Архив категорий Повести

Время – существительное среднего рода.

Время – существительное среднего рода.

Куда летишь так, Времени стрела?

Куда склонишься в точке настоящего?

Что перевесит? – прошлого года? –

Иль будущее, Истину таящее?

Неважно то, что есть сейчас.

Не знаю то, что станется!

Одно – одно б не опоздать понять:

Что?! – что на излёте грешных дней останется!?

Что упадёт на чаши в час суда,

Чем чашу искупления наполнить?! –

И волю Господа – прощённым быть –

В свободе выбора исполнить.

Время – существительное среднего рода.

Велик – конечно, спору нет – велик Русский Язык. Ну, а вдруг? – вдруг за этим неисчисляемым – вдруг за этим неопределённого рода существительным – Время – вдруг за этим существительным что-нибудь – интересно что – да стоит? Очень, очень часто – а точнее, часто до неприличия – когда заходит разговор о Времени – о природе Времени – то; наверное, в оправдание своего перед этим феноменом бессилия; приводят известное – приводят гениальнейшее высказывание и епископа, и философа, и политика Гиппонского (в настоящее время территория Алжира) Аврелийя Августина – (354 – 430), впоследствии канонизированного. «Пока меня не спрашивают, что такое Время я ничуть – ничуть не затрудняюсь с ответом но – как только я хочу дать о нём отчет – пусть, даже, и самому себе – то совершенно – совершенно становлюсь в тупик» – да – да, да, да. И я – и я тоже, тоже не преминул прибегнуть – тоже, тоже не преминул подстраховаться этим известным, этим гениальнейшим высказыванием Аврелийя Августина. Ну, а что; наверняка, спохватитесь Вы; на этот счёт – что; наверняка, спросите Вы; по этому поводу говорит Наука современная, Наука официальная? – а ничего – ничего не говорит. Наука современная, Наука официальная, мужайтесь, по этому поводу не говорит ничего – ничего вразумительного. Более того! У меня – у человека, надо сказать, отнюдь не впечатлительного – а всё-таки сложилось – сложилось такое впечатление, что – что нашей Науке – Науке современной, Науке официальной! – что нашей Науке этот вопрос попросту неинтересен – неинтересен, как я подозреваю, из-за своей сложности. Ведь Время – согласитесь – Время у нас … У нас, у каждого; у каждого в своей голове. … Время у нас ассоциируется … ассоциируется, как правило, с некой непрерывной – с некой причинно-следственной последовательностью событий. Мысль – скажем прямо – ошибочная; мысль – если это вообще мысль – по мере своего развития ведущая в тупик; в тупик, в котором – конечно же – и я, и Вы; и, уверен, всяк, кто хотя бы раз – всяк, кто хотя бы раз в жизни о природе Времени задумывался уже побывал, и возвращаться – и оказаться в этом тупике вновь, и возвращаться – и задумываться над этим вопросом за здорОво живешь мы, разумеется, категорически отказываемся; отказываемся в виду крайнего – отказываемся в виду чрезвычайного опасения причинить себе – причинить себе, причинить своей замечательной голове очередное беспокойство. Ну, а наши милейшие – наши дражайшие учёные они, знаете ли, тоже – тоже люди; и у них, знаете ли, тоже – тоже есть …. Ой – виноват – неправильно. … и у них, в общем-то, тоже – тоже есть головы, и столь ассоциативное – и столь примитивное представление о Времени – о природе Времени – и столь ассоциативное, и столь примитивное представление о природе Времени вполне – вполне устраивает и их самих, и … и, к сожалению, их Науку. Хотя, справедливости ради, необходимо отметить, что дама она – она, Наука – весьма и весьма интересная; дама она – Наука-то – весьма и весьма любопытствующая; ну и, понятно, опять на сносях – вот-вот обещает разродиться очередной гипотезой – вот-вот обещает разродиться очередной теорией всего и вся. Описывать, комментировать все её, этой Науки гипотезы; описывать, комментировать все её, этой дамочки теории я, пожалуй, в этой статье уже …. Нет. Вообще-то! – вообще-то все её, этой Науки гипотезы; все её, этой дамочки теории я, уж Вы мне поверьте, смог бы – смог бы прокомментировать – комментировал бы и комментировал, комментировал бы и комментировал но – но, принятые мною самоограничения на использование ненормативной лексики – что ж – принятые мною самоограничения на использование ненормативной лексики вынуждают; вынуждают меня быть предельно, предельно кратким. Наука – вы уж, господа учёные, меня извините – Наука завралась – за-вра-лась. Все! – все этой Науки гипотезы; все! – все этой Науки теории; увы, увы; все этой Науки гипотезы, все этой Науки теории мертворождённые. Ни в одной! – ни в одной из её гипотез; ни в одной! – ни в одной из её теорий так и не нашлось, так и не нашлось! – не нашлось места – как вам? – господа учёные – места для Творца. Но … но, как?! – как, почему?! В чём?! – в чём столь чудовищной несправедливости; в чём?! – в чём столь чудовищной неблагодарности причина?! А причина – причины, как мне представляется, две. Причина первая – причина первая это … Она же и главная. … это, извините, наша гордыня. И … О, ужас. … и эта причина – и эта наша гордыня столь велика, столь существенна; что о причине второй можно было бы уже и не говорить – но; две, так две. Причина вторая – не главная. Причина вторая она … она; как мне, Вы не поверите, всё ещё представляется; кроется … кроется в Основном Законе Развития – в Основном Законе Развития как Науки, так и самого Человека – от простого к сложному. Рассуждать, разглагольствовать об этапе, об уровни развития Науки я; зная, чем всё это может закончиться; наверное поостерегусь – ну, пускает слюни в связи с обнаружением какой-то там тёмной материи – а, вот, что касается развития самого Человека – а, вот, что касается развития самого Человека то – то здесь – и это, в общем-то, уже давным-давно ни для кого ни секрет – то здесь этих уровней … А нулевой мы не считаем. … то здесь этих уровней пять – пять уровней развития Человека, пять уровней развития Личности. Уровень …. Скорее не уровень, скорее дно – ну да ладно. Уровень нулевой – жрать, спать и … Не помню – кажется … кажется было что-то ещё – ах да – шопинг. Жрать, спать, шопинг – Уровень Потребления. Вряд ли – да, согласен – вряд ли об этом вроде б как уровне развития следовало бы говорить вообще но – говори не говори, а многие – если не большинство – многие на этом вроде б как уровне – развития, развития – многие на этом вроде б как уровне развития так всю свою мирскую жизнь и остаются – а жаль. Уровень первый – юристы, финансисты, программисты – Уровень Знаний. Знаний – однако – прикладных; знаний – однако – самими же юристами, финансистами, программистами и выдуманных но – но, тем ни менее. И тем ни менее на этом – и тем ни менее на этом Уровне Прикладных Знаний у Человека, у Личности на этот уровень вдруг перешедшей – ну, хорошо – не вдруг – у Человека, у Личности на этот уровень не вдруг перешедшей уже – уже, знаете ли, появляется и – во-первых – потребность в каком-либо виде деятельности; и – во-вторых – жажда самовыражения; и – даже – и, даже, нечто … Это в-третьих. … и, даже, нечто напоминающее желание приносить пользу – да. Далее – далее в порядке возрастания. Уровень Естествознания – химики, физики, астрофизики. Уровень Математики – математики. Уровень Философии – философы и … и, наконец, оно – прозрение. Прозрение, раскрепощение; полная – и ничего – ничего, что зачастую только внутренняя – полная свобода и, слава Господу нашему, возможность быть избранным, возможность быть посвященным, для создания, для сотворения чего-либо, чего-либо стоящего – для создания, для сотворения чего-либо, чего-либо до этого момента сотворения в нашем Мире не существовавшего. Уровень …. Не знаю. Назовём …. А назовём мы …. Нет – ну, что Вы?! А назовём мы, уж Вы не обессудьте, этот уровень не Уровнем … Нет – нет, ни в коим случаи. … не Уровнем Творца но … Правильно! … но, Уровнем Творчества. Да! – да и ещё раз да. Учёные – а кавычки, пусть, кавычки я опустил – приходят к Богу не в скорби – не в скорби и печали – что, само по себе, конечно же не плохо – а сытые, одетые, и уж очень – очень собой довольные. Нет, всё правильно: труды изданы, авторитета не занимать, ученики, а главное – а главное в голове – вот-вот – в голове худо-бедно но, как-то всё уже – уже всё устроено, уже всё упаковано; и … и, знаете ли, что-либо менять! – что-либо переупаковывать! – и что-либо менять, что-либо переупаковывать и дорого, и хлопотно, да и … да и попросту лень. В общем … в общем как бы там ни было, а мне – ровно, смею предположить, как и Вам – а мне не известны – нет – неизвестны случаи, когда люди – люди, понятно, чего-либо в своей жизни достигшие – когда люди перечеркнув – когда люди отбросив бОльшую этой самой своей жизни часть – часть, надо полагать, не худшую – кардинально меняли – пересматривали свои взгляды. Что же, прошу прощения за нескромность, касается …. Оставим – давайте-ка мы сейчас оставим – пусть, пусть временно – оставим наших учёных мужей в покое. Боюсь, …. Ох. Боюсь, им ещё здесь достанется. Что же, прошу прощения за нескромность, касается лично меня – лично меня, лично моих достижений – то особыми – и перед Наукой тоже – особыми заслугами я, к счастью, не обременён; терять мне – это уже в моей жизни – терять мне, к всё тому же счастью, особенно нечего; а посему – а посему было бы с моей стороны наивеличайшей – было бы с моей стороны наигромаднейшей ошибкой, если бы я – обладая столь неоспоримым, обладая столь весомым преимуществом – если бы я не подошёл – не попытался подойти – если бы я не попытался подойти к осмыслению – если бы я не попытался подойти к пониманию природы Времени несколько иначе; с противоположной – да – от сложного, к простому – с противоположной стороны. Чем – под Вашим, надеюсь, присмотром – я сейчас и займусь.

2

Если бы Вам – Вам; мой много, много, многоуважаемый Читатель кто-нибудь – кто угодно – когда-нибудь – когда угодно – где-нибудь – где угодно – смог бы – смог бы привести хотя бы один, хотя бы один аргумент – смог бы привести хотя бы один, хотя бы один факт доказывающий – свидетельствующий, что Бога нет; то мне – мне! – отнюдь, увы, далеко не самому сообразительному; отнюдь, увы, далеко не самому умному! – то мне пришлось бы привести здесь сотни – то мне пришлось бы привести здесь тысячи – тысячи и тысячи, тысячи и тысячи аргументов – то мне пришлось бы привести здесь тысячи – тысячи и тысячи, тысячи и тысячи фактов неопровержимо – неопровержимо доказывающих; неопровержимо – неопровержимо свидетельствующих об обратном. Ну, а поскольку никто – и никто, и никогда, и нигде – ни одного такого аргумента – ни одного такого факта привести не сможет – не сможет, надо полагать, в виду их отсутствия – то столь радостное – то столь жизнеутверждающее «Бог есть!»! – то столь радостное, то столь жизнеутверждающее «Бог есть!» я – возьму на себя такую смелость – я принимаю за исходную – я принимаю за основополагающую Истину не требующую – нет – не требующую ни каких бы то ни было свидетельств, ни каких бы то ни было доказательств. Хотя – согласитесь – доказать это и чисто математически – а с Математикой, как известно, спорить чревато – доказать это и чисто математически не сложнее, чем доказать существование Солнца – к примеру. Гораздо сложнее – по крайней мере, для меня – ответить на вопрос «зачем?» – далее. Как …? Вопрос, в отличие от вопроса предыдущего, не на засыпку. Как Вы думаете: если бы жизнь – Жизнь – если бы Жизнь была конечна – ко-не-чна – заканчивалась бы ничем – разве она – Жизнь – имела бы смысл? По-моему – уверен, что и по-вашему тоже – никакого – абсолютно. А вот теперь – теперь, когда мы уже ну ни на сколечко – теперь, когда мы уже ну ни на йоту не сомневаемся, что Бог – к нашему огромнейшему – к нашему величайшему восхищению есть и – к нашему огромнейшему – к нашему величайшему удовлетворению всегда – и всегда-всегда будет! – как бы нам так поднапрячься – как бы нам так изловчиться, чтобы … чтобы, во-первых, представить … Пусть – пусть и этот грех будет на моей совести. … представить себя … Любимого, любимого. … на месте … на месте Самого Господа; и …. Как? – уже?! – уже представили?! – да, наверное; наверное, это было несложно. Итак. Вы – Вы Бог. Вы – Вы есть и – и всегда – и всегда-всегда будите только, простите за беспокойство, сейчас – сейчас, пока у Вас … У Вас, у Вас – я, знаете ли, не успел – я, знаете ли, отдыхаю. … пока у Вас, извините, окончательно – пока у Вас, извините, напрочь … Чего у Вас там? – теперь-то? … пока у Вас, извините, окончательно – пока у Вас, извините, напрочь чего-то там не снесло – пожалуйста – поторопитесь – поторопитесь вновь – да-да, как и в самом этой статьи начале – вновь задаться нашим вопросом: что – да в конце-то концов – за этим, пожалуй, самым загадочным – за этим, пожалуй, самым востребованным – однако – странноватое сочетание – что за этим существительным – Время – что за этим существительным стоит? И если Вы – уж и не знаю, как мне теперь к ВАМ? – если ВЫ основательно – очень, очень основательно – основательно задумаетесь над употреблённым – употреблённым в связи с ВАШИМ новым статусом – над употреблённым мною словом «всегда» и – после того, как Вы уже задумались – и не будите – не будите, чувствуя своё превосходство – и не будите придираться к употреблённым – употреблённым, опять-таки, в связи с ВАШИМ новым статусом – к употреблённым мною же словам «есть» и «будите» то – то ответ ВАМ покажется столь же очевидным, сколь и однозначным – ни-че-го. Существительное и – вот он – Язык-то – не исчисляемое, и – Язык Русский – неопределённого среднего рода. А ещё! – а ещё, наверное, то ощущение. Ощущение, которое мы – люди – которое мы испытываем и испытываем – испытываем и испытываем всякий раз, когда обнаруживаем, когда осознаём себя здесь – испытываем и испытываем всякий раз, когда обнаруживаем, когда осознаём себя в этом, в материальном Мире и которое мы – люди – и которое мы иногда называем временем – а? Разве оно – разве это ощущение не было б тяжелейшем бременем там? – там, в Вечности? Рабочий день – Понедельник – рабочий день длиною в пару миллиардов лет ничто – ничто по сравнению с этим. Но – вопрос следующий – если там – в Вечности – если там время не имеет смысла; а – следовательно – а следовательно и не существует то – отвечать Вам – то для наблюдателя там – в Вечности, в Вечности – то, к примеру, для Господа нашего Бога – понимаю, можете и не отвечать – то, к примеру, для Господа нашего Бога Мир наш – Им же задуманный, Им же сотворённый – Мир наш не должен – нет, не должен иметь ни … ни каких бы то ни было циклов, ни … ни каких бы то ни было периодов – ни к чему-либо стремиться, ни куда-либо расширяться! И единственный – единственный не противоречащий наблюдениям и нашим вывод – да-да, уже, довольно; пора, пора на Землю – может быть лишь вывод о том, что … что в постоянном движении, извините, находится не Материя, а … а Сознание! – и, пожалуйста, не надо – не надо за меня беспокоиться. Я прекрасно – прекрасно осознаю насколько, мягко говоря, необычно – насколько, мягко говоря, странно все эти мои умозаключения выглядят но, тем ни менее. Да! – да, господа учёные. Это мы – мы, наши бессмертные души. Это они – они, родимые, из Мира одного – одного из множеств – в Мир другой – и такие, в общем-то, доселе необъяснимые – такие, в общем-то, доселе непостижимые понятия, как и Прошлое, и Будущее, и – даже – и даже Настоящее приобретают вполне – вполне конкретный, вполне понятный смысл. Кажется невероятным? – да, согласен; кажется невероятным – как видим, так и мыслим. Когда-то – и не так уж, между прочим, давно – невероятным казалось и то, что Земля – ладно хоть круглая – что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Много Миров? – много. Ну а что? – что существуют какие-либо ограничения? – нет – не существуют – разве что ограничения нашего воображения. В некоторых, если не в большинстве, гипотезах о природе Времени – Вы поинтересуйтесь, поинтересуйтесь – количество Миров вообще – вообще стремится к бесконечности! – вот уж действительно – так никакого воображения не хватит. У нас же – у нас с Вами – у нас всё гораздо – гораздо проще. Представьте … представьте себе бадью – или, даже, не бадью, ааа … а бочку – огромную, преогромную бочку – пивную – не с пивом – извините – извините – с дробью. Только, знаете ли, дробь – а дробь, как Вы поняли, в нашем представлении это Миры – ни абы как – нет – ни абы как насыпана, а, скажем так, уложена – слоями. Каждая дробинка – крайние не в счёт – каждая дробинка контактирует с четырьмя дробинками из слоя лежащего под – Прошлое – с четырьмя дробинками из слоя лежащего над – Будущее – и с четырьмя дробинками из слоя своего собственного – Настоящее. Что там у нас получилось? – четыре, четыре, четыре? – ладно. Умножаем, раз такое дело, на два – (Человек, и Человечество – двойная иерархия) – и тогда – и тогда получается – и тогда получается – получается …. Вы меня опередили – получается восемь, восемь, восемь – 888 – замечательное – замечательное число!

Весь путь – путь Человечества – может быть представлен – может быть описан – описан решением разностного уравнения:

(1)

Где:

от слова «Человечество»;

от слова «человек» – решение, принимаемое i-тым (i = 1; 2; …; n) человеком;

k – номер слоя;

n – количество на Земле живущих;

j – номер реализации но – но, боюсь, второго шанса у нас уже не будет – j = 1;

множество возможных принимаемых i-тым человеком решений.

И если Вы – ну, были ж Вы вместо Самого Господа Бога – если Вы сможете – если Вы сумеете и – первое – и определиться с Начальными Условиями, и – второе – и худо-бедно про-нормировать множество наших Миров – наречём это множество наших Миров Гипермиром – то я – обещаю – я найду – я определюсь и – первое моё на первое Ваше – и с операторами F, и – а вот и второе – и проанализирую все – все-все личностные характеристики на Земле живущих. И … и тогда! – и тогда мы – мы с Вами – и тогда мы наше Будущее сможем не только предсказывать – предсказания, оно и понятно, сбываются далеко не всегда – но и довольно-таки точно – до второго, это после запятой, знака включительно – но и довольно-таки точно того или иного Будущего вероятность – вероятность того или иного Будущего реализации – но и довольно-таки точно того или иного Будущего вероятность реализации рассчитывать. Хотя … хотя, как и всяк того пожелавший.

