-и-ба-га – большой артист. 148

ГЛАВА 24. ОСТРОВ ТАЛИ-ТАЛИ.. 160

– Мое похищение. – Красивый островок Тали-Тали. – Раб на водозаборном устройстве. – На столбе смерти. – Вождица племени манирока Сагвора упивается моим обескураженным видом. – На седьмом небе от счастья. – Сепе! Сепе! – Все тридцать три удовольствия! – Еще четыре жены, как из рога изобилия. 160

ГЛАВА 25. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ БЕЛОГО ВОЖДЯ.. 172

– К утру уже было пять жен. – Усеченная пирамида. – Я – вождь манирока! – Низложение Сагворы. – Сагвора на столбе смерти. – Я проявляю настойчивость и хладнокровие. – Для меня не существует табу. – Низложение белого вождя. – Роковая рокировка. 172

ГЛАВА 26. КОЛЕСНИЦА ВЛАДЫЧЕСТВА.. 181

– Сагвора забыла прежние обиды. – Её бурная ночь со мной. – Два Сепе! – О, ужас! Я – человекобог Сепе. – Хуан спешит на помощь. – Процессия плакальщиц. – Мистика и мерзости усеченной пирамиды. 181

ГЛАВА 27. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ.. 189

– Дебаты с Сагворой, бесконечная её казуистика и схоластика. – Хороший праздник не терпит суеты. – Последняя брачная ночь перед смертью. – Усеченная пирамида готова принять жертву. – Гирлянда из воздушных шаров. – Хуан и Хуана – мои спасители. – Погоня на пирогах. – Опять на острове Кали-Кали. 189

ГЛАВА 28. ТРЕВОЛНЕНИЯ ПО ГУМАНИТАРКЕ.. 197

– Пещера “Ворота Жизни”. – Дефектовка и выбраковка воздушных шаров. – Постулаты. – Миклухо-Маклай – моя путеводная звезда. 197

ГЛАВА 29. СУД И СУДОПРОИЗВОДСТВО (1 часть). 200

– В основе судопроизводства туземцев стоит сунтука. – Иск молодого туземца, покупающего жену. – Каверзы и казусы юриспруденции. – Весёлая наука – экономика. – Туземцы Нолулу и Лакумба – необыкновенные политэкономы. – Еще одна счастливая семья. 201

ГЛАВА 30. СУД И СУДОПРОИЗВОДСТВО (2 часть). 210

– Любовь у туземцев. – Судебное дело о воровстве. – Как разделить девочку не располовинивая её? – Шаман не доволен моим вердиктом. – Туземцы признательны новыми подношениями. 211

ГЛАВА 31. ВОЛНА ОПТИМИЗМА.. 217

– Юбилей – три года на острове Кали-Кали. – Выводы о достижениях и поражениях. – Частые видения о жене Рае, оставшейся на родине. – Птичья почта. – Карнавал с надувными шариками. – Неудача с преднамеренным нарушением экологии в акватории острова. – Техногенная катастрофа. – Снова пещера “Ворота Жизни”. – Уничтожение запаса буф-буф и карассо бродячими павианами. 217

ГЛАВА 32. КРАХ НА ВОЛНЕ ОПТИМИЗМА.. 224

– Непреднамеренное применение евгеники. – Мое врачевание в племени масоку. – Обвинение в изнасиловании. – Ссора с братом по крови. – Лицемерная радость Ка-ра-и-ба-ги. – Я на краю пропасти. – Плакали мои жены. Они уходят в чужие руки. – Долг платежом красен. – Любопытство вождя. 224

ГЛАВА 33. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ.. 236

– Неудачно проведенный опыт вождя. – Смерть Ка-ра-и-ба-ги. – Шаман умер! Да, здравствует шаман! – Туземцы сжимают кольцо вокруг меня. – Мысленные обращения к жене Рае. – Сила дружбы Хуана. – Полыхает мой дом-музей. 237