Честно говоря – между нами – вполне – вполне возможно – а если, чего уж, быть честным до конца то – то, даже, не «возможно», а вероятнее всего – вероятнее всего Мир – Гипермир – Гипермир это … это ни нечто статическое – это … это ни нечто раз и навсегда заданное – образование, согласен, довольно-таки громоздкое – а … а нечто реализуемое – моделируемое – нечто моделируемое по мере необходимости – по мере необходимости реализации алгоритма (1) – но – но, стыдно признаться, а представлять – а иметь, виноват, дело с огромной, преогромной бочкой – с бочкой, понятно, пивной – мне – как это и не странно – гораздо – гораздо легче, чем, извиняюсь за выражение, с системой стохастических – ох – чем с системой стохастических, нелинейных уравнений. Что же, предвижу я вопрос, касается структуры внутренней – структуры дробинок – то она, знаете ли, реализуется – то она, знаете ли, моделируется – моделируется и нашими мыслями тоже – да. И хоть что-нибудь – что-нибудь этакое, что-нибудь сиё подтверждающее – Вы – конечно же – с лёгкостью вспомните и без моих – верю, что гениальных – но всё-таки наставлений.

Так – исходя из вот таких представлений – представлений обо всём сущем – становятся понятными и – помимо всего прочего – и причина, и суть вышеупомянутого ощущения – ощущения «времени». Становятся понятными и – помимо всё того же прочего – и, вроде б как, так называемые временные провалы – и, вроде б как, так называемые временные скачки – и, … Явления, кстати, документально подтвержденные но – позор! – но вами – господа вроде б как учёные – но вами ну уж очень – очень старательно не замечаемые. … и, вроде б как, этого самого времени замедления – и … Коротко. … и все нехитрые секреты так называемых экстрасенсов, и все нехитрые секреты так называемых пророков-предсказателей, и все-все загадки нашей Истории, и Всемирный Закон Тяготения Ньютона, и … и даже Матричная Механика Гейзенберга – даже она – даже она приобретает некий смысл. А смысл! – смысл важнее – важнее эксперимента – и эксперимента, и эго результатов. Во всём – в Мире – в Мире сотворённом Господом во всём – и это, согласитесь, красиво! – во всём есть смысл. И для Человека – сотворенного, кстати, Им же – Господом – сотворённого, заметьте, по Своему образу и подобию – и для Человека этот смысл не должен – нет – не должен быть уж совсем – непостижимым совсем. А если вы – вы-вы, господа учёные – если вы думаете – если вы уверены, что жизнь – жизнь всякая – что жизнь на Земле возникла сама собой – случайно – в океане, в капусте; неважно – и – смотрясь по утрам в зеркало – вы всё больше и больше, всё больше и больше соглашаетесь – вы всё больше и больше, всё больше и больше удостоверяетесь – удостоверяетесь в истинности – удостоверяетесь в справедливости некогда сочинённой старичком Дарвином теории – то – пожалуйста – сделайте одолжение, впечатлите – давайте, впечатлите нас мощью – впечатлите нас размахом своего интеллекта. Пусть – пусть она – жизнь – пусть она возникнет ещё – ещё раз. И пусть – и пусть, даже, не случайно. И пусть – и пусть, даже, с вашей помощью. Что-что? – залетела? Так-так …. Из космоса? – ах да – на булыжнике. Что ж. Как человек, смею надеяться, ни …. И всё-таки! Как человек, смею надеяться, ни чувства сострадания, ни чувства такта не лишённый – нет, не лишённый – я не хочу – я не буду – я не буду спрашивать: откуда – откуда и на чём она залетела туда?

3

Теперь – после всего мною изложенного – я – дабы не быть уличённым – дабы не быть обвинённым в непоследовательности – должен, по-видимому, и от слова «время», и от слова «недавно», и от слова «долго»; и … и от всех-всех слов им подобных отказаться – должен, по-видимому, изъясняться какими-то иными – иными, новыми категориями – но, боюсь, что для этого – увы – для этого у меня нет – не хватит – для этого у меня не хватит ни смелости, ни фантазии, ни …. Оставим – не надо – оставим мои мозги в покое. … ни … ни всего остального. А ведь …. Смотрите-ка – да – да, действительно! Если бы я – я, этой замечательной статьи автор – был бы, мягко говоря, в коей-то мере неправ – неправ, к примеру, насчёт своей смелости; неправ, к примеру, насчёт своей фантазии – и этот абзац – часть третья, абзац первый – и этот абзац начинался бы приблизительно так. И вот – оказывается – оказывается, что я – Я – ну, настолько смел – ну, настолько изобретателен – и смел, и изобретателен и … и умён! – что в дальнейшем – что в последовательности Миров грядущей – в последовательности, которую мы, особо не задумываясь, Будущим и называем – что в последовательности Миров грядущей и слово «время», и слово «недавно», и слово «долго»; и … и все-все слова им подобные – ну, надо же – в нижеследующих предложениях этого текста отсутствуют! – нет – нет, нет, нет. Хотя … хотя конечно. Я – вот я – лично я, как мне кажется, против такого начала – лично я, как мне кажется, против такой последовательности – последовательности Миров – лично я … А кажется мне, извините, всё более и более! … лично я особо и не возражал бы – нет, не возражал бы но – но, вот, Вы! – Вы; мой многоуважаемый, мой наисправедливейший Читатель – Вы, и это мне уже не кажется, на этом самом начале – Вы, уверен, на этой самой последовательности – да-да; Миров, Миров – Вы; к моему огромнейшему, к моему непередаваемому сожалению; со мной … Отдав, разумеется, моей гениальности должное. … со мной и распрощались бы. А мне! – а мне, как Вы поняли, этого ой – ой как не хочется. Тем более, что от времени – от времени, как понятия – мы, в общем-то, уже отказались, а … а, вот, что такое Вечность?! – а, вот, что такое Вечность, вина моя, пока ещё так и не разобрались. Так что же, спешу загладить, это такое? – Вечность. Вечность, где …. Доказано – где нет времени. Как?! – как её себе представить?! – а никак – в смысле запросто – проще и быть не может. Сны – вспомните свои сны. Да, да; в них что-то происходит. Да, да: в них что-то случается; в них кто-то и (или) что-то перемещается; в них есть и «до», в них есть и «после» но – парадокс! – но, в них нет – в них нет времени! А мысль? – Мысль! – мгновенная и бесконечная – вездесущая и всеобъемлющая. Разве она – Мысль – разве она существует во времени? «Замечтался, забыл про время» – знакомое – не правда ли? – очень хорошо знакомое выражение. Выходит, что сон – ровно, как и процесс мышления – есть … И это, опять-таки, отнюдь не спроста! … есть не что иное, как … как путешествие туда – туда, в Вечность! И новые, никогда не ведомые нам ранее ощущения – и новые, никогда не складывавшиеся в мирской жизни обстоятельства – и новые, никогда не встречавшиеся наяву лица – и …. Ну, вот взять, к примеру, новые лица – уж это-то – согласитесь – уж это-то точно! – а? – не может! – не может быть объяснено ни … ни каким-то там перебраживанием каких-то там впечатлений, ни … ни игрой воображения. Проснувшись, мы, разумеется, быстренько-быстренько, скоренько-скоренько всё забываем – запомнить, оно и понятно, что-либо из снов непросто – но … но, можно. Попробуйте – у Вас получится. И Ваше бодрствование – и Ваше дневное времяпрепровождение – поверьте – уже не будет – ни в коим разе! – уже не будет обременено такими, мягко говоря, не первостепенными вопросами, как: ну, где; ну, где; и где ж это я его видел?! А … Только, пожалуйста, не пугайтесь. … а если Вы сумеете – если Вы научитесь своими сновидениями управлять! – проявлять в сновидениях волю! – и – более того – что-то там ещё и моделировать! – творить! – то … то Вы не только …. Извините. Я, конечно, мог бы – мог бы дать Вам, будучи в теме, несколько советов. И Вы, конечно, эти советы по достоинству оценили б! – но, увы. Тогда – в случаи с советами – тогда Вы уже не оцените мою скромность. Случай – скажу прямо! – случай для меня неприемлемый. Единственное – единственное о чем … Ладно – попробую. … о чём я могу сообщить – единственное! – так это … так это то, что если Вы …. Ну, хорошо – не Вы – я. Если бы я – сама скромность – если бы я в своих сновидениях – и в своих сновидениях, и в своих мыслях – не перестал пакостить! – бывало; чего уж, бывало и такое – то у меня точно – точно ничего не получилось бы. А, вот, когда Вы – Вы-Вы – когда Вы уже отучитесь – когда у Вас – да-да, именно – кода у Вас уже это получится! – получится управлять, получится проявлять свою волю, получится моделировать, получится творить – вот тогда! – тогда, пожалуй, Вы сможете не только убедиться в справедливости – тогда, пожалуй, Вы сможете не только убедиться в истинности всего мною изложенного – всего – значит всего – но и испытать массу новых – но и испытать массу ни с чем несравнимых ощущений. Ну, а я – а я, знаете ли, начинаю … начинаю испытывать … И это, заметьте, после всего! – после всех моих стараний! … испытывать ощущение, что Вы – извините – что Вы мне не верите и сейчас – ладно. Существует уйма – ну, вот, просто уйма свидетельств, когда внешнее – когда разбудившее человека событие – причём, что самое интересное, событие совершенно случайное – являлось продолжением – являлось логическим завершением – логическим завершением, внимание, событий происходивших там! – там, во сне! Однажды – ох – однажды нечто подобное приключилось и со мной. Я буду краток – обещаю.

Итак – сон. Какие-то … какие-то соревнования – стадион, беговые дорожки, бегуны, я – тоже – тоже бегун, бегун в положении упор-лежа-согнувшись. Судья – зараза – чего-то ждёт – тянет со стартом, тянет с выстрелом. Наконец выстрел! – сосед – тот, что сверху – жонглируя … Милейший человек. … жонглируя шестнадцатикилограммовой гирей – вверх, вниз; вверх, вниз – уронил, как не странно, этакую не себе наголову – что, понятно, пошло бы ему на пользу – а … а прямиком на пол. Дверной косяк – как-то вдруг сразу – как-то вдруг из неоткуда – появившийся; благо, что деревянный; прямо-таки из неоткуда. Дверной косяк! – сволочь – косяк стал и … и моим скорым финишем – финишем, Вы будите смеяться, самым что ни на есть сногсшибательным; сногсшибательным в самом что ни на есть буквальном этого слова смысле – и моим скорым финишем, и … и! – тем ни менее! – и источником сил! – и источником вдохновения! – источником вдохновения, для построения, а вот теперь можете завидовать, в адрес моего незадачливого соседа таких витиеватых! – таких нетривиальных языковых конструкций! – что они – конструкции – что они так и остались, так и остались неосмысленными ни – к сожалению – ни недотёпой соседом – да будь же он здоров, да будь же он счастлив – ни … ни даже мной самим.

Недавно – года, наверное, два, два с половинкой тому назад – эта гипотеза – гипотеза о том, что во время сна; как и, уверен, во время процесса мышления; мы, в общем-то, каждый из своего тела в какой-то мере отлучаемся – получила и своё экспериментальное – получила и своё физическое подтверждение. Двадцать пять! – двадцать пять сотрудников одного из государственных учреждений! – одного из государственных учреждений Англии – согласились! – согласились-таки провести несколько часов своего … Опять – опять эти …. … несколько часов своего рабочего времени хоть, как нестранно, и не в процессе мышления – а впрочем, согласен, это было бы чересчур – но – но, зато! – зато эти самые двадцать пять! – зато эти самые двадцать пять сотрудников одного из государственных учреждений! – одного из государственных учреждений всё той же Англии – согласились! – согласились-таки провести несколько часов своего рабочего времени в состоянии сна. Ну, и? – и что? – спросите Вы. А то – то, что вес каждого из них – каждого из этих двадцати пяти – вес каждого из них в состоянии сна – не в процессе мышления, нет – в состоянии сна оказался на несколько граммов меньше – меньше! – чем вес каждого из них в состоянии бодрствования. Так, стоп. «Недавно», «во время», «несколько часов» – всё – всё, так нельзя. Либо … либо исправляться – учиться мыслить по-новому – либо … либо вопреки всему – вопреки очевидным реалиям, вопреки здравому смыслу – либо вопреки всему попытаться дать этому термину – время – ну, хоть какое-то – хоть какое-то определение! Второе проще – и безопасней – значит второе.

4

Наверное первое, что и на наши неокрепшие головы тоже наши предки придумали – именно придумали – так это … Нет – не колесо. … так это время. Вернее, извиняюсь, ни само время – время ни колесо, время не придумаешь – а некий не хитрый – некий интуитивно понятный способ – или, если хотите, некое правило – интуитивно понятный способ упорядочивать события. Упорядочивать события, а заодно – а заодно и тому ощущению – ощущению, о котором говорилось чуть выше – а заодно и тому ощущению давать, быть может, не очень-то и объективную – если тут вообще можно говорить об объективности – не очень-то и объективную, но более-менее внятную, более-менее наглядную количественную характеристику. Ну, а затем – после того, как такой способ уже придумали – ну, а затем всё это временем и нарекли. Нет-нет, пока ничего – ничего предосудительного. И, где-то, даже довольно-таки разумно но – но, вот, дальше! Есть …. Да хотя бы и в Математике. Есть в Математике объекты – например точка, например прямая, например множество – привнесённые в неё из материального, привнесённые в неё из нашего мира – привнесённые, абстрагированные и понимаемые нами интуитивно – понимаемые нами интуитивно; без каких бы то ни было дополнительных пояснений, без каких бы то ни было дополнительных определений. Сюда же – к этим же объектам – сюда же, по-видимому, следует отнести и время. Да; но если и с точкой, и с прямой, и с множеством, и … Что там ещё? … и со всем остальным, что там ещё осталось мы с лёгкостью – без каких бы то ни было переживаний, без каких бы то ни было истерик – с лёгкостью расстаёмся на уровне Математики – помните? – нулевой уровень развития, первый уровень развития и т. д. – то с временем – с временем ни в какую. Время – будь оно неладно – время мы тащим дальше – тащим в Философию. Вот это! – вот это уже явный – явный перебор. Здесь …. Смотрите-ка. Хочешь, не хочешь; а здесь – в нашем историческом экскурсе – здесь так и напрашивается, так и напрашивается аналогия с деньгами. Напрашивается-напрашивается. «Время – деньги; деньги – время». Ну, придумали когда-то для упрощения товарообмена люди деньги – ладно, хорошо. Деньги-товар-деньги? – что ж, терпимо. Но … но, сейчас! – сейчас же вообще! – деньги-деньги-деньги – деньги и ничего кроме. Доэволюционировались – до воротничков – хоть и белые. Толку-то?! – что белые – гомоХАПиенсы. А что, как заглянуть? – а? – а за воротничок? – а за белый? – шея?! Дааа. Однако, судя и по вашей жадности тоже, в три глотки – в три, ни меньше – с костяным наростом на конце – обрамление одной единственной мысли – ещё!!! Вы, конечно, можете …. А потом удивляемся: ой, кризис! Вы, конечно, можете на меня обижаться – ничего, я переживу – но с этим – прямо-таки бабломания какая-то! – с этим надо что-то делать. И … и не что-то! – а … а лечить! – лечить! В деревню – в деревню, в деревню! – срочно. Под начало, образно выражаясь, дяди Вани; под начало …. Или, если уж вам так будет легче, под начало бабы Мани но! – но, в деревню – работать – пахать – навоз убирать! – может, как знать, ещё и не поздно. И ой-аналитиков – тоже – не далеко ушли – с собою …. И ой-аналитиков захватите! Уж там-то …. Там им объяснят! – объяснят, что если, извиняюсь за грубость, жрать – и это изо дня-то в день! – жрать в два раза больше, чем производить – что, в общем-то, с начала прошлого века и практикуется – то … то наступит кризис! Нет; ну, действительно – ну, чего? – ну … Страдают-то не самые-самые – не самые ненасытные. … ну, сколько можно?! Опять – опять кризис! Что у них, не пойму я, там вообще … Там – это наверху. … там вообще творится? С низов – эй! – с низов-то мне не видать. Не видать: и что ж это, интересно, да над нами там … Вот, чую – носом чую, а … а не пойму. … да над нами там плавает? Истэблишмент? – нет – нет, не выговорить. Элита? – это … это что ещё за выпуклость такая?! А может …. Подождите, подождите. А может, слышал я и такое, сливки общества? – ммммммм. Сливки, сливки – сли…. Сомневаюсь – сомневаюсь я. И потом. Вы, конечно, меня извините – но … но, не всё то, что плавает – сливки – знаете ли. А вообще! – ладно – чего уж там. А вообще все – все мы хороши. По-нахапали – дорвались. Да, согласен; кредиты они … кредиты бывают разные но – люди – люди, дорогие – но брать, скажем так, кредит … А точнее и не скажешь. … кредит на понты! – вот этого – хоть режьте – вот этого я никак – никак не понимаю. Ведь долг – то бишь кредит – кредит он, по большому счёту, не процентами – нет – не процентами своими страшен. Проценты …. Сказать, что мелочь? – это под тысячу-то годовых?! – сказать, что мелочь; кто попал, тот поймёт; язык не поворачивается. Скажем так. Проценты – какими б они ни были – проценты не в счёт. Работа – вот. В отсутствии вознаграждения – в отсутствии ожидания вознаграждения – в отсутствии ожидания вознаграждения работа – труд – труд из своей насущной – из своей естественной потребности – потребности приносящей удовлетворение, потребности приносящий радость – превращается … превращается в кабалу. Ничего – ничего не меняется. Раньше – это, если мне не изменяет память, до 1861 – была у нас … Давайте, мы будем говорить о нас – о России. … была у нас барщина – ну, помните – это когда не на себя – а теперь? – а теперь … Ох и хитро-задые! … а теперь банкирщина! – ещё не известно, что из этого хуже. Банкиры они, быть может, и гомохапиенсы – в смысле воротнички – белые – но, уж точно – точно не бояре. А и правильно! – так нам – так нам и надо. Сами – никто ж нас не заставляет – сами в хомут лезем. Да, что там работа – что там труд. Жизнь! – жизнь с ног наголову! Не от мечты к предвкушению – не от предвкушения к осуществлению – не от маленькой радости к радости большой! – а, как это и не прискорбно, от радости большой к большим, к большим, к большим проблемам. Да и может ли такая радость – взаймы взятая – быть вообще радостью? А впрочем – а впрочем, не переживайте, всё это постольку поскольку – всё это не главное. Только в процессе бесконечного самосовершенствования – только в процессе бесконечного приближения к Богу! – только так – только в этом, и не в каком ином случаи реализуется принцип «сегодня лучше, чем вчера; завтра лучше, чем сегодня» – только так – только в этом, и не в каком ином случае человек чувствует себя счастливым – только так – только в этом, и не в каком ином случаи человек действительно счастлив. Ведь, что такое счастье? – да не что иное, как мера праведности. Чем человек более праведен – тем он и более счастлив. Не по внешним – нет – не по внешним общепринятым критериям – по ощущению – по его ощущению – по его и только его ощущению. Так что верно – верно говорят: «За деньги счастье не купишь». А я бы – будь я праведен хоть в коей-то мере – а я бы ещё и добавил: за деньги – ух! – за деньги счастье можно только продать.

Итак. Время, время …. Да, вот ещё что. Я, как Вы уже поняли, сколь либо удобного случая выпятиться – ну, выступить этаким мэтром – сколь либо удобного случая выпятиться не упускаю – все протесты, все возражения, извините, на меня не действуют – но, знаете ли, случай этот! – увы! – увы! – случай этот к сколь либо удобным никак – никак не относится. Поэтому! – можете радоваться – поэтому мы сделаем так. Я! – раз уж обещал – формулирую – даю это определение только лишь – исключительно – только лишь для самого себя – для собственного успокоения – а Вы! – раз уж в моё обещание поверили – а Вы либо с этим определением соглашаетесь – не сразу – не сразу, конечно – либо … либо формулируете своё собственное – вот. И тогда! – что ж, ничего не поделаешь – и тогда с Вашим определением соглашаюсь я. Да и в Математике – если надумаете – Ваше определение – определение времени – не будет – время ни точка, время ни прямая, время ни множество – не будет лишним. Итак. Время, время …. А так как формулирую я его – его, определение – только лишь – исключительно – для самого себя – для успокоения, для успокоения – то – то где-то что-то можно и опустить, где-то что-то можно и упростить, и … и вообще – и вообще особо не умничать. Итак. Время – это – это элемент мыслимого, линейно упорядоченного, бесконечного множества – обозначим это множество через букву «В» – индексированный некой комбинацией вещественных чисел в соответствии с исторически сложившимися традициями, в соответствии с исторически сложившимися правилами разбиения астрономических циклов на части – а именно. ……………………………………………………………………………………………………. Вместо многоточий – пожалуйста – подставьте исторически сложившиеся традиции, подставьте исторически сложившиеся правила разбиения астрономических циклов на части те, которые соответствуют Вашей – не моей – Вашей Культуре – спасибо. Мыслится же – представляется же это упорядоченное множество – множество В – в виде прямой – (либо так называемая ось времени, либо так называемая стрела времени) – в виде прямой с расположением элементов слева направо в порядке возрастания индексов. Только, извиняюсь за напоминание, с некоторых пор – с каких именно я, извиняюсь за самонадеянность, точно не помню – за единичный на этой прямой отрезок – за единицу времени – и с всеобщего согласия и к всеобщему удовлетворению принята не часть суток – не очень-то это и удобно – а продолжительность 192631770 периодов излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими уровнями основного состояния атома цезия-133 – всё.

Ну, вот. Вроде б … вроде б как полегчало. Теперь – когда и Вы, и я уже знаем – когда и Вы, и я уже понимаем – понимаем что – да, в конце-то концов – что это мы – люди – что это мы на свои головы выдумали – я всё о нём – о времени – Вы – обладая столь бесценным – обладая столь неординарным пониманием – Вы вполне – вполне внятно; Вы вполне – вполне грамотно – и внятно, и грамотно сможете – сможете той самой – да-да – той самой, давно приглянувшейся Вам девушке – завидую – честно – той самой, давно приглянувшейся Вам девушке объявить – назначить – назначить свидание и вряд ли – ну, после этакого-то – и вряд ли на этот раз она … Вы, забыл поинтересоваться, вообще как? – уже или ещё? С определением, с оп…. Уже? – уже согласны? … и вряд ли на этот раз она Вам откажет – а если и откажет, то, разумеется, тоже – тоже и внятно, и грамотно. Кстати – выдумывать, так выдумывать. Прямая времени – стрела времени – в отличие от прямой числовой не непрерывна – не все её собственные сечения являются дедекиндовыми. Так как мы – люди – с наблюдаемыми астрономическими циклами ничего иного, кроме как разбиение их на части не вытворяем – пока не вытворяем – то числа индексирующие элементы множества В – числа исключительно рациональные. А поскольку множество рациональных чисел – множество не непрерывное – условие тоже – собственные сечения – то не непрерывно и множество В – и – раз уж речь зашла о числах. Вот, число – чисто математический объект – чисто математическая абстракция, отвечающая на вопрос «сколько?». Я, конечно же, не думаю, что там – это в Вечности – что там вопрос «сколько?» столь же актуален, сколь он актуален и у нас – в Мире нашем; в Мире материальном, в Мире прагматичном – но! – но, по-видимому, числа имеют место быть и там – да. Теоретически – теоретически – всякое число – вещественное, не вещественное; всякое – может быть представлено и представляется чем угодно, как угодно и с любой точностью – это здесь – в Мире и материальном, и прагматичном. А, вот, как оно может быть представлено и представляется там! – там, в Вечности – а, вот, как оно может быть представлено и представляется там я, пожалуй, Вам сейчас если и не расскажу, то … то уж запутаю обязательно.

Однажды – будучи на службе – на службе в офисе – я, откровенно говоря, так и не сумел – так и не сумел найти более вразумительного, более подходящего повода не работать – ну, бывает – редко, но бывает – кроме как полдня – это до обеда – кроме как полдня гоняться за коллегой по работе американцем – знающим, это если с натяжкой, по-русски только «спасибо» и «поshалуйста» – что немаловажно – и полдня – это уже после – и полдня за коллегой по работе русским – с примерно такими же – да – с такими же знаниями Английского – что немаловажно не менее – гоняться с одной единственной и к одному и ко второму просьбой нарисовать – именно нарисовать – нарисовать пару чисел. То есть, другими словами, передать – попытаться передать – попытаться передать ту цветовую палитру – попытаться передать ту цветовую гамму, которая – которая при обращении к этим числам возникает в сознании. Так, извините, рисунки-то – рисунки-то оказались схожими! Причём, заметьте, они оказались схожими не только между собой – что, наверное, ещё можно; можно было бы объяснить случайным совпадением – но; к моему немалому, к моему неописуемому удивлению; они оказались схожими и с моими – и с моими собственными представлениями! Да; конечно, конечно; всё это можно, можно было бы списать на тихое помешательство – да я, наверняка, так бы и поступил! – но тут – вот, прямо-таки, как назло – но тут наткнулся я на один сюжет – это по телевещанию. Что за канал, что за передача не помню – серьёзный канал, серьёзная передача; в общем … в общем поверил – поверил я – излагаю.

Студия – ведущий – по периметру гости. Все – все гости в студии уважаемые – кандидаты, доктора, профессора, академики. Выходит человек – не кандидат, не доктор, не профессор, не академик, просто – просто хороший человек. Так …. И имени – извините – и имени я не помню. Так вот этот самый просто – так вот этот самый просто хороший – так вот этот самый просто хороший человек поднапрягся – поднапрягся, поднатужился, куда-то там … Это с его – с его слов. … куда-то там улетучился и – представляете? – и уже оттуда – откуда точно, оно и понятно, он не сказал – и уже оттуда стал выдавать – не по памяти, нет – по чьей-то там из присутствующих блажи – стал выдавать; и выдавал, и выдавал число «Пи» до тех пор – до такого после запятой знака – до такого после запятой знака пока у ведущего – мужчина – мужик – пока у ведущего не сдали нервы.

А если …. Вот, тоже вопрос. И вопрос … и вопрос, боюсь, непростой. Если, к примеру, всё тоже число «Пи» – число, не подсказывайте, иррациональное – представить …. Нет – нет, всё. Если я – человек, как Вы уже в курсе, поумничать случая не упускающий – на тему чисел – на тему иррациональных чисел – на тему иррациональных чисел готов разглагольствовать и разглагольствовать – разглагольствовать и разглагольствовать – разглагольствовать … Я бы уже – на Вашем бы месте уже повел. … разглагольствовать сколь угодно долго – тема, в общем-то, более-менее для меня подходящая – то это не значит, что Вы – человек, не спорьте, как минимум нормальный – то это не значит, что Вы готовы сколь угодно долго это терпеть. И надеяться! – и предвкушать, что моё на эту тему разглагольствование – и надеяться! – и предвкушать, что моё на эту тему повествование закончится раньше, чем у Вас закончится Ваше терпение! – это у Вас-то – доселе дочитавших – было бы … Это если. … было бы уже не просто верхом кощунства – до такого, знаете ли, я ещё ни-ни – ещё ни разу – а … а трудно-переводимым – трудно-запоминаемым – труднопроизносимым медицинским диагнозом но. Но если; не сказать, что к облегчению; с соблазном поразглагольствовать – ох – поразглагольствовать в вопросе о числах – да-да, в вопросе об иррациональных числах – поразглагольствовать в вопросе об иррациональных числах я – как это и не странно – худо-бедно справился – ну, почти – почти справился – то справиться с соблазном поразглагольствовать в вопросе следующем! – следующем на нашей от сложного к простому наклонной – то справляться с соблазном поразглагольствовать в вопросе следующим, мужайтесь, сил у меня не осталось.

5

Если, грубо говоря, мы – если, говоря чуть более точно, наши тела – тела, уточняю далее, физические – находятся …. Здесь, пожалуй, было бы уместно сравнение. Сравнение, прошу прощения, с личинками – пусть – пусть бабочек. Но уж очень – очень я, стыдно признаться, боюсь. Боюсь навлечь на себя гнев – боюсь навлечь на себя не милость – не милость прекрасного пола. К коему, грешен, имею – имею некую слабость. Так что, ноль-один в Вашу, сравнений не будет. Заново. Если, грубо говоря, мы – если, говоря чуть более точно, наши тела – тела, уточняю далее, физические – находятся в структуре заданной, в структуре предопределённой – право описать которую – ноль-два – право описать которую я уступаю математикам – то следующий …

Ну, например. Почему бы им – математикам – почему бы им не предположить, что:

1. – Пространство – ровно, как и Время – всё-таки дискретно – и дискретно; и, извините, массы не лишено. А иррациональные числа – сам факт их существования – иррациональные числа свидетельствуют не о его, Пространства, непрерывности – о его, Пространства, непрерывности; в отличие от его, Пространства, дискретности; не свидетельствует ничего – а о непрерывности Пустоты.

2. – Пространственные, скажем так, уплотнения – (параллельные они, по-видимому, не только сходятся – это, разумеется, если со стороны – но и, по-видимому, в чёрных дырах пересекаются – это, разумеется, уже не только со стороны) – образуют нечто – назовём … назовём это нечто Веществом – «скорость» которого – «скорость» которого либо равна нулю – вне всякой относительности – либо бесконечности. То есть, другими словами, Вещество – Вещество, понятно, конкретное – не может ни отсутствовать в Пространстве вообще – разуплотнение, понятно и это, не в счёт – ни присутствовать в двух местах одновременно.

3. – Энергия же – mc2 – есть не что иное, как – как этого Пространства отклонение – отклонение; ну, не знаю; от состояния равновесия?

И тогда – согласитесь – и тогда было бы уже не сложно и – для начала – и построить довольно-таки симпатичную, не пугающую своими пределами Математику – за что все – все, кто не математик – к коим, конечно же, отношу себя и я – были бы, как мне кажется, весьма – весьма благодарны – и – это уже после – и довольно-таки симпатичную, не содержащую утверждений типа «понять нельзя, привыкнуть можно» Теорию Всего.

то следующий, отнюдь не вдруг возникающий на нашей наклонной плоскости вопрос – это, извините, уже не из тех, которые можно и обойти – вопрос о Свободе – ну, или о не Свободе. То есть: насколько мы – каждый из нас в отдельности – первый уровень иерархии – и все вместе – второй уровень иерархии – насколько мы в выборе того или иного Мира – того или иного Будущего – насколько мы в выборе того или иного Будущего свободны – и, кто знает, свободны ли вообще. Есть, скажу я Вам, в одной из прикладных теорий – в Теории Оптимального Управления – замечательнейший постулат – так называемый Принцип Оптимальности – принят в обосновании одного из её методов решения некоторых задач. В случае же нашем – в случае, если уж и вовсе быть скромным, масштабов вселенских – этот принцип – Принцип Оптимальности – будет звучать приблизительно так. Каково бы ни было состояние настоящее и каковы бы ни были предыдущие приведшие к этому настоящему состоянию действия, для достижения оптимального (наилучшего) конечного результата действия последующие должны быть оптимальными (наилучшими) относительно состояния настоящего. Сформулировал сей принцип – это … это где-то в начале 50-х – в начале 50-х прошлого века – американский математик Р. Беллман. А возможно! – а возможно за две с половиной тысяч лет до Беллмана – мозгов-то у нас, и это доказано, за эти две с половиной тысяч лет не прибавилось – скорее наоборот – а возможно за две с половиной тысяч лет до Беллмана и древнегреческий философ Гераклит – высказавшись в том смысле, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Конечно – конечно же, он мог бы; мок бы добавить к этому изречению и кое-что ещё – немного конкретики – но, увы. Особо разговорчивым – в отличие от тех, кто мог бы и помолчать – особо разговорчивым он как-то не был и вообще – и вообще предпочитал уединение. Так что ж это, интересно, получается?! Несмотря на всю этого замечательнейшего принципа простоту – несмотря на всю этого замечательнейшего принципа очевидность – а исходя из нашего миропонимания теперешнего – (я, извините, всё о ней – о бочке – о бочке с дробью) – а исходя из нашего миропонимания теперешнего его и простоту, и очевидность уже не оспоришь – в жизни этому принципу – Принципу Оптимальности – в жизни этому принципу мы не следуем – и при совершении какой-либо даже очень и очень, очень и очень значительной ошибки – и (или) при возникновении каких-либо новых, каких либо нами не предвиденных обстоятельств – и то и другое, согласитесь, далеко не редкость – мы как в соответствии с заранее составленным планом действовали – роботы – роботы, да и только – так в соответствии с заранее составленным планом действовать и продолжаем – стремясь к результату и, понятно, заведомо более затратному, и, понятно, заведомо не наилучшему. Почему? – а всё потому, что быть свободным – свободным в каждое мгновение – свободным в каждом Мире – быть свободным оказывается не так-то уж и просто. И ничто – ничто этому естественному, этому прекраснейшему состоянию души так не мешает – и ничто – ничто этому естественному, этому прекраснейшему состоянию души так не вредит – даже она – гордыня – даже она в данном случаи не на первом месте – как эти самые – как эти самые; нами же выдумываемые, нами же составляемые планы. И, наконец, чем основательнее – чем скрупулёзнее эти планы составлены – уж чего-чего, а планировать мы любим – тем сильнее они и мешают, тем сильнее они и вредят. Но если Вы – Вы; мой многоуважаемый, мой отчаяннейший Читатель – от составления планов – как планов ближайших, так и планов не ближайших – вдруг осмелитесь – а я в Вас верю! – осмелитесь отказаться – ну, Вы попробуйте! – попробуйте! – то я – извините – то я осмелюсь дать Вам один маленький-маленький совет. Развивайте – культивируйте в себе то, что мы – мы, люди – то, что мы называем … Это, надо полагать, чтобы все – все свои успехи – успехи, разумеется, не кажущиеся – приписывать не наставлениям Свыше – пока, к счастью, Господь нас ещё терпит – а своей гениальности. … называем интуицией. Всякий раз – всякий раз, каждое мгновение – а каждое мгновение, как Вы помните, это всегда выбор – старайтесь в большей степени полагаться ни на свои – и уж тем более ни на чужие – ни на свои умственные способности – умственные способности, не спорю, весьма … Не спорю, не спорю! … весьма – весьма незаурядные – а … а на ощущения. И вот – это в качестве доказательства – и вот Вам на сей счёт очень простой – очень простой но – тем ни менее – но, очень полезный; очень показательный пример – скрипка. Ну, Вы же не станете … Я надеюсь! … не станете и в самом деле утверждать, что некто – пусть – пусть даже за всю историю Человечества самый-самый наиумнейший – пусть – пусть даже за всю историю Человечества самый-самый наигениальнейший – отдохнув, прошу прощения, задним местом на пне – либо на пне кленовом, либо на пне елевом – именно из этих сортов древесины скрипки лучше всего и звучат – сей факт своей замечательнейшей биографии не замеченным – не замеченным для потомков – не замеченным для потомков оставить так и не сумел – не решился – так и не решился и чуть позже – после некоторых раздумий – и чуть позже выстругал из этого пня скрипку? – не станете – и правильно – чревато. И это, заметьте, в то время, когда люди – и в Италии, и не в Италии – когда люди и понятия не имели о таких, обязательных для сегодняшних мастеров вещах как: и тригонометрический ряд Фурье, и уравнение колеблющейся струны, и колебательный контур, и … и вообще – и вообще о звуке, как таковом. А сейчас – смотрите. И техника – отдельными атомами вертим; и приборы – мерь не хочу; и знаем – ну, думаем, что знаем – и знаем уже почти всё, а нет. Создать – сотворить что-либо по красоте, по звучанию близкое к «Cannone Guarnerius» – создать – сотворить что-либо по красоте, по звучанию близкое к «AS Imperatrice» – создать – сотворить что-либо по красоте, по звучанию близкое к другим шедеврам великих мастеров прошлого! – нет – нет, не получается! – не получается, чего уж там, даже просто скопировать. Да, конечно. Можно – имея в своём распоряжении компьютер – желательно музыкальный – можно скомпилировать любой – любой звук – и, что уж и вовсе похвально, довольно-таки сносно этот звук впоследствии воспроизвести! – но – но, не звук скрипки. Я, признаться, не знаю – не знаю: есть ли – существует ли в природе что-либо ещё – что-либо ещё как рукотворное, так и не рукотворное – что либо ещё, что также – что также, как и скрипка – и не обязательно скрипка старинная – что также, как и скрипка способно – в голове не укладывается – способно генерировать – порождать – способно порождать бесконечный, бесконечный, бесконечный ряд гармоник. Воистину! – воистину уникальнейший инструмент. А ряд? – классический, равномерно темперированный, прикреплённый именно к четырёхсот сорокам герцам музыкальный ряд? Не думаю – вот, верите: не думаю, что он – ряд – что он был построен – получен – что он был получен в результате хирургического вмешательства – в результате хирургического вмешательства в наисветлейшую голову Папы – в наисветлейшую голову Папы с последующим обмером её среднего уха.* Теперь, наверное, уже не очень – устали – умаялись – а, вот, раньше – в веке этак в девятнадцатом – раньше, знаете ли, пытались – пытались построить и иной – не классический – и иной ряд. Построить, как мне кажется, исходя только лишь – исключительно – только лишь из своих – незаурядных, заметьте, не менее! – из своих способностей но, …. Я, конечно же, судить о том, что, извиняюсь за выражение, следствием сиих интеллектуальных потуг – в том числе и потуг Великих – миру явилось, увы, права не имею – не специалист – да и слышал-то я, чтобы судить, всего ничего – но! – но, да простят меня и Великие, то, что слышал! – в конце концов во всём – во всём есть свои плюсы. После такой, с позволения сказать, музыки – представится случай обязательно – обязательно послушайте – после такой, с позволения сказать, музыки и она – Ваша собственная икота – и она будет радовать Ваш слух.