ГЛАВА 34. ФИНАЛ БЕССЛАВНОЙ МИССИИ.. 243

– Огоньки в океане. – Преследование туземцами. – Хуан настаивает, что я бог Дуссонго. – Пушечный выстрел с корабля. – Вот она причина обвала валюты и последующего дефолта. – Полнейший наив Хуана. – Бегство с острова Кали-Кали. – На борту корабля. 243

ГЛАВА 35. УДАЧНАЯ ВСТРЕЧА С ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ.. 249

– Освобождение с острова Кали-Кали. – Жалость к будущим этнографам и антропологам. – Непонятные сопровождающие. – Беспробудный сон. – Моя любовь к жене Рае зашкаливает. 249

ГЛАВА 36. В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ.. 252

– Журналисты не дают мне прохода. – Контракты на рекламу, выступления, на написание будущих книг. – Пресс-конференция. – Вопросы ниже плинтуса – ответы выше похвал. 252

ГЛАВА 37. НЕУДАЧНАЯ ВСТРЕЧА С РОДИНОЙ.. 270

– Снова богема и бомонд из соотечественников. – Русские детективы. – Постановление на арест. – Иски от всевозможных обществ. – Наручники. – Грубое высказывание о культуре. 270

ГЛАВА 38. ТЕЛЕШОУ “РОЗЫГРЫШ”. 274

– Изменения в стране. – Марат Кашкин продолжает юродствовать. – Телешоу “Розыгрыш” набирает рейтинг. – Кашкин на пике своей популярности. – Мне раскрыли глаза на чудовищную несправедливость. – Сволочи и ублюдки. 274

ГЛАВА 39. ПЕРСОНАЖ ПРОГРАММЫ АНДРЕЯ ЛАНДЫШЕВА “ВОН РАВНОДУШИЮ”  280

– Письмо на телепрограмму “Вон равнодушию”. – Продолжение чудовищной несправедливости. – Кругом белые и пушистые сволочи и ублюдки. – Я проклинаю телевидение. – Подарок в студию! – Мои жены до кучи. – Я схватился за голову. 280

ГЛАВА 40. (Короткая и последняя) ЭПИЛОГ.. 288

– Лихие телохранители. – Разборка с телеведущим шоу “Розыгрыш”. – Бетономешалка, утюг, паяльник и прочие орудия возмездия. – Справедливость восторжествовала. – Примирение с Маратом Кашкиным. – Карточка на миллион долларов. 288

 

 

 

[1] Федеральная служба безопасности Российской Федерации.

[2]  “…и что я сам видел ужасного и частью чего я был”. (Первые строки из второй книги “Энеиды” Вергилия)

[3] Здесь многоточие не означает, что это закрытая информация, и в то же время об этом факте не хотелось бы далеко распространяться. Во всем остальном, даю честное слово, всё ниже описанное произошло именно со мной, и в дальнейшем буду придерживаться, насколько позволяет накал чувств, только правдивой канвы повествования.

[4] ЧП – чрезвычайное положение.

[5] В те времена кокосы в России были необыкновенной редкостью, как и со всем дефицитом была проблема. В моём случае сохранялся плавающий паритет.

[6] Локоть – мера длины.

[7] Энтомофагия – поедание насекомых.

[8] Евгеника – (eugenics) – наука, занимающаяся улучшением человеческой расы.

[9] Гекконы – семейство ящериц, достигающих до 40 см в длину.

[10] Татушки – татуировки.

[11] Известная австралийская и американская киноактриса.

[12] Мата Хари – исполнительница экзотических танцев и куртизанка голландского происхождения, по совместительству агент нескольких разведок.

Автор публикации

не в сети 4 месяца

Алексей Мильков (писатель)

Резидент Русского литературного центра

Комментарии: 9Публикации: 9Регистрация: 31-10-2017

Об авторе

Алексей Мильков (писатель) author

Резидент Русского литературного центра

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставить комментарий.

Авторизация
*
*
Генерация пароля