Конечно – конечно, такая тактика – когда не на разум, а на ощущения – такая тактика для человека не праведного, для человека не верующего не очень – не очень полезна но – до чего ж Господь наш всемилостив, до чего ж Господь наш терпелив – но, и для меня – и для меня от и до грешного! – верить, наверное, не достаточно; веру, наверное, и делами – да – и делами подкреплять надобно – и для меня от и до грешного она – сия тактика – она оказывается и – проверено – и более результативной, и – проверено тоже – и менее затратной. Что же, давайте договорим, касается разума – и разума, заметьте, незаурядного в том числе – то дан он нам – уверен – в большей степени для того – для того, чтобы всё – всё, что Господь нам всемилостиво ниспошлёт – примеры; забегая, быть может, чуточку вперёд; мы уже рассмотрели – всё, что Господь нам всемилостиво ниспошлёт анализировать – анализировать и учиться. А если, страшно сказать, полагаться исключительно – исключительно на него – на разум – то это – извините – это вызов – вызов; как это и не глупо, как это и не смешно звучит; Самому Господу. Вы вспомните, вспомните – оглянитесь назад. Всякий раз – причём, насколько мне известно, всякий раз без каких бы то ни было исключений – всякий раз, когда мы – люди – когда мы считали себя умнее Самого Господа – то ни к чему хорошему – ну, взять хотя бы Арал – то ни к чему хорошему это не приводило – и не приведёт. И, к примеру, всё те же транс генные технологии – и звучит-то мерзко – и, к примеру, всё те же грёбанные технологии – вот – намного – намного лучше – всем нам – и даже не сомневайтесь! – всем нам ещё ой – ой как аукнутся. Кстати – по поводу учиться. Если Вы – а Вы, заявляю официально, мне очень – очень небезразличны – если Вы не представляете – если Вы не мыслите – не мыслите своё существование без разного рода семинаров, без разного рода тренингов, без разного рода курсов – то – пожалуйста – пожалуйста, прежде чем в очередной раз нести – кровные, кровные – а иных, верю, у нас и не водится – прежде чем в очередной раз нести свои кровные поинтересуйтесь – поинтересуйтесь у организаторов: а чего, собственно говоря, они – организаторы – вообще хотят?! Только лишь, вариант первый, слупить с Вас побольше денег – таковых, к счастью, подавляющее большинство – или, вариант второй, Вас действительно – Вас и в самом деле будут ещё и учить. И если … Ой – подождите. И если Вас действительно – если Вас и в самом деле будут ещё и учить! – искусству ведения переговоров, бизнес планированию, как вести себя на собеседовании; и т. д., и т. п.; и т. д., и т. п. – я к примеру – то деньги, разумеется, Вы можете – можете отнести, а … а, вот, посещать! – а, вот, посещать такие курсы, извините, я бы не советовал. Ибо! – ибо Вас будут учить – программировать – ибо Вас будут программировать – программировать на то, отчего всячески – программировать на то, отчего как можно скорее – отчего всячески, от чего как можно скорее следует избавляться; от чего всячески, от чего как можно скорее следует уходить. А именно! – а именно Вас будут учить – в смысле программировать – а именно Вас будут программировать – программировать, внимание, на не-сво-бо-ду – на несвободу. Сюда же – к программированию – сюда же следует отнести и такие, невесть откуда свалившиеся на нас напасти как: и мода на составление каких-то там прогнозов – и мода на составление каких-то там гороскопов – и мода на разного рода предсказания – и мода на разного рода гадания – и …. Не верьте – не верьте! Думайте о хорошем – мечтайте о хорошем – о хорошем, о приятном, о добром. Видьте себя, своих близких и не только в будущем здоровыми – видьте себя, своих близких и не только в будущем счастливыми – здоровыми, счастливыми, богатыми; и всё – и всё в Вашей жизни именно так и случится; и всё – и всё в Вашей жизни будет хорошо. Так что не надо – не надо, не верьте. Мне – этакий-то секрет Вам вдруг открывшему – мне верьте. И вообще! – и вообще я не ошибаюсь. Доказательства? – пожалуйста. Открою – так уж и быть – открою Вам и вот ещё что. Вы – вот Вы – жить Вы будете очень – очень долго – и долго, и счастливо – со временем убедитесь. Да, но как?! – как можно быть счастливым – счастливым по-настоящему! – как можно быть счастливым, не будучи свободным? Что ж – ничего не попишешь – придётся … Деваться-то Вам, согласитесь, теперь уже некуда! … придётся учиться. Только …. Только, по-моему разумению, слово «учиться» – слово «учиться» здесь не подходит. До Свободы – и до Свободы внутренней, и до Свободы не внутренней – до Свободы надобно дорасти – наверное. Помните …? – помните. Диалог – диалог Шевчука – поэт, композитор, исполнитель, музыкант – Шевчука и премьера – типа премьера. Ну, вот чем?! – чем не пример? Шевчук – Шевчук Юрий Юлианович – человек – человек абсолютно – абсолютно свободный. И второй – как звать не помню – вроде б и …. Оставим. Давайте-ка мы – явив собою пример терпимости, явив собою пример сдержанности, а заодно и пример благоразумия – этого самого второго – того, что типа – этого самого второго оставим. А иначе …. А иначе, боюсь, придётся мне задуматься о природе Времени не в родных, наполненных очей очарованием пенатах – то бишь на диване – а, скажем так, в местах, где это самое Время – где это самое Время сроком – не знали? – сроком называется. Да и, скажу я Вам, стремление к Свободе – что к Свободе внутренней, что к Свободе не внутренней – там, в общем-то, не приветствуется – и не приветствуется, и …. Нет. Вот, второго! – второго явно – явно переучили. Хотя … хотя, признаться, мы и сами – и сами не лучше. И вообще – как Вам? – не обидно? Не обидно, что мы – в отличие от наших как далёких, так и не очень предков – что мы (не далёкие и вовсе) живём … живём какой-то … какой-то не своей – не своей, чужой жизнью. А зачастую – а зачастую и вовсе жизнью кем-то придуманной. Все эти, к примеру, общеотупляющие игры – все эти, к примеру, итаксойдётспродюсированные сериалы – все эти, к примеру, владошихлопальщикамимеблированные ток-шоу – все …. Нет; ну, они издеваются! Все эти, к тому же, наперебой пыжащиеся юмористы – все эти, к тому же, из себя в микрофон надышавшие певуны – все …. За что? – за что?! Конечно, конечно. Есть – есть у нас и такие, кому … «Интеллектуалы» – «интеллектуалы», скажем так, с чрезвычайно – с чрезвычайно узкой специализацией – «интеллектуалы», скажем так, специализирующиеся исключительно – исключительно на вопросах типа: ну, когда? – ну, когда же?! – да в конце-то концов – наша Алла Борисовна расцарапает физиономию их Софье Михайловне? – но … но, другим – другим-то вся эта … Вся эта криэитэравщина. … другим-то вся эта криэитэравщина за что?! Далеко не секрет – и об этом надо говорить, деликатничать здесь нечего – не секрет, что в любой – в любой стране, в любом обществе – и мы, конечно же, здесь не исключение – одна треть это – это люди, которых, к счастью, уже не испортить; одна треть это – это люди, которых, к сожалению, уже не исправить; и, наконец, одна треть; ни к счастью, ни к сожалению; это так – куда ветер подует но – но, куда он подует – толи, при Власти более-менее приличной, в сторону первых; толи, при Власти не приличной совершенно, в сторону вторых – такова и страна, таково и общество. Ну, и? – и в какую ж, интересно, такую сторону – вопрос, понятно, риторический – и в какую ж, интересно, такую сторону он дует у нас? О чём, интересно, наша Власть вообще …? Ой – ой-ой! Чуть …. Чуть так …. Чуть так «думает» и не выскочило. Не думает – думать ей, похоже, уже нечем – чешется. Что? – модер…? Эй! – Власть! – раскрасавица ты наша – прыщавая. … модернизация выскочила?! А кто ж это, скажи нам на милость, модернизировать – модернизировать-то кто будет? Где? – а ну-ка – головы-то наши светлые где? Бегут – первые-то – те, которых, к счастью, уже не испортить – бегут. И правильно делают, что бегут. И не в деньгах – не в деньгах здесь дело – деньги здесь не причём. Окружение – вот – вот – окружение не то. У нас ведь, чего уж там, сами знаете как. Нахамил? – молодец, начальник. В морду? – ещё лучше, герой. Скотозаповедник – не страна, а …. Страна – страна победившего хама. Как; извиняюсь, и не в последний раз, за выражение; дерьмо – дерьмо в семнадцатом по-всплывало – благодаря, смею заметить, преступной бездеятельности тех, которых уже не испортить – так до сих пор оно над нами и плавает. Миллионы – миллионы убиенных! – штыками – ублюдки – штыками, шашками орудовали – удовольствие получали – миллионы убиенных и не одного процесса. Премьер – он же и президент – президент и бывший и – уж Вы мне поверьте – и будущий тоже – премьер из чекистов! – о чём тут вообще можно говорить. Причём, заметьте, в чекисты – кибальчишь-то наш – не по принуждению – ну, знаете, бывает – уж что-что, а уговаривать они умеют – не по принуждению пошёл. Сам! – сам вызвался! В странах, где этих товарищей, товарищей по дерьму, взашей-то выгнали – в Польше, в Чехии, в Словакии – перечислять не буду – и с демократией, и с уровнем защищённости; и с уровнем жизни! – и не за счёт доходов от продажи нефти! – и с уровнем жизни там всё в порядке! И с коррупцией; да, и с коррупцией там не на словах борются! И в Мире! – и в Мире граждан этих стран если и не уважают! – мало, кто кого уважает – то, по крайней мере, в спину не плюют! А у нас? – сорок восемь процентов – Вы, только, вдумайтесь – сорок восемь процентов бюджета! – и в странах Азии, и в странах Африки меньше – сорок восемь процентов бюджета тратится на силовиков. А что, подскажите-ка мне, у нас при всём при этом с уровнем преступности? – так-так, зашкаливает. А кто, подскажите-ка ещё, у нас при всём при этом самые обеспеченные? – ага: ФСБ-шники, МВД-шники, прокуроры, военные. Что? – нет, нет; не лейтенанты, конечно. Те, которые сверху – те, которые плавают. Страна …. Вернее, патриоты можете радоваться, страны у нас две. Первая, что попроще, для товарищей Шариковых – всем хвостатым не в обиду – а вторая – что побогаче – а вторая для товарищей Шариковых тоже но – но, увы, в результате вышеупомянутого взбалтывания наверх вдруг по-всплывавших. А во что, братцы Шариковы, мы наши сёла – во что, братцы Шариковы, мы наши города превратили? Да, что там сёла – что там города, всё! – леса, реки, озёра; всё! – всё загадили! Почему, к примру, в той же …? Эй! – как там тебя. Власть! – явись! – народу-то – явись, не молчи! Аль, застенчивая ты наша, украла чего?! Почему, к примеру, в той же Белоруссии – уж ближе и некуда – в той же Белоруссии, пардон, мочиться где ни попадя нельзя – денег не хватит – а у нас – в России – а у нас в России пожалуйста – а у нас в России можно? Это, интересуюсь я, у нас что? – Национальная Идея, за неимением других, такая вдруг отыскалась? – одну шестую часть суши обоссать. Виноват – пометить. Кстати! – где мы возьмём новых милиционеров? Завезём? – из-за границы? А впрочем …. А впрочем, почему бы и нет? Дом-работа, дом-работа – дом-работа и ничего кроме. Пожалуй – пожалуй, не худший вариант. Ладно, согласен; из-за границы. А, вот, кто – скажи-ка нам на милость – с коррупцией – с коррупцией-то кто справляться у тебя будет? Те, которые берут – уже – уже берут – или те, которые честные – те, которым пока не предлагают? В каждом – в каждом из нас сидит свой маленький лушковчик. Не с модернизации – не с коррупции – вспомнила – не с этого – не с этого начинать-то надобно! С человека – с человека, с семьи, с общества! – а там, глядишь, и с модернизацией, и с коррупцией, и со всем остальным – чего там у тебя – шелудивая ты наша – ещё чешется? – и со всем остальным всё само собою наладится. Хотя …. Чего это я? Чего это я! – житель той, что попроще! – перед ней! – сплошь из жителей той, что побогаче состоящей! – и распинаюсь? Человек мало-мальски образованный – человек мало-мальски думающий – человек … Человек, кстати, свободный! … человек свободный ей – поганой – как раз-то вот и не нужен. Человек свободный её – смердящую – уж точно – точно не потерпит. Да и с зассанцами – не оппозиция ж – свои, родные! – чего ей бороться? Вы, быть может, уже обратили внимание … Не обратить сложно. … внимание на то, как в нашей жизни много – особенно, оно и понятно, на телевидении – как в нашей жизни много появилось синего – искусственного синего – обратили. Так позвольте ж – мой много, много, многоуважаемый Читатель – обратить Ваше внимание и вот ещё на что. Синий цвет – искусственный синий цвет – очень – очень пагубно влияет и – уже – и на умственные способности человека вообще; и – не расслабляться – и на его способность к адекватному, на его способность к критическому восприятию окружающей действительности в частности – и никакая это не выдумка; проводились на сей счёт исследования, ставились эксперименты; все результаты – кто б сомневался – все результаты быстренько, быстренько засекретили; ну, а синего цвета – искусственного синего цвета – цвета мертвечины – ну, а синего цвета в нашей жизни; вот вам, заполучите; стало в разы больше. Так что …. Под словосочетанием «так что» – спешу Вас обрадовать, спешу Вас успокоить – под словосочетанием «так что» я – на Вашу, согласен, и без того не скучающую голову навязавшийся – я предлагаю понимать подведение итогов – подведение итогов моего очередного, подведение итогов моего нечаянного от основной темы отступления. Так что, как не крути, а надеяться на лучшее, увы, нам уже …. Ну, не может – ну, не может Свобода! – если, разумеется, это Свобода не на бумаге – не может Свобода быть разрешённой. Свобода! – Свобода может быть только – исключительно – только завоёванной. А если кто-нибудь – кто-нибудь, в общем-то, из правителей неслабых – если кто-нибудь Свободу и разрешает – ну, бывает – бывает – то рано или поздно – а скорее всего рано, чем поздно – то рано или поздно обязательно – обязательно находится какой-нибудь негодяй – толкователь демократии – какой-нибудь негодяй, который – который эту кем-то разрешённую Свободу либо – в случаи лучшем – либо запрещает вовсе; либо – в случаи худшем – либо оставляет от неё ровно столько, сколько для него – и для него лично, и для негодяев за ним стоящих – сколько и для него лично, и для негодяев за ним стоящих этот остаток не представляет угрозы. Что – как это и не печально – все мы сейчас и отмечаем. В смысле празднуем – мешая, между делом, с гавном того, кто эту самую Свободу – теперь уже бывшую – бывшую Свободу – кто эту самую бывшую Свободу и разрешил. Вам; господа, которых, к счастью, уже не испортить; вообще как? – не совестно? – за всё, за это не совестно? – развили тут, понимаешь, михалковщину. Ну, Рязанов – ну, Быков – ну, Шевчук. А остальные? – а остальные-то что? Что это, не пойму я, за страусовая у вас философия такая? – или, виноват, позиция – или, виноват и подавно, поза. Вы, простите за беспокойство, страну – Россию – Россию-то возвращать себе думаете? Как? А, вот, когда в Таврическом – когда в Таврическом после минуты молчания – когда в Таврическом после минуты молчания прозвучит: уважаемые дамы, уважаемые господа; продолжим – вот с этих самых слов – вот с этого самого момента – вот с этого самого момента возрождение России и начнётся. А иначе …. А иначе, привыкайте, мы так и будем – туда-сюда. Поднималась Россия с колен, поднималась; да, на задницу и …. Ну, пока ещё не села. Сядет. К семнадцатому – в аккурат к юбилею – к юбилею взбалтывания – к семнадцатому обязательно – обязательно сядет. Только, пожалуйста, вы не думайте – не думайте, что я – я, которого, к сожалению, уже не исправить – что я вас учу. Не учу – нет. Я, уверяю вас, всего лишь подсчитываю. Подсчитываю; способом, к сожалению, мне неведомым; того или иного Будущего вероятность. И с каждым годом! – и с каждым годом, и с каждым днём, и с каждым часом! – да, и с каждым часом! – и с каждым часом вероятность исхода для нас благоприятного – когда в Таврическом – когда в Таврическом после минуты молчания – вероятность исхода для нас благоприятного всё меньше, и меньше, и меньше. Медведев он, конечно же, старается. Хочет, верю, хочет её; уже и не раз, и не два обос…. Как там? – по-научному-то? Обостулевшуюся? Ну; не знаю, не знаю – не круто. Обперистальтикавшуюся – есть – есть такая партия.

Растопырилась, как б-дь.

Недаром поголовьем славиться.

Куда не ткнёшься, надо дать –

Сплошное членство получается.

Вот членовода б мордой ткнуть!

Хороша красавица –

С какого бока не взглянуть,

А всё ЕДИНО – задница.

Хочет, верю, хочет её; уже и не раз, и не два обперистальтикавшуюся; от корыта … Тьфу! … от корыта оттащить, но … но, увы – увы, не получается. Нет! – нет, Дмитрий Анатольевич! – не получается! Что? – никак? – никак не ухватиться? – большая, скользкая и без ручек? А за голову? – за голову не пробовали? А за ту, образно выражаясь, голову, что из всего из этого – то бишь из задницы – что из всего из этого торчит – не пробовали. Порядочность – ну, конечно – порядочность не позволяет. Недалёк тот час – да, сразу же после выборов в Марте – когда она – та, что из задницы – когда она Вашей же порядочностью – здесь и без подсчитывания всё понятно – Вашей же порядочностью и подотрётся.

……………………………………………………………………………………………………

Иногда – а лучше не иногда, а как можно чаще – на нашу … На так называемую нашу. … на так называемую нашу жизнь – слово «жизнь», извините, не с заглавной – на так называемую нашу жизнь бывает очень и очень полезно – и Вам! – и Вам мой многоуважаемый Читатель тоже! – полезно взглянуть – разрешите представиться – взглянуть глазами Марсианина. Возьмём …. Довольно – довольно о политике, довольно о политиках; рвотный рефлекс он на то и рефлекс, что ему не прикажешь; а возьмём … а возьмём мы бокс. Нет – нет, не бокс. Пощадим – давайте-ка мы – представители цивилизации столь высоко-развитой, представители цивилизации столь высоко-духовной – нервную систему нашего дражайшего Марсианина – то есть, как Вы поняли, в настоящий момент мою – нервную систему нашего дражайшего Марсианина пощадим. Гольф – либо гольф, либо … либо теннис. Теннис – да, теннис.

Теннис? – тен-нис – тен-ни… тен-ни-сист. Бум, бам; бум, бам; бум, …. Тен-ни-сис-ты. Бум, бам; бум, …. Ой – ой-ой! – ой!!! А кричат-то! – кричат-то как истошно!!! Ну, сами – сами виноваты. За зря …. Интересно: и чего ж это …. За зря не накажут! И чего ж это, интересно, у них … Как их там? – у людей. … у них этакого надобно натворить, чтобы …? Бум, бам; бум, бам. Нет – нет, ничего – ничего не понимаю. Ну, мокрые – ну, кричат – ну, …. Играют? – так, так, так – играют. Тен-нис – теннис. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп – хлоп, хлоп, …. Да, но … но что здесь делают все эти …?! Нет – нет, ничего – ничего не понимаю. Бум, бам; бум, бам; бум – хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Бум, бам; бум, бам. Наверное, …. Наверное, те, которые … которые играют – тенни… теннисисты – всем им – всем этим – людям – всем этим людям …. Ну, конечно – конечно же они им …. А чтоб хлопали! Конечно; конечно же, они им запла…. Что? – как-как? – как наоборот? Наоборот?! Нуууу…. Сколько-сколько???!!! – ах … ах вон оно … ах вон оно что. Понял – понял, понял, понял. Оказывается …. Понял! Оказывается! – кто-то! – кто именно уже и неважно – когда-то! – когда именно уже и не вспомнить – им! – всем этим … всем этим из отряда рука-хлопающих – всем этим из отряда рука-хлопающих! – сказал! – сказал, что каждый – ну, вот, просто каждый уважающий себя рука-хлопальщик! – то есть; если по их, по людскому; аристократ – просто обязан! – просто обязан на подобного рода мероприятиях время от времени присутствовать; время от времени головою влево-вправо, вправо-влево крутить-вертеть; время от времени рукою об руку «хлоп-хлоп» делать. Но! – но, когда Он – Он, всяк из отряда рука-хлопающих – когда Он прибудет – когда Он явится по месту своей основной светской деятельности! – отчего-то, как это и не странно, работой наречённым – и! – и так – между прочим – между прочим, вдруг намекнёт – между прочим, вдруг обмолвится, что! – что был, дескать, вчера там-то и там-то!!! – его самый-самый наиглавнейший – его самый-самый наиближайший – его самый-самый наи-любимейший начальник! – все остальные, понятно, будут уже не в счёт – поднимет! – вытянет к его животу свою руку! – свою – не чью-нибудь – свою руку – и Он! – рука-хлопальщик – и Он эту вытянутую руку сможет трясти. Правда, к его огромнейшему при-огромнейшему сожалению и к огромнейшему же при-огромнейшему же счастью всех остальных; не очень-то и долго – вот. А ещё! – ууууууу. А ещё Он запомнит! – а ещё Он выучит! – а ещё Он запомнит, а ещё Он выучит этих теннисистов имена! – да! – имена! – и когда там! – там, на месте его основной светской деятельности – и когда там, наконец-то, будет уже! – уже можно! – можно; во искупление, по-видимому, чего-то страшного; всасывать в свою голову дым – и Он; всё необходимое, то есть голову, на этот случай имеющий; отправится туда! – туда, где это, по-видимому, делать чуть менее мерзко – то все – ну, вот, все, кто пока ещё не аристократ! – коих, надо полагать, подавляющее большинство – все, кто пока ещё не аристократ отправятся в след! – последователи – отправятся вслед и там! – в МЖ – в МЖ-помещении – и там Он эти имена начнёт называть. Называть! – всасывать … всасывать в свою … в свою отчего-то дырявую. Всасывать в свою, увы, отчего-то дырявую голову дым, а … а все остальные! – последователи – а все остальные будут эти имена слушать! – слушать! – также, как и Он; всё ещё, каким-то чудом, в этих именах не запутавшийся; всасывать … Ну, надо же. Тоже – тоже дырявые. … всасывать дым, и! – и всякий раз – всякий раз, когда всосанный в эти дырявые головы дым там! – ещё там – этими самыми головами! – не пустыми, нет – этими самыми головами кивать. Потому что … потому что, так надо. Потому что … потому что, так правильно.

Обиделись? – обиделись. Ну, будет – будет Вам. Марсианин – что с него взять?

6

Что ж. О грустном – о каждого из нас той или иной степени не свободы – мы, в общем-то, слово-заслово поговорили; о грустном же и подавно! – о каждого из нас той или иной степени свободы – о грустном же и подавно поговорим прямо сейчас. Грешим? – грешим. И списать – и свалить все наши грехи на некую предопределённость! – увы – увы, у нас не получится. Ох, как часто; как часто мне – да и Вам, наверняка, тоже – в ответ на основополагающее – в ответ на жизнеутверждающее: Бог есть! – есть! – приходится, извините за напоминание, слышать: если Бог есть, то почему же Он – Бог – то почему же Он всё это терпит?! Терпит – в том-то и дело, что терпит. И терпит, надо полагать, ещё и потому! – Любовь она, понятно, и здесь главная – ещё и потому, что создал Он нас – людей – создал свободными! Не марионетками – нет – не марионетками на ниточках – свободными! Ну, а если, как это и не прискорбно, в какие-то моменты мы и не свободны – примеры, смотрите часть пятую, я уже приводил – то это, извините, мы не свободны сами – сами! – а ни то чтобы, скажем так, по чьей-то там воле.

Не знаю как Вам, а мне – богатством фантазии, как я и предупреждал, особо не блещущим – все наши действия – все, после удовлетворения, разумеется, наших основных – наших животных потребностей – все наши действия представляются … представляются направленными – направленными на максимизацию некоего – на максимизацию у каждого из нас в подсознании засевшего – заложенного – у каждого из нас в подсознании заложенного функционала. Суммы – некой, по сути, суммы – функции n переменных – но! – но, так как мыслить по-новому – учиться – учиться мыслить по-новому – так как учиться мыслить по-новому я – будучи человеком предусмотрительным и предусмотрительным, как мне кажется, не чересчур – наотрез отказался – уговаривать бесполезно – то, извините, всё-таки функционала; функционала следующего вида:

Здесь:

P – от русского, латиницей написанного слова «польза» – польза, конечно же, не для себя – для людей;

T – от русского, латиницей написанного слова «тело» – тело, понятно, уже своё – родимое;

D – от русского, латиницей написанного слова «деньги» – деньги, разумеется, тоже – тоже свои, свои кровные;

вектор с (P; T; D)-координатами;

производная вектора с (P; T; D)-координатами;

u – они – все наши действия;

множество всех наших действий допустимых;

n – численность всех ныне здравствующих;

τ – время;

tc – момент Истины, час Страшного Суда, час расплаты;

a, b, c – весовые коэффициенты.

Да, но максимизация максимизацией, а, вот, отвечать! – отвечать, надо полагать, перед Самим Господом – а, вот, отвечать; согласно всё тем же, всё моим же представлениям; придётся не за величину своего личного функционала – величина функционала, и даже этого функционала максимум, дело десятое – а за величины интегралов именно весовых коэффициентов. Ведь, согласитесь, там – в Вечности – там намного – намного важнее не то, сколько мы здесь сделали – и, даже, не то, что мы здесь сделали – а то, сколько и чего мы здесь сделать хотели – хотели, но; как по причинам от нас зависимым, так и по причинам от нас не зависимым; так и не сделали. Не смогли – не сумели. Рассмотрим … рассмотрим предельные – крайние случаи.

1) aτ ≡ 1 – Высоцкий – Владимир Семёнович. Почему именно Высоцкий? – не знаю. Не знаю, просто вдруг почему-то подумалось. В Рай.

2) bτ ≡ 1 – йогин. Назад – в бадью – реинкарнация.

3) cτ ≡ 1. Пример, уверен, Вы без труда – без труда и с глубочайшим чувством недоумения – без труда и с глубочайшим чувством презрения – без труда и с глубочайшим чувством негодования найдёте и сами, а я …. Что-то … что-то мне, знаете ли, вдруг захотелось – что-то … что-то мне, знаете ли, вдруг приспичило – приспичило … приспичило поразмыслить! – поразмыслить и над своими – да – и над своими жизненными приоритетами. Ибо! – ибо, боюсь, с багажом столь не приглядным – ибо, боюсь, с багажом столь не лёгким – я, вообще-то, всё о них – о коэффициентах – придётся мне … Ох. … придётся мне отправиться туда, где … где одним-единственным утешением и будет, что бесплатно.

Ладно. Мир тот – уверяю – уверяю Вас! – Мир тот от нас некуда не денется; а пока – пока, слава Всевышнему, мы всё ещё здесь – а пока давайте-ка мы поднапряжёмся – поднапряжёмся, поднатужимся и … и попытаемся – и … и попробуем – попробуем найти способ – способ обоснованный! – найти способ этой самой Свободе – каждого – Свободе каждого из нас – этой самой Свободе давать характеристику более-менее внятную – этой самой Свободе давать характеристику более-менее объективную – и внятную, и объективную; и, задача максимум, вполне себе количественную – попробуем. Так, чтобы постараться, я, конечно же, Вам не обещаю – поостерегусь – учёный – вдруг не получится – а, вот, попробовать! – а, вот, попробовать; попробуем. И первое! – оно же, правда, пока и единственное – что здесь приходит на ум – ну, хорошо – пусть – пусть не на ум, но в голову – в голову-то мне могло придти?! – так это … это та, с Вашего позволения, мысль! – мысль, смею заметить, простая настолько – настолько, что изречение «всё гениальное просто» – Вами наверняка – наверняка и не раз и не два говоренное – что изречение «всё гениальное просто можно было бы и переиначить – письменное представление которой – письменное представление её – мысли – письменное представление которой выглядит так. Чем человек более свободен – свободен, понятно, внутренне – тем этот человек и менее предсказуем. И вообще! – так как в нашем замечательнейшем Мире – в Гипермире – только мы – мы, люди – только мы и свободны – кто-то, в силу свих личных качеств, свободен более; кто-то, в силу своих всё тех же качеств свободен менее – то – то, только мы – только мы в нашем замечательнейшем Мире – так привычнее – причиной всех – причиной всех-всех случайных событий и являемся – в отличие от, скажем так, событий псевдослучайных – событий, которые мы считаем случайными только лишь потому, что не знаем ни начальных условий за этими событиями не спроста таящимися, ни законов к этим событиям не вдруг приведшим. И! – более того. Мы – люди – мы не только являемся всех – всех-всех случайных событий причиной – что, в общем-то, уже большая ответственность – но – но, и воздействуем – но, и задаём – задаём законы распределения вероятностей этих всех-всех случайных событий. Поэтому! – если Вы – Вы – мой многоуважаемый; мой, надеюсь, не случайный Читатель – вдруг – вдруг меня увидите – вдруг меня застанете – застанете на полу! – на полу с периодически, вслед за подбрасываемым пятаком, закатывающимися кверху глазами – то, спору нет, на Ваш вполне – вполне резонный вопрос о моём самочувствии – о моём, надо полагать, самочувствии душевном – да? – самочувствии душевном? – о моём самочувствии я! – извините – я отвечу вопросом: а какова! – не подскажете? – какова вероятность! – вероятность, что сейчас! – сейчас – после моего очередного моего же пятака подбрасывания – что сейчас выпадет решка? – ну, или орёл. Наверняка – наверняка я услышу: фифти-фифти! – пятьдесят на пятьдесят! И Вы – Вы будите абсолютно – абсолютно правы но! – но, если я – я – столь Вашем вниманием растроганный – вдруг не выдержу – не выдержу и признаюсь, что вот – вот, перед самым Вашим приходом – пять раз – пять раз кряду! – 0,03125? – пять раз, конечно же, многовато – ну, да ладно – она же – то бишь решка – она же и выпала! – выпала, и это важно, не понарошку – то Вы! – очевидно вспомнив, что с увеличением количества испытаний вероятность статистическая стремится к вероятности математической – потихонечку-потихонечку, аккуратненько-аккуратненько – так, будто бы рассуждая – потихонечку-потихонечку, аккуратненько-аккуратненько своё мнение измените. И опять – и опять Вы будите абсолютно – абсолютно правы! Правы но … но, тем ни менее. Вернёмся – ну, надо – надо – вернёмся к нашему основному – к нашему предыдущему вопросу. К вопросу … А не подсказывать, спасибо, уже можно. … к вопросу оценки – оценки, я Вас предупреждал, каждого из нас Свободы. Возьмём …. Возьмём, к примеру, обезьяну. Если ей – нашей обезьяне – дать банан, то, как по-вашему, что она – обезьяна – с этим бананом сделает? – неважно. Возможно, наша обезьяна этот банан съест немедленно; возможно, наша обезьяна отложит этот банан на потом; а возможно! – а возможно, наша обезьяна этим бананом и поделится. Если бы мы – мы с Вами – последний пройденный Точкой Настоящего отрезок времени – (последнюю пройденную Точкой Настоящего последовательность Миров) – научились отменять – аннулировать – и – что называется дорвавшись – аннулировали бы этот отрезок времени и аннулировали бы – аннулировали бы этот отрезок времени и аннулировали бы – то – будьте уверены – и во второй – и в третий – и во все последующие разы! – сколько б, по нашей с Вами милости, этих разов ни было – наша обезьяна – надо б … Не знаю. … надо б ей имя – имя дать – всё тоже самое – тоже самое, что и в самом начале – всё тоже самое и делала бы. То есть! – случай с монетой. Если бы у неё – у, с Вашего одобрения, Мисс Постоянства – выпала решка – к примеру – то и во все – то и во все-все разы последующие – последующие после аннулирования – она – то бишь решка – она б и выпадала. При условии, что мы – люди – в эти самые разы – в эти самые, вплоть до выпадения решки – в эти самые разы, скажем так, особо не елозили бы. Да! – да, правильно. Если банан – банан, для чистоты эксперимента, у обезьяны отнятый – дать человеку – конкретному, отдельно взятому человеку – то – съест ли этот конкретный, этот отдельно взятый человек свой банан немедленно; отложи ли этот конкретный, этот отдельно взятый человек свой банан на потом или! – или надкусит и выбросит – не было б никаких – никаких гарантий, что он – человек – человек-везунчик – что он сделал бы всё тоже самое и во второй – и … Достаточно. … и во второй раз. Формально – в смысле языком математики – поведение обезьяны – и обезьяны, и не обезьяны; всех – всех, кроме человека – может быть представлено – может быть описано – описано двухмерной, дискретной вектор-функцией – дискретной вектор-функцией дискретного же аргумента – слой в бочке индексированный … индексированный, пусть, календарём юлианским. Поведение же человека! – человека, боюсь, не каждого – более-менее свободного – поведение же человека только семейством – только семейством таких функций. И! – к сожалению – не «может быть» – не «может быть» описано – как в случаи, к примеру, с всё той же обезьяной – а; будь мы, прости Господи, на месте Всевышнего; могло бы – могло бы быть описано.

Ну, и? – и что? Всё? – всё, упёрлись? Без вектор-функций – без семейства вектор-функций – без семейства-то вектор-функций никак! Ладно – ладно, ладно! – выдам. Хоть это … хоть это, конечно же, и глубоко личное, но … но Вам! – вот Вам – Вам выдам.

Был … Года, наверное, два – два, три тому назад. … у меня момент – момент, надо сказать, не простой – когда я – очередную новую жизнь с очередного же понедельника уже – уже начавший – вдруг ни с того ни … Свобода – Свобода! … ни с того ни с сего решил – решил, как на грех, твёрдо; твёрже не бывает – в случаи обнаружения – в случаи возникновения какой либо дилеммы – чай, кофе – работать, не работать – действовать не в соответствии со своим – заведомо … Ну, конечно – конечно же гениальным! – гениальнейшим. … заведомо гениальнейшим … В особенности! – в особенности, когда дилемма стояла «работать, не работать». … гениальнейшим выбором – надеюсь, что сиё слово – выбор – я употребляю заслуженно – а в соответствии с моею обожаемой супругой вытянутым! – и вытянутым, и! – и после некоторых … Не очень-то, на мой взгляд, и обязательных. … и после некоторых, не очень-то, на мой взгляд, и обязательных комментариев озвученным! – озвученным, увы, безальтернативным жребием. Новую жизнь – ох – новую жизнь пришлось начинать через неделю – новую – через неделю – со следующего понедельника. В первый же день – в первый же день всё моё видавшее виды существование! – житиё – было подвергнуто беспрецедентному – беспрецедентному насилию. Но, вряд ли – понимаю – вряд ли я – не попытавшись, эти процессы – процесс, генерируемый моим собственным «я» и процесс, генерируемый моей неутомимой супругой – как-то описать – сравнить – мог бы … мог бы рассчитывать – надеяться – мог бы надеяться на Ваше сочувствие. Вопрос … вопрос стоял как? – как?! Нормировать? – нормировать этих двух случайных процессов реализации? – нормировать этих двух случайных процессов реализации я, знаете ли, так и не отважился. Ну, проблематично – для меня, извините, проблематично. А, вот, представить – а, вот, изобразить – изобразить эти двух случайных процессов реализаций сопоставление! – совпал мой собственный выбор с результатом жеребьёвки, не совпал мой собственный выбор с результатом жеребьёвки – присвоить, далее, каждому из этих случайных событий плюс или минус единицу соответственно и – и проиндексировать не временем, а – согласен – порядковым номером испытания! – вот с этим! – вот с этим я, в общем-то, худо-бедно но … но, справился. Так – в результате – в результате получилась довольно-таки симпатичная – довольно-таки симпатичная, двухзначная решетчатая функция. Да, к тому же! – и это важно – представляющая собою случайный процесс уже не абы какой! – процессы – а случайный процесс стационарный – да. Среднее же этой симпатичной, этой двухзначной решетчатой функции значение – равное, так как стационарный, представляемого ею случайного процесса математическому ожиданию – устремилось, как мне показалось, к нулю. К нулю же! – как мне, возможно, показалось опять – устремились и значения автокорреляции! – значение автокорреляции в начале координат, разумеется, не в счёт. То есть! – вот – вот! Представленный этой симпатичной – представленный этой двухзначной решетчатой функцией процесс – процесс, понятно, виртуальный – есть не что иное – не что иное, как Дискретный Белый Шум. Да, но как?! – как сей … Пусть – пусть едва наметившийся. … результат трактовать?! Нужен – Вы правы – нужен был кто-то – кто-то либо – одно из двух – либо заведомо стоящий на уровне развития более высоком – более высоком, чем я – либо заведомо стоящий на уровне развития более низком – более низком, чем я – кто-то с чьим результатом – пусть, также как и у меня, результатом едва-едва наметившимся – я – заведомо ни то, ни сё; а так – имел бы возможность сравнивать результат свой. Ну, а поскольку заведомо стоящим на уровне развития более высоком – Вы, конечно же, догадываетесь – догадываетесь, кого я имею в виду – сей ерундой – то бишь, прошу прощения, не только супругой – заниматься не пристало – нет? – не пристало? – заведомо стоящих на уровне развития более низком – ладно – чего уж там – найти трудно, а с животными – увы – а с животными этакий эксперимент попросту невозможен! – нет-нет – невозможен – то! – с неимоверными – с неимоверными запасами всевозможных спиртосодержащих жидкостей в холодильнике и – и с теплившейся надеждой на благодарность потомков в душе – в душе – облик животного – животное состояние – животное состояние пришлось принять Вашему покорному слуге. Уверяю – уверяю Вас! Когда надо – когда надо – когда надо это абсолютно – абсолютно несложно. Ну, и?! – и что бы Вы думали? – и что бы Вы думали на этот раз? Все – ну, вот все совершённые мною по воле случая деяния – в том числе, как это и не странно, с работой связанные – оказались настолько выверенными – оказались настолько удачными – настолько удачными, что моей дражайшей – моей дражайшей, моей неутомимейшей супруге – принимавшей, как Вы помните, во всём этом участие самое непосредственное – не оставалось ничего – ничего другого, как – как перейти от критики, к критике в рамках приличия. И, пожалуйста – пожалуйста, не надо – не надо иронии. Списывать, скажу я Вам, всё это на алкоголь – на его успокаивающее, на его умиротворяющее действие – не очень-то, знаете ли, с Вашей стороны и вежливо. Два дня – два дня кряду моё нутро – к подобного рода экспериментам, представьте себе, не привыкшее – то и дело, то и дело требовало уединения – благо, что недалеко – требовало уединения и – в самом что ни наесть непотребном – в самом-самом-самом что ни наесть непотребном виде! – детали, с Вашего позволения, я опущу – восставало – восставало и восставало против столь радикальных методов научного познания. Среднее же значение той самой решетчатой функции – помните, да? – совпал мой собственный выбор с результатом жеребьёвки, не совпал мой собственный выбор с результатом жеребьёвки – устремилось – как мне, хочется надеяться, показалось не с горячительного – устремилось не к нулю – единица с минусом, единица с плюсом; ноль посередине – а к некой довольно-таки заметной – 0.84 с минусом – довольно-таки заметной величине. Что; как Вы, вне всяких сомнений, всё правильно понимаете; свидетельствует! – свидетельствует о вдруг между результатами моими собственными и результатами жеребьёвки появившейся! – ведь, не было же – появившейся корреляции! Да – конечно – конечно. Чтобы, не рискуя быть осмеянным, делать … А впрочем – а впрочем, плевать. … делать какие-либо выводы – а мы, если мне не изменяет память, чего-то … чего-то там ищем – метод – метод оценки – метод оценки каждого из нас степени Свободы – количество испытаний – ровно, как и количество испытуемых – должно быть намного – намного больше. Поэтому! – если Вы – если Вы не обременены мирскими заботами – если Вы – если Вы не состоите на учёте у нарколога – если …. А терпение! – а терпение Вашей супруги – или супруги, или супруга – столь же велико, сколь и заявленная нами цель! – то я! – извините! – я имею все – ну, вот, все-все основания! – о правах, ладно, я уж и не заикаюсь – просить! – не надо – не надо возмущаться – просить Вас … Я помню – помню, что не пристало! … просить Вас повторить эти эксперименты на себе. За результаты! – за результаты, разумеется, должным образом оформленные; за результаты, разумеется, на мой email присланные – «спасибо»! – Вы, пожалуйста, не беспокойтесь! – «спасибо» будет.

Вы, надо полагать, уже успели; успели высказать; и, надо полагать, уже не раз; в мой адрес то; вне всяких сомнений совершенно, совершенно законное; недовольство, что, дескать, реализацию случайного процесса моего – процесса генерируемого моим собственным «я» – надо было сравнивать ни с другой – нет – ни с другой реализацией – не с реализацией случайного процесса генерируемого моей … За тавтологию простите. … моей несравненной – а просто – просто с функцией, с функцией не от человека. Согласен – согласен, согласен! Вы – пора бы мне уже и привыкнуть – Вы как всегда – как всегда правы но! – как? – как эту функцию – функцию не от человека – как эту функцию заполучить?! Я, было дело, с этим вопросом к своему коту Валерьяну Валерьяновичу! – зная; и, в общем-то, не понаслышке; об его слабости к докторской – но, Валерьян Валерьянович – чуть заподозрив, что ему – ему! – на помойке рождённому и! – и тем ни менее! – и тем ни менее всех благ цивилизации в своей жизни достигшему! – за его же законный – за его же, за его же законный кусок! – кусок, надо сказать, не маленький – за его же, за его же законный кусок придётся что-то там ещё и делать! – выбирать – выбирать, как Вы уже поняли, или-или – лишь только фыркнул – нарочито брезгливо – по занавескам – что на окне в кухне – вскарабкался – взлетел на … Будучи, между прочим, о чувствительности моей ранимой натуры к подобного рода выходкам прекрасно – прекрасно осведомлённым! … на шкаф – недвусмысленно – сверху … Вот уж действительно – сверху вниз. … недвусмысленно – сверху вниз – взглянул на меня, зевнул и … и под мои непрекращающиеся – непрекращающиеся к его кошачьей утробе подношения – под мои несмолкающие – несмолкающие к его кошачьей совести апелляции – представляете, да? – вскоре … вскоре там же и уснул – скотина.

7

Я, верите, с самого начала – с самого, с самого начала нашего знакомства – знакомства, надеюсь, и Вам – и Вам тоже хоть и немного но! – но, приятного – всё … всё, знаете ли, думаю – думаю, а стоит ли здесь! – здесь – в статье не просто крайне, крайне не научной – это бы, ладно, ещё куда не шло – а в статье анти – антинаучной – прибегать …. Антинаучной; как Вы, наверное, уже успели заметить; ни только по форме – антинаучной; как Вы, наверное, уже успели заметить и это; не только по содержанию – антинаучной – да позвольте ж; ну, в конце-то концов; заметить и мне! – и по форме, и по содержанию одновременно. Антипод! – отрицающая … отрицающая Науку! – вернее, ту её немалую часть, которая зовётся Естествознанием – как таковую! – в принципе! – отрицающая, по крайней мере, в её настоящем – в её теперешнем понимании. И если это! – это её … Пусть – пусть будет невежество. … и не моя заслуга! – хотя я, как мне кажется, настаивал бы – то уж точно! – то уж точно и не моя вина. Как я, будучи ещё вполне, в истинность её, то бишь Науки, выводов поверить не пытался; как я, будучи ещё не законченным, в полезности их, то бишь выводов, себя не убеждал; увы – чего нет, того нет. А ещё! – антинаучностью; ровно, как и научностью; сейчас не удивишь – а ещё изложенная – а ещё представленная – представленная на Ваш суд гипотеза – гипотеза, как вдруг оказалось, не только о природе времени – никак – ну, никак не согласуется ни с одним – ни с одним из направлений Эпистемологии. Но! – но, зато – зато изложенная – зато представленная – представленная на Ваш суд гипотеза – гипотеза, как вдруг оказалось, обо всём – прекрасно! – прекрасно согласуется со словами Спасителя нашего: «Да по вере воздастся каждому». Уверовали – приняли мы, к примеру, Теорию Относительности Эйнштейна – общую, не общую; не важно – и сейчас – вот вам – вот вам, пожалуйста – и сейчас все – все мы – люди – все мы находимся там – находимся в той области – в области Гипермира – в которой выводы этой самой Теории Относительности Эйнштейна и присутствуют, в которой выводы этой самой Теории Относительности Эйнштейна и наблюдаются. Причём, заметьте. Соотношение числа этой самой Теории Относительности Эйнштейна противников к числу этой самой Теории Относительности Эйнштейна сторонников – один к десяти, чуть менее – равно соотношению числа природных явлений эту самую Теорию Относительности Эйнштейна опровергающих к числу природных явлений эту самую Теорию Относительности Эйнштейна подтверждающих. Факт! – по-новому.

Я, верите, с самого начала – с самого, с самого начала нашего знакомства – знакомства, надеюсь, и Вам; и Вам тоже всё ещё приятного – думаю – думаю, а стоит ли здесь! – здесь – в статье не просто крайне, крайне не научной – если бы – а в статье анти – антинаучной – прибегать к услугам всех мыслимых и всех не мыслимых наук царице! – к услугам Математики. Причём; о, ужас; прибегать! – вот она – сущность-то – так и …. Исправлюсь – обещаю – исправлюсь, исправлюсь! … с одной – прибегать с одной единственной, с одной единственной целью. Быть предельно – предельно доходчивым – быть предельно – предельно убедительным – быть предельно, предельно убедительным в изложении той; давно, давным-давно не дающей мне покоя мысли, которая! – которая наверняка – наверняка испортит Вам настроение. Нет. Пожалуй … пожалуй, не стоит. Математика она, конечно же, наука формальная; Математика она, конечно же, к Естествознанию прямого отношения не имеет, но …. Повезло – ох и повезло же Вам! – антинаучная, значит антинаучная. Да и исправляться – раз уж наобещал – не хочется но … но, надо. Итак! – без Математики – без Математики, без уравнений, без доказательств. Все! – все наши мысли – все! – все наши деяния – все наши мысли, все наши деяния предопределяют …. Кстати. Вы, часом, не в курсе: а чего это в наших СМИ – в особенности на телевидении – всё смакуют и смакуют, всё смакуют и … Тьфу! … деяния самые что ни наесть отвратительнейшие, деяния самые что ни наесть низменные? – не в курсе. Ну, хорошо – хорошо. А не с мысли ли о деянии – в особенности с мысли с телеэкрана навязанной – всякое деяние и начинается? – с мысли. Так, так, так. А СМИ – в особенности телевидение – у нас разве не государственные? – государственные. Дааа – дааа. То, что оболванивают – в головы – коли место есть – какают – мы, к счастью, поняли. Чем, как мы поняли, больше в стране и… Не будем – не будем мы их обижать. Давайте-ка …. Вот. Давайте-ка мы к Латыни – надо – к Латыни ближе. Не идиоты – не идиоты, нет. Путиндосики – путиндосики-лизажопые. … тем … тем, как мы поняли, меньше на выборах голосов воровать. Но, …. Но, дети! – дети-то тут причём?! Я, вообще-то, не о деньгах – не о тех, с позволения, деньгах! – четыре – всего-то – четыре миллиарда – что, как не странно, на детское кино выделили! – выделили, понятно, из бюджета – и, чего уж тут странного, с успехом разворовали. Нет – нет, я не об этом. Это; если по меркам нашим, если по меркам российским; так – так, сама благотворительность. Я, вообще-то, о другом – о педофилии. У нас; с нашими грёбаными СМИ, с нашей грёбаной Властью; педофилов – педофилов если и не в деяниях, так уж в мыслях точно – пока – пока в мыслях – что, за слово извиняйте, дерьма – что, а теперь и за выражение, дерьма по весне – продолжим. … все наши мысли, все наши деяния предопределяют – предопределяют не только наше – наше, личное – не только наше будущее – это, в общем-то, более-менее понятно – но – но и будущее всех-всех остальных, всех-всех остальных в нашем грешном Мире живущих. Поэтому! – поэтому, если кто-то – кто бы то ни был – замышляет что-либо дурное – если где-то – где бы то ни было – совершается что-либо непотребное – непотребное или … или просто! – или просто имеет место быть какая-либо несправедливость! – то … то это, знаете ли, ни то чтобы должно касаться каждого – фигура речи – а это, знаете ли, действительно – действительно касается каждого – хотим мы этого или нет. Как легко, как быстро мы – мы, люди – находим объяснения, находим оправдание своим … своим, скажем так, не самым – не самым благим деяниям. Да, это плохо; а что делать, приходится; надо чем-то жертвовать; ради карьеры, ради детей, ради Родины; так устроен Мир; не нам …. Стоп. Извините! – но Мир! – Гипермир – Гипермир так не устроен. Ну, не может; не может грех! – его, то бишь греха, путь – в Гипермире сотворенном Господом! – сотворённом, вне всяких сомнений, для Счастья – привести к чему-либо хорошему, привести к чему-либо ожидаемому. Пример? – что ж – пример. Романовы. Казнь – убийство …. Страшный – страшный пример. Казнь – убийство Романовым Михаилом ребёнка! – убийство, как считается и доселе, якобы вынужденно необходимое – к убийству семьи Романова Николая! – убийству; как, опять-таки, считается и доселе; якобы вынужденно необходимому тоже – к убийству семьи Романова Николая и привело. Да и царствование остальных – я всё о них же – о Романовых – безоблачным не назовёшь. Всё то же самое! – свобода, свобода выбора; грех, последствия – всё то же самое касается и всего Человечества. Ну, не может; не может Цивилизация! – надо бы, наверное, сиё слово – Цивилизация – употреблять в кавычках – основной движущей силой развития которой! – якобы – якобы развития – является гордыня, является жажда денег! – то бишь, если всё вместе, жажда власти – не придти к своему полному краху, не придти к погибели. И если с Человечеством! – и если с Цивилизацией! – увы! – уже всё более-менее ясно! – признаков, скажу я Вам, на сей счёт предостаточно – то, что же; возможно, спросите Вы; в таком случаи остаётся человеку? – просто – конкретному, отдельно взятому человеку. Интересно. Мы – мы – отдельно взятые – каким-то самым-самым невероятным, самым-самым непостижимым образом! – непостижимым, надеюсь, пока – мгновенно – и мгновенно, и безошибочно понимаем: это живое, а это не живое; так поступать правильно, а так поступать не правильно. Это, сдаётся мне, в нас заложено – заложено Свыше. Попробуйте, например, научить – объяснить – объяснить, если угодно – какой-нибудь нафаршированной кремнием болванке – искусственному интеллекту – что такое хорошо, а что такое плохо. Напишите – давайте – напишите-ка алгоритм. Ладно – ладно, не надо. Верю – верю, верю! – напишите. Вот, только, что?! – нет, Вы ответьте – ответьте. Ответьте, помилуйте, не мне – ну, что Вы?! – как можно? – хорошего ж Вы обо мне мнения – ответьте, пожалуйста, самому себе. Что?! – начинайте – этот Ваш алгоритм! – он же и «интеллект» – «выберет»?! Слёзы, простите за крайность, одного замученного ребёнка – звучит-то – звучит-то как страшно! – или … или счастье всего Человечества? А радость? – Радость! Та; ни с чем, ни с чем не сравнимая радость! – которую! – которую мы! – не искусственные – испытываем и испытываем, испытываем и испытываем – испытываем всегда! – всегда: когда творим что-либо хорошее, когда творим что-либо доброе; что-либо для других – максимум, что мы испытываем во всех остальных – то есть когда не для других – во всех остальных случаях; так это всего лишь, всего лишь чувство удовлетворения. Да; но, вот что странно. В нас – в нас, в людях – в нас не заложено главное – в нас не заложена Вера – Вера в Господа. Что это? – ещё один, один из бесчисленных, пример истинной скромности или …? А может, как знать, именно … именно в этом … именно в этом она и состоит? – она – Свобода – Свобода Выбора. Свобода Выбора Человека и только Человека! Или/или – или уверовать – уверовать и быть спасённым или ….

8

Так вот – о Языке. Хотите проверить гипотезу? – любую – любую, любой направленности. Изложите – не скромничайте – изложите эту гипотезу на бумаге. Ляжет ровно – значит верная. Язык – и, конечно же, Язык Русский – он ведь тоже – дар Божий. И от автора! – уверяю – уверяю Вас! – от автора мало – да-да – мало что зависит.

Послесловие.

Перечитал – перечитал раз, перечитал …. Что-то, знаете ли, не очень-то … не очень-то и ровно – ошибки – ошибки, ошибки, ошибки. Ошибки, к счастью, не принципиальные. Не принципиальные ибо! – ибо все эти ошибки – то, запятая не к месту; то, слово не отсюда; то … то, предложение наперекосяк! – «заслуга» … «заслуга», конечно же, уже автора. За что я! – автор – приношу Вам свои искренние, приношу Вам свои глубочайшие извинения. Как-нибудь – наверное, теперь уже ближе к осени – обязательно – обязательно всё исправлю! – обещаю. В следующий раз – если, разумеется, мои извинения будут приняты – будут приняты и! – и Вы! – Вы, всё ещё о своей ко мне снисходительности каким-то чудом после этого не пожалевшие – всеми и правдами, и не правдами от этого следующего раза не откреститесь – мы – будучи друг другом уже – уже не слабо закалённые – поговорим … поговорим о Пространстве – о Пространстве, об Энергии, о Пустоте. Очень! – очень, на мой взгляд, интересная; очень! – очень, на мою голову, не простая; очень! – очень, и для моего тщеславия даже, немаленькая тема. И в подтверждение важности! – и в подтверждение серьёзности заявленных мною намерений – в подтверждение, а также! – помимо – помимо этого – в связи с приближением! – в связи с неизбежностью сезона отпусков – отпусков, понятно, летних, но, уверяю Вас, значения не имеет – несколько слов о Пространстве! – несколько слов об Энергии! – несколько слов прямо сейчас, прямо сейчас не откладывая – итак. Одно из самых светлых – одно из самых чистых – «одно из» в этом – в энергетическом – в энергетическом смысле – одно из самых светлых, одно из самых чистых на матушке на Земле место – оно же, пожалуй, и Рай – находится …. Ни за что – ни за что не догадаетесь!

Расслабься Питер, уймись Москва, не серчай Кыив гарный.

В вечном споре, между вами, победил Янтарный!

Да – да! Россия, область калининградская, посёлок Янтарный. И если вдруг! – а то, страшно подумать, и того пуще – не вдруг – у Вас … А я очень – очень надеюсь, что не у Вас – и не у Вас, и не у кого. … хроническая депрессия – хроническая депрессия, хроническая усталость, хроническая бессонница; и т. д., и т. п. – всего и не перечислишь – то – и даже не сомневайтесь! – только туда – только туда, в Янтарный. Две, три недельки отдыха в Янтарном и … Уже – уже Вам завидую! … и да здравствует новая жизнь, и да здравствует вторая молодость. Вторая молодость со всеми! – со всеми этой второй молодости полагающимися не только желаниями! – что, в общем-то, само по себе смысла не имеет – но – но и со всеми! – со всеми этой второй молодости полагающимися возможностями – проверено. И с акклиматизацией! – да! – что с акклиматизацией до, что с акклиматизацией после! – никаких – ну, вот, никаких проблем!

Что ж. Это был мой последний – надо сказать не маленький – последний секрет. Взамен же! – я Вас умоляю – всего лишь одно маленькое-маленькое одолжение. Когда Вы – мой незабвенный – мой незабвенный, мой наитерпеливейший Читатель – весной следующего года – а точнее, наверное, в марте – отправитесь голосовать «ЗА» – за … Как её там? … за стабильность – задумайтесь – задумайтесь хотя бы на минуту: а кто! – ну, вот, кто; кто за этой так называемой стабильностью! – стабильностью в недоразвитости – стоит? Что-то, верите, не припоминаю – нет, не припоминаю я, чтобы те, которые сейчас так рьяно – чтобы те, которые сейчас так старательно, так старательно ругают девяностые – выслуживаются – в эти самые девяностые – ровно, как и до – до девяностых – особо возмущались. Господин Явлинский – Григорий Алексеевич – помню – помню, возмущался. Господин Немцов – Борис Ефимович – тоже – тоже возмущался. А, вот, чтобы возмущался, к примеру, г. Путин! – который, кстати, за обеспечение правопорядка в то время и отвечал – нет – нет, не помню! И потом: что это, интересно, за тренировку – что это, интересно, за учение – я, конечно же, о Волгодонске – он нам устроил? Зачем это, интересно, в жилой дом! – многоквартирный, большой – гексаген – не муляж, нет – гексаген завезли? И почему это, интересно, людям! – этого дома жильцам – этот гексаген обнаружившим! – обнаружившим, в общем-то, совершенно случайно – велено молчать? Был – был я у них – не поленился, съездил. Вы, товарищи Путинцы, не беспокойтесь. Ешьте, пейте, не о чём таком не думайте, спите спокойно. Молчат – проверил – молчат люди. Жить – странные они – жить, говорят, хотим. Медведев он … Теперешний-то. … он, конечно же, человек неплохой – и не плохой; и, что странно и подавно, вполне себе вменяемый – но, увы. Вот, был бы он – Медведев-то – не Медведевым; а, скажем, либо Лисициным либо Орловым! – цены – цены бы ему не было. А вообще! – а вообще – Власть – и Власть хорошая, и Власть не хорошая; без разницы – как продукт самоорганизации общества – общества, пожалуй, на наивысшей – да – на наивысшей стадии своего развития – уже давно – давно таковой не является. А у нас! – в России – а у нас в России никогда таковой и не являлась. Предвижу – предвижу, предвижу! Вот, опять; только плохое и видит; дурак, есть у нас и хорошее; жить стали лучше; …. Не надо – не надо; мой благородный, мой негодующий Читатель; в дерьме – коим, вне всяких сомнений, наша Власть и является – изюм – фу – фу, какая гадость – изюм искать. Двенадцать лет! – двенадцать лет у власти – Медведев, чего уж там, это так – ширма – и? – и что? Все – ну, вот, все-все условия! И цены на нефть, раз – и ручной парламент, два – и лояльность населения, три – и …. За двенадцать лет – чуть больше – Израильтяне – это к примеру – не имея ничего – с нуля – с нуля, да ещё и постоянно воюя! – не по собственной – конечно – не по собственной инициативе – создали государство и демократическое; и, как следствие, государство процветающее. Мы же! – Россияне – табак, водка; да, коктейль отвёртка – из всех …. Нет; ну, действительно! Коррупция! – мы молчим. Война в Чечне! – молчим. Преследования, убийства неугодных! – молчим – молчим! А, вот, помнится табак! – курево – курево пропало – вот тогда да; тогда мы нация, тогда мы народ! Из всех возможных вариантов – вариантов нашего Будущего – мы – народ – мы умудрились выбрать наихудший. Годика эдак через три – через три, через три с половиной – наша, типа, страна – территория – в тот самый придаток – тот, что энергетический – в тот самый придаток и превратится. Совсем – окончательно. Только, знаете ли, уже не Запада – это бы, при всей трагичности сего исхода, ещё куда не шло – а, знаете ли, Востока. И случится это! – вот, попомните – попомните мои слова – именно при втором пришествии, при втором пришествии нашего предыдущего. Сначала – с этаким-то светочем – у нас … Звезда – человек-звезда – обделавшаяся. Стул-мэн – стул-мэн обыкновенный. С одной единственной – и та ГБ-образная – с одной единственной извилиной в голове. … у нас окончательно встанет экономика; затем – ну, надо же ему – ему, этому товарищу – свою никчёмность чем-то оправдывать – у нас появятся враги; потом – раз уж отметились – враги у нас и в самом деле появятся; и, вот, тогда! – под вопли – под тявканье: смотрите – смотрите, какие они там все козлы! – мы – Великороссы – хитрым Китайцам и … и продадимся. А чтобы те! – те, которые козлы – нашего никчемного ни-ни! – не осмелились – будет нам … Ох, и будет! … будет нам воспитание; воспитание, понятно, патриотическое. Только, скажу я Вам, воспитание не «за» – гордиться-то нам, к сожалению, особенно нечем – а, скажу я Вам, воспитание «против» – и против тех, которые «козлы» там – там, на Западе – и, будьте уверены, против тех, которые «козлы» здесь – здесь, в России. Если в Германии – в Германии тридцатых – им – Немцам – внушали, что они самые-самые – самые правильные; то у нас – в России – нам – Россиянам – будут внушать, что все – все-все нам завидуют; завидуют, а потому и не любят – самые-самые ни менее, самые обиженные. Ну, и более всех нам завидующими – ну, и более всех нас не любящими – конечно – конечно! – окажутся американцы – с их-то Америкой. Вот и их мадам – та, что Оулд – так вовремя, так вовремя … Наверное, наши ей заплатили. … Сибирью – которая, кстати, уже – завоёвывать-то дороже! – уже наполовину куплена – Сибирью возмутилась. Хотя, спору нет, есть – есть чему и позавидовать. Между нами разница – разница, не так выразился, между Россией и Америкой – приблизительно такая же – не в обиду – никому – такая же, как между Святыми Отцами – Святыми! – и … и Отцами Основателями. Вот, только, Россией не теперешней – нет. Россию теперешнею – извините – и Россией-то – уж постарались, так постарались – и Россией-то грешно называть. А Россией! – а Россией, которую … Как там? – в песни-то – в известной-то.

Москва златоглавая –

Звон колоколов.

Царь пушка державная –

Аромат пирогов.

Гимназистки ….

которую мы! – мы-мы – воспитанники – которую мы просрали. Раньше – на зоре Человечества – всё куда, куда честнее было. Налетели, отобрали, поделили, разбежались. Сейчас же – во времена нынешние – во времена нынешние воспитание, да. Это чтобы мы – русские, не русские; американцы, не американцы – неважно – за их бабло, за их амбиции – а кому, как в случаи с нашими, ещё и единственно возможный способ не оказаться на нарах – глотки – глотки друг другу грызли. Не верю – ну, не верю я! Пахал, получается, брат крестьянин землю себе, пахал; крутил, получается, брат рабочий гайки себе, крутил – пахали, крутили и … и вдруг – вдруг; ни с того, ни с сего – войной – приспичило им войной – лишения, боль, смерть – на такого же брата крестьянина, на такого же брата рабочего пойти. Вот и Родину – знать бы что это? – уже – уже впарили. С обременением – не просто, нет – с обременением впарили. С обременением любить, с обременением защищать. Любишь, понимаешь ли, её любишь; защищаешь, понимаешь ли, её защищаешь; и … и всё равно – и всё равно долг – и всё равно должен. Раньше думай о Родине, а потом о себе! Нет, действительно. А что ж это, давайте-ка мы сейчас и разберёмся, за Родина? – а? Быть может, подсказывайте, Родина … Родина это земля? – ладно – ладно, допустим – земля. Вот, только, мы, смею заметить, её, землю-то, так уделали – так уделали, так уделали! – что … Увы – увы! … что, простите за крамолу, лучше бы те, от кого мы эту землю должны защищать – враги – варвары – защитили эту землю от нас. А может; подсказывайте, подсказывайте; это … Я, понятно, всё о ней – о Родине. … это люди? – народ? Так, извините, эти же самые люди – народ – землю и уделал. История? – она, знаете ли, по большей части кровавая. Язык? – Культура? Но, позвольте. Неужто наше родное – неужто наше истинно русское – наше родное, наше истинно русское окей! – окей, ноупроблем или … или вот:

«Вы знаете?!» – так свой спич начинают политики.

«Да …. Да …. Да …. Да» – через два, три слова дакают аналитики.

Закивали вдруг пальцами – четырьмя – гламурные швабры.

Ну, а мы – носители – всем им верим – как бы.

кому-то! – там – там, за океаном – покоя – а, завидуют! – покоя не даёт? А может … Так, так, так. … а может; подождите, подождите; Родина … Родина это нефть? Да, но … но каким боком? – какое к этой нефти отношение? – к нефти, к газу, к углю, к лесу – что там? – что там ещё-то? – имеем мы?! Сколько, как бы не преувеличить, в Газпроме, это к примеру, у начальников премия? Сто пятьдесят? – сто пятьдесят – сто пятьдесят миллионов. Компания – Газпром-то наш – в минусе – людей – кто из простых – на улицу – на улицу, а они! – начальники – чиновники – чиновники, компания-то государственная – по прееемии – гниды – по прееемии себе … Ну, большую часть – миллионов, наверное, по сто сорок – они, разумеется, туда – наверх – наверх занесли – так это … это, извините, и того – позор! – и того хуже. … по прееемии себе выписали. И ведь, что самое интересное, не придерёшься. Всё! – всё по закону! Во сколько, не помню я, доходы самых богатых; как правило чиновников, как правило силовиков; превышают доходы самых бедных? – раз в пятнадцать? Вооот – вооот. Вот и получается. Получается: раньше думай о нас! – о нас, о нашем бабле – и … и только потом! – потом о себе. Гни-ды – гниды. А что, как те! – ((те, которые потенциальные) – (те, у кого наши воспитатели – будущие – будущие из бывших – из комсоргов – держат кровные)) – окажутся не столь?! – жадными, но не столь! Ну, или порядок – морды – морды друг другу бить перестанем! – меж нами – дикарями – не по понятиям наведут. Есть, хочу похвастаться, у меня сказка – надо бы, наверное, мне её опубликовать – Светлое Будущее – нормально? – Светлое Будущее называется. Так вот. Прослышали, значит, про это самое Светлое Будущее – страна – там – за морями, за океанами – страна такая – три брата. Первый, кличут Ага, намылился – второй, кличут Ого, туда же – третий …. Третий, кличут Угу, не в счёт – на помойке – дома остался. У первого, который Ага, плав-средство Сопромат – есть – есть такая наука – у второго, который Ого, плав-средство Родина – хрен поймёшь. Первый …. Ладно – довольно – похвастался. Продолжать, думаю, смысла уже нет; намёк, думаю, более-менее понятен. Ох, моя бы воля – Вы, пожалуйста, не беспокойтесь – не беспокойтесь, не беспокойтесь! – это ещё не скоро – я б всех этих воспитателей – любителей – любителей родин – в клетку – в железную. Вот там – в клетке – там пусть отношения выясняют – без нас. Кто выживет – того и клетка – навсегда – пожизненно. Так ведь что, дабы не увиливали, негодяи выдумали. Сначала, значит, попробуй не прими – попробуй-попробуй – а потом – а потом, раз уж принял, попробуй нарушь. Я, как Вы поняли, о ней – о присяге. Присяга! О, да! Конечно! Не Библия – нет – не Библия. Не Библия! – нет! – не двенадцать заповедей! – в том числе и не убей – а .. а присяга! – присяга! Каким-нибудь … Не иначе! … ура-путиндополосом – в звании эй полковника – за дубовым столом …. Стоп – стоп, не выдуманная – выковырянная. Из пустой головы – вот – вот, правильно – из пустой головы через нос пальцем выковырянная. Принимал ли присягу я? – принимал – принимал. И полковник Буданов – просто – просто полковник – без «эй» – и он – и он принимал. И тысячи и тысячи искалеченных – которые всё – уже никому – кроме их несчастных матерей – никому не нужны – и они! – и они принимали! Только, знаете ли, я – в отличие от – в отличие от них – людей наичестнейших, людей святых – не святой. Я, знаете ли, своей присягой – вашей – вашей присягой – жопу – ещё раз – жопу вытер – можете забирать. Ой, ой, ой – и защитники – чего?! – и защитники Отечества на меня. Продались? – продались. Платят-то – а?! – как? – ничего? – хватает? Ну, конечно – конечно же, вы не из-за денег. За неё! – за Идею! – за Родину! – за … А бывало, насколько мне известно, и за негодяя Сталина. … за её интересы! Только, скажу я вам, не надо – героев-то – героев-то не надо из себя корчить. У нас, к примеру, шахтёры – несущие, между прочим, людям свет; несущие, между прочим, людям тепло – в разы – в разы больше рискуют. А платят им – это к слову – а платят им в разы меньше! Вот, кому? – кому вы служите? Чьи? – чьи вы интересы защищает? Вы …. Кто там у вас – самый умный-то. Вот, пусть – пусть он сядет – если, конечно же, он у вас ещё гнётся – перед … Ну, причём – причём здесь дуб?! Живот – как? – живот ему не мешает? … перед ребёнком – на корточки – и … и объяснит! Так мол и так. Ты, малыш, нас … Только, в глаза – в глаза. … нас, конечно же, извини – извини но …. Тут, понимаешь, у нас интересы – а интересы … интересы это …. И вообще! – и вообще у меня приказ! Короче. Мы – защитники – мыыы … А все мы патриоты! … мы можем … можем тебя … Ну, знаешь, бывает. … можем тебя убить, да. И маму! – и маму тоже! Достали – до-ста-ли. Куда не ткнись, куда не ткнись! – у нас, у них, у третьих – одни защитники, одни защитники! А кто ж это, непонятно, на нас – на не защитников – то и дело нападет? И почему это, непонятно, как только они – наши защитники – начинают нас защищать – взять, к примеру, Чечню; взять, к примеру, Ирак; взять, к примеру, любую другую горячую точку – так в основном страдают не они – не защитники – хотя, чего уж там, тоже – тоже люди – а самые что ни наесть невинные, самые что ни наесть непричастные? Защищали б …. Ну, не знаю. Защищали бы они … они нас подальше! Где-нибудь … где-нибудь в Антарктиде! Там бы и учения – учения, учебные пуски – учебными же ракетами – с присосками – проводили б. Но, что самое печальное, нигде! – нигде в Мире этих, с позволения сказать, защитников так не возвеличивают – и День ВМФ празднуем, и День ВДВ празднуем, и День Пограничника празднуем, и … и День Защитника Отечества! – наконец-то – и День Защитника Отечества мы празднуем уже все, все поголовно – как … Это, надо полагать, чтобы меньше платить. … как у нас, у нас в России. Ладно – расслабьтесь – защитнички – дорогие – дорогущие вы наши. Раз два, раз два, раз два стой! – раз два. Расслабьтесь, это всего лишь мнение.

Ладно – я засуну – пусть, пусть в задницу своё особое мнение.

Не бери в голову – чьей-то алчности выдрессированный убивать слуга.

Хочешь? – воспринимай сей жест мой, как всепрощение.

Всепрощение в честь праздника – в честь праздника Начищенного Сапога.

Вот, как – Вы, часом, не в курсе? – как при такой политике – политике конфронтации – наша … Начнётся – уверяю Вас – с возвращением г. Путина начнётся. … наша страна – Россия – станет … Мы же, как я понимаю, видим свою страну великой? – великой. … станет … Ну, вообще-то, она и сейчас – конечно – и сейчас великая. Страна великая, Народ великий, все великие; работать некому – но, всё-таки. … станет ещё – станет более – более великой? Мы, интересно, что? – всех; и Американцев, разумеется, в первую очередь; завоюем? – мэй би, мэй би. Вот, только, как бы эти самые все – и Американцы, разумеется, в первую очередь – не были против. А может, если не завоюем, они … С перепугу-то. … они всё сами – а что? – сами и отдадут. Ладно – ладно, вариант. А ещё! – дальше, спасибо, я уже сам – наши замечательнейшие – наши гениальнейшие – наши замечательнейшие, наши гениальнейшие учёные – а технологии, извините, это, спорить не будем, на сегодняшний день главное – вдруг … Сколько им? – в среднем-то – около семидесяти? Ну, вообще-то, пора – пора бы им, знаете ли, что-либо и уже – да – уже выдать. … вдруг … Надо, наверное, просто подождать. … вдруг откроют – изобретут – изобретут такое! – рашажлобин – за которым все – все! – значит все! – и Американцы, и Американцы тоже! – за которым все выстроятся в очередь. Шутка – горькая. Теперь, увы, только и остаётся – перспектив-то, согласитесь, никаких! – только и остаётся, что шутить. Кто, наш извечный вопрос, в этом виноват? – мы – не Американцы, нет – мы же и виноваты. Постоянное – оно же и подсознательное – ощущение …. Кстати – по поводу – по поводу Американцев. Вот, к примеру, Дело Крайслера – не помните? – не помните, нет? Ну, ничего – ничего – я напомню. Звонит …. Суть. Звонит, значит, их враг России Буш – тот, что младшенький – нашему, типа, гаранту – гаранту Конституции. Звонит, так мол и так. Тут, говорит Буш, мы кое-кого прижучили – в Крайслере – компания – машины выпускают – компания такая. Так они, веришь, вместе с вашими – из МВД – представляешь? – да – из МВД – обворовали … Ууу! – ещё какие! … обворовали Россиян. Нет; для нас! – для Американцев – для нас, конечно же, это … это неплохо! – доход! Но, … но, воры есть воры; не надо – ничего – ничего, обойдёмся. Так вот. Деньги, разумеется, мы …. Да, ты погоди; погоди! – за сердце-то – за сердце хвататься. Деньги, разумеется, мы вам вернём – вернём. Только, говорит он же, ты …. Улики, доказательства, имена, фамилии; всё! – всё есть! Ты, говорит он же, только давай! – ну – со своими – со своими-то разберись! Чем; возможно, в силу своей не испорченности, спросите Вы; всё это закончилось? А ничем – а вот так – ничем не закончилось. Гарант – который бывший – и бывший, и будущий – ничего – ничего оправился. Воры – что из МВД – тоже – тоже ничего. И на свободе; и при деньгах, и при должностях. Ну, а мы – обворованные – Россияне – мы, понятно, как всегда – мы, понятно, как всегда безмолвствуем. Постоянное – оно же и подсознательное – ощущение своей ничтожности – ничтожности, как личности – с лихвой – с лихвой ощущением своей же причастности – или, как это часто бывает, якобы причастности – причастности к чему-либо великому – или, как это бывает ещё чаще, якобы великому – к чему-либо великому и компенсируется. Вот в этом, с Вашего позволения, Пространстве – Пространстве одного измерения – большинство …. Ах, да. Для прямой – для её задания – точки, как известно, должно быть две! Помимо, скажем так, этого якобы – якобы великого – нужно и что-то – что именно неважно – и (или) кто-то – кто именно неважно и это – дабы … дабы ненавидеть! Америку – живут там – гады – не то, что мы. Чубайса – так – по телевизору – по телевизору сказали. Вашего покорного слугу – если, конечно же, всё это когда-либо будет опубликовано. Есть, есть из чего и (или) из кого выбрать. Вот в этом – Россия-Америка, Путин-Чубайс – Пространстве – Пространстве одного измерения – большинство из нас и … Плоский ум – это, по-видимому, уже комплимент. … и существует.

Желаю Вам! – от чистого сердца, от всей души – всего самого-самого! – естественно самого наилучшего – а главное! – а главное измерений – побольше – всяких. Освободите – пусть, пусть не сразу – освободите своё Я. Ведь Вы – будучи, и даже не сомневайтесь, человеком здравомыслящим; будучи, не усомнюсь и я, человеком порядочным – где-то … где-то там – там в глубине …. А хотите …. Поздно – поздно, не успели – тест. Вороватый – не без этого – вороватый, злой, мстительный; как и все идиоты – и в особенности идиоты от власти – считает себя умнее других. Так, раз уж Вы не успели, о ком это я? Вот – вот. Он – он самый. А ведь Вы – наверняка – ничего этакого – ничего подобного – ничего подобного в адрес этого человека никогда – никогда не слышали. Имя! – вслух! Как-как? – есть – есть, спасибо. Поздравляю. Ваше Я – а следовательно; хоть и в меньшей степени, но; и моё тоже – уже – уже наполовину свободно. Продолжайте – продолжайте, не останавливайтесь.

09.04.2011.

Роман трибьют «Взгляд Ясновидящей». Для Франции. Автор Арсения Никитенко

ВЗГЛЯД ЯСНОВИДЯЩЕЙ ИЗД 2 ПОЛНЫЙ ТЕКСТ 2016

Арсения Никитенко

Взгляд ясновидящей

Книга первая

серия

«СИСТЕМА ТВОРЕНИЯ»

МОСКВА

2017

Н62

ББК 53.59

Никитенко А.П.

Н62 Взгляд ясновидящей. Книга первая —

ISBN

Нужно сметь быть счастливыми — несмотря ни на что. Однажды поверив в это, с помощью книг Арсении Никитенко будете перемещаться в мир чудес.

Начало сознательного поиска контактов с ВКР (Высшим Космическим Разумом), со словенскими богами, обретение неведомых землянам знаний, Арсения описывает подробно, чтобы каждый смог повторить её путь, попробовать.

А её путь привёл на Северные Увалы, на древний Северный полюс Земли. Здесь то, что в мифах названо Древом жизни, захоронения Праотцов. Здесь был рай земной, и до сих пор цветут его орхидеи, вычурные и нежные.

Арсения Никитенко — член Союза писателей России. Награждена дипломами М. Лермонтова, А. Твардовского с вручением медали «Золотое перо Руси».

Дарите эту книгу для расширения пространства Добра вокруг вас.

ББК 53.59

На первой странице обложки:

Схематическое изображение оккультизма у женщин. (Астральный портрет Арсении Никитенко). Рисунок передан ВКР через Евгению Кудрявцеву, г. Семилуки.

На обороте обложки — знак процветания, передан через Арсению Никитенко. Исполнен художницей Ледой Гагариной, п. Вохма.

©

Никитенко А., текст, 2016.

Художник Кудрявцева Е.

Знак процветания — Никитенко А.

Зудов В. — дизайн и вёрстка.

На корешке книги увеличить маленький знак процветания.

(Обложка стр. 2)

Белые, красные блики ИНЬ, ЯН — множатся. Переумножаются и чудесные листики.

Их энергии вносят в нашу жизнь преумножение и процветание, восторг и счастливость.

СМОТРИ НА ЭТОТ СИМВОЛ, СМОТРИ, ПРОСИ У ВЫСШИХ СИЛ ПРОЦВЕТАНИЯ.

( Стр. 2. Рисунок процветания)

Символ процветания.

Его древняя сила возрождена через Арсению. Процветание, преумножение несут виноградины-единицы и листики, тоже единицы. Взглянем внимательнее: белый, красный цвета это инь — ян.

это 11 в квадрате. То есть 121.

Дорисовываем «виноградины»

и переумножаем.

это 11 в кубе. То есть 1331.

Далее, дорисовав в «фундаменте» единицу, мы получим 11 в четвёртой степени, то есть 14641.

Обратите внимание, как интересно графически выстроились цифры. 11 как бы раздвигается по краям. Возводим в квадрат — 2 в середине. В куб — 3 в середине. Затем 4 вписываются, 14641.

Несёт это и более высокий смысл…

СМОТРИ НА ЭТОТ СИМВОЛ, ПРОСИ У ВЫСШИХ СИЛ ПРОЦВЕТАНИЯ.

Читай наши книги, знакомься с энергиями света, входи в Божественный канал восторга и процветания, ПОСТРОЕНИЯ РАЯ.

Взрастай магом своей цветущей жизни, как Арсения однажды начала расти со своими книгами серии «Система Творения»..

стр. 4

СЛОВО ЧИТАТЕЛЕЙ

«Прочитала «ВЗГЛЯД ЯСНОВИДЯЩЕЙ». Состояние необъяснимое, мурашки по коже идут», — пишет М. Кирсанова из Воронежа.

«Ваши книги не могу читать без волнения, даже без слёз. Ощущение, что всё мной пережито, и я возвращаюсь в свою сущность». — В. Корсакова , Серпухов.

«C большим удовольствием прочитала «ТАКОЕ ВЕЧНОЕ ЛЕТО» и могу со всей откровенностью сказать, что давно не читала с таким упоением. Литературный стиль приятно поразил меня. У меня невольно возникла аналогия с Франсуазой Саган, с её умением так рассказать о чувствах, что аж дух захватывает. Короче, я просто «проглотила» книгу, то есть, пока не дочитала — не сдвинулась с дивана. Очень понравилось и думаю, что многие мысли в ней заслуживают того, чтобы время от времени вновь и вновь возвращаться к этой книге. Очень интересна и форма написания, и подача материала. Оригинально!» Т. Кистанова, Ташкент

Критики о раннем творчестве.

Например, академик Феликс Кузнецов написал так: «Арсения Никитенко пишет тонкую, порой утончённую лирическую прозу с элементами фантастического реализма», отметив при этом, что «это не женская проза», и что «мужчина такого не сможет написать».

Писателя фантаста Николая Гацунаева тоже впечатлила нетрадиционность моей прозы: «Органическое совмещение элементов реализма, романтики и фантастики». «Произведения Никитенко читаются с интересом, волнуют, заставляют задуматься о многих вещах, которые в обыденной жизни мы чаще всего игнорируем в силу известной ортодоксальности нашего мышления, неосознанного, а порой и сознательного стремления осмысливать реалии окружающей нас действительности с помощью привычных стереотипов».

От автора

Пограничная ситуация. Грань жизнь-смерть, при острой необходимости выбора, или если на пике в человеке вдруг пробуждаются такие способности, о которых он и не подозревал ранее — мои темы. Психология глубинная, самые сокровенные движения души — исследую женский характер, превратив и себя в «полигон для испытаний», как говорю в шутку и — всерьёз! Вот до чего доисследовалась…

Если напишу: «Я могу остановить (вызвать) дождь, снег», — это будет не совсем верно. Я прошу об этом — с любовью восхищения всем сотворённым мыслящую энергетическую субстанцию. Её можно назвать по-разному: Бог, Аллах, Всевышний Разум, РАЗУМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ. (Как накапливать тонкую энергию, «заряжать аккумуляторы», сообщено в книге). Прошу не словами — мыслью концентрированной. Магия — действие, просто динамизированная воля человека.

Создатель наш, Творец может безгранично всё. Только попросите его, окликните с любовью, чтобы он услышал. Ответ будет дан мгновенно. Ваша искренняя любовь вернётся к вам, обольёт очищающим небесным огнём, сделает тело невесомым и сильным, лицо значимым, ум просветлённым, здоровье молодым. Ниточка, связующая с Творцом, спасёт вас в катастрофе. Болезнь вашу — «рукой снимет». «Код», механизм общения с Разумом Земли — открытие автора. Вернее, дар ему.

Не спешите: «Возможно ли это?» Попробуйте сами. Не один раз замрёт ваше сердце: «Неужели это мой снег? намоленный?» Идите же с любовью в этот реальный мир. Человек живёт в том космосе, который он видит.

Когда уже были написаны и частично опубликованы повести, читатель принёс мне книгу. Джеймс Джордж Фрэзер, «Золотая ветвь»: исследование магии и религии на 800 страницах.

Выделенная глава: «Магический контроль над погодой». Поистине, всё новое хорошо забытое старое. Фрэзер, конечно, просто приводит факты, рассуждает о дикарях, старающихся с помощью некоторых действий вызвать или прекратить дождь. Но обилие фактов, их распространение во временах и пространствах, порою «пробивает» его: «…человекобог второго типа черпает свою необычайную силу из некой физической общности с природой. Он не является простым вместилищем божественного духа. Все существо его — и тело, и душа столь тонко настроены на гармонию с природой, что прикосновение его руки или поворот головы заставляют вибрировать всю материальную структуру мира».

Да, их цель была — употребить магию для создания достаточного запаса пищи. Да, их даже освобождали от работы. Но у них было и личное, очень сильное желание «сделать погоду». Не получится — просто убьют.

Имея свои факты, «звёздные часы», отмечаю: когда нужно просто прокормиться, не будет человек заниматься игрушками. Поэтому очень явственно просит маг у Разума Земли живительный дождь.

«Эмпедокл утверждал, что может научить своих учеников, как вызывать или успокаивать ветер, вызывать дождь и сияние солнца, изгонять болезнь и старость, воскрешать мёртвых», — читаю на 114 странице. Да, это так. У меня уже есть свои живые факты.

Я собираю их половину века.

ТАКОЕ ВЕЧНОЕ ЛЕТО

ВНУЧКА ВЕДУНЬИ

I

Сидя на бревне, прислонившись спиной к старому, обширканному дождями штакетнику, девочка дремала. Её разбудил лёгкий ветерок. Она открыла глаза: мимо неё по вечернему густому воздуху неслышно ступала высокая старуха. Её большое платье шевелилось, вздуваясь тёмным плотным облаком, белые носки на ногах высвечивались как бы отдельно, она неслышно возникла и пропала, и белые мельканья затянул мрак.

«Ведь-ма…» — воздух застыл в горле у девочки. Оцепенев, она испуганно вслушивалась в голоса и звуки селения, и всё видела белые неслышные ноги в не разреженной луной тьме.

В доме вспыхнул свет, тускло рассеявшийся в кустах старой корявой сирени, голос зазвучал негромко и ясно:

— Танька, иди. Ужинать.

Она, повинуясь ему, подхватилась так резко, что потемнело в глазах. Постояв, подождав, пока появился померкнувший было свет, на торопливых не своих ногах вошла в дом.

— Ешь, — сказали ей и пододвинули красный в белый горошек бокал и кусок серого хлеба.

Она, не смея поднять глаза, откусила хлеба и прихлебнула кислого молока, и удивилась, какое оно необычайно вкусное. Прохладное, густое и сладкое само по себе, а не от сахара.

Удивление было так сильно, что вытеснило её страх. Может быть потому, что она весь этот жаркий день ехала к бабушке и устала, в голове её осталась щель — только для одной мысли или чувства.

«Вымой за собой», — приказала старуха, когда девочка отодвинула бокал, сказав «спасибо». Внучка поспешно схватила бокал и долго старательно мыла его холодной водой. Но все равно он остался масляным и потому тусклым. Дома мать никогда не заставляла её мыть посуду, но сейчас она даже не вспомнила об этом.

-Ну, теперь спи, — её отвели в боковую комнату, к постели. — На новом месте, приснись, жених, невесте. Спи…

Она мгновенно уснула, покойно проспала всю ночь. На рассвете встала и чуть приоткрывая глаза пошла по скрипучим половицам, осторожно, чтобы не растрясти сон. За окном кухни сидела большая серая кошка, царапала лапой стекло и мявкала, а перед ней лежала большая мёртвая птица. Танечка пошире раскрыла глаза и увидела, что это голубь.

— Кицынька ты моя, — раздался за её спиной ласковый голос, старуха шла вслед за ней.

«Щас она этой котяре задаст»,- подумала девочка и поспешила за сарай, а когда вернулась, увидела, что старуха сидит на ступеньках, и, ощипывая голубя, суёт перья в грязную выцветшую наволочку. Кошка сильно тёрлась о старухины ноги и то тише, то громче мурлыкала мелодию, а старуха, не разжимая губ, ей вторила.

Танечка прошмыгнула мимо. Нырнув в постель, ещё хранившую её тепло, поняла, что больше не уснет. Но вставать не стала, а закрыла глаза. Вчера вечером она была бестолковой и маленькой, а сегодня, при дневном свете, снова превратилась во взрослую школьницу, для которой не существует суеверий. Следовательно, она не должна верить в ведьм. Но в то же время она понимала, что вчерашнее ей не померещилось. А эта кошка, опять же, для которой ощипывают птичек… И почувствовала, что снова будет бояться этого большого дома, как только сгустятся сумерки. «Что же де-елать?.. — домой возврата не было, мать с отцом уехали на курорт. — Спрова-адили… К полоумной старухе, сама с собой разговаривает… с кошкой поёт… До конца лета…»

Валялась в постели до тех пор, пока не позвали завтракать. И опять её поразил необыкновенный вкус еды. Она проглатывала язык с супом, в нём плавала пахучая длинная трава. Ей попалось крохотное крылышко, и тут она поняла, что суп из кошкиной птицы. Перестав жевать, с полным ртом уставилась на кошку, трущуюся, жмурясь, о старухины ноги.

— Остынет… потерпи,- сказала старуха, и кошка понимающе взмурлыкнула и длиннее выгнулась спиной.

Танечка открыла рот и выронила крылышко на тарелку.

— Сла-абая ты, — протянула бабушка и приблизила к ней лицо. Внучка впервые осторожно посмотрела в её глаза: яркие, смеющиеся, поразительно живые и молодые. И забыла о супе.

— Сла-абая, — то ли сомневаясь, то ли жалея, повторила бабушка и бросила: — Ешь.

Внучка пересилила себя и зачерпнула суп. И снова удивилась: как негромко приказывает старуха, и как «со всех ног» кидаешься исполнять её волю. А потом подумала, что на новом месте, пожалуй, все только и делают, что удивляются.

II

После завтрака Танечка гуляла по саду. Огромный, заросший вишеньем, затенённый исполински разросшимися вербами, сад нравился ей. Казалось, он помнит всё-всё, даже то, как играла здесь маленькой её мама.

— Носочки беленькие озеленишь… Сняла б…

Танечка оглянулась.

— Не отстирывается трава. Озеленишь, грю, — прикрываясь щитком ладони от солнца, опираясь на толстую палку, левая ступня была забинтована, низкорослая женщина смотрела на неё из соседнего сада.

— Так ты Олькина дочь?

Танечка кивнула.

— А я и думаю, окромя некому. Скуча-ашь по мамке?

Танечка неопределенно пожала плечами.

— Я вот бюллетеню. Корова ногу суродовала. Наступила, падла, а я в чювяке была, све-ету не взвидела! Теперь подменная доит. А разве выдоит, как хозяйка? Переживаю, запустит группу, пока тут проклаждаюсь. Все на работе, а я вот…

Танечке было неловко из-за грубых слов слушать её, но из вежливости она не могла прервать её или уйти. А потом ей стало даже интересно, потому что погоревав о вынужденно брошенных на «произвол» подменной доярки коровах, женщина спросила:

— А тебе скушно, небось? Липка, дочь моя, придёт — пришлю. Кого ращу! Во-он, силосует счас, то на тракторе, то на комбайне. Не знай, на чём шею сломит. Чистый механизатор растёт! Корову за сиську не потянет, не… Гля-ка, к твоей бабке пять рублей пришло.

Танечка оглянулась. Женщина в цветастом платье, с запелёнатым младенцем на руках, покачивая его, стояла перед крыльцом дома.

— Што ж не носить, богатые. Свекор то за посевну, то за уборочну — по полмешка денег. А живём-то на всём готовом, в огородах всё растёт. Щас твоя бабка выйдет, иди, — и сама, повернувшись, захромала к своим грядкам.

Девочка нерешительно пошла к дому.

— Пошептали б вы ему, ради бога. Орал всю ночь, рученьки отмотал. Молчит — пока трясу.

Бабка что-то отвечала из сеней, гостья поднялась в дом…

Когда уснувшего младенца унесли, бабка окликнула её:

— Тань! Сходи в магазин…

И сунув ей в руку сложенную вчетверо пятёрку и сумку, наказала, что нужно купить.

— Иди по улице до перекрёстка, там ящики деревянные, штабель, увидишь…

Когда Танечка вернулась домой, одно воспоминание осталось о белых носочках. Она постирала их под умывальником и повесила на яблоневую ветку сушиться.

Телевизора у бабки не было, ни книг, ни журналов — день тянулся нескончаемо, и поэтому Танечка обрадовалась, когда вечером запросто заявилась к ней Липка и стала расспрашивать, и стала рассказывать…

— Ты здесь заскучилась за целый день,- сыпала Липка и кричала бабке: — Тёть Фёкла! Пусти её с нами на кукурузу!

И бабка кивала, что дома скучно, и согласилась отпускать внучку работать в поле, и разрешила Липке повести её по деревне и перезнакомить с девчонками.

— Вон Гайка гайки крутит, пошли, может, прокатимся!

Они застряли возле первого же дома. Может быть потому, что Танечка и Гайка никак не могли наговориться и оторвать друг от друга блестящих глаз, престарый, с приваренными латками мотоцикл не хотел заводиться. А когда молодой хозяин всё же одолел его, вдруг взревел как бешеный и окутался дымом. Втроём, Танечка посередине, держась за Гайкину талию, без света, лампочка в фаре перегорела, поскрежетали они по гравийке, то врываясь в круги света редких фонарей, то проваливаясь в темноту, и тогда Танечка жутко боялась, что они налетят на кого-нибудь.

Накатавшись, подрулили к бабкиному дому, тормознули у брёвен. Танечка даже спасибо сказать не успела — бабка из темноты налетела, дёрнула её за руку и потащила за собой. Подчиняясь грубой силе, чтобы не потерять равновесие, внучка вынуждена была переступать ногами.

— Так я утром забегу! — крикнула вослед Липка.

— Не пойдет она! — отрезала бабка. — Своих дел хватает.

И крепко держала Танину руку в своей сухой и жёсткой.

— Но ведь нечего делать! Целый день скушно! — слабо пискнула внучка.

— Так траву собирать идем! Не говорила?! — голос бабки был заискивающим и разительно отличался от всегдашнего спокойного или иронического.

Таня, почувствовав это, сразу стала смелее и закапризничала, как дома. Но бабка так зыркнула на неё, что она осеклась и покраснела.

Покормив её кислым молоком, бабка подождала, пока она помыла посуду, и ушла в свою спальню, заскрипела кроватью.

Танечка на цыпочках впорхнула к себе, но не легла, а с ногами залезла на кровать и стала смотреть через окно на тёмную улицу. Даже задремала так, покойно облокотившись о шершавый от облезающей краски подоконник. Её разбудил стук двери. Она вскинулась и повернула голову. В доме было темно, тихо. Тень мелькнула в окне. Бабка уходила, пересекая улицу. Танечка соскочила и побежала через комнаты. Половицы завизжали под ногами, казалось, даже бабка их слышит, чего очень испугалась Танечка. Но любопытство заставило её выскочить на улицу. Уцепившись за штакетник, не решаясь отойти далеко от дома, она безуспешно пыталась что-либо увидеть или услышать с той стороны, куда удалилась бабка. Звуки были обычные: редкий лай, позвякивание цепи и вздохи соседской коровы. Неподалеку завизжал и тут же смолк поросенок.

Темная фигура, ширкая плащом, провезла на велосипеде большую корзинку так близко, что Танечка пригнулась к кустам сирени, чтобы её не заметили, и потом еще долго пугливо вглядывалась в темноту. И опять проширкал плащ, и неподалёку — бабкин голос! Танечка кинулась в дом, половицы возмущенно завизжали…

III

В поход за травой они вышли, когда солнце высоко поднялось. Бабка снарядилась крепкой суковатой палкой, лоснящейся там, где за неё держатся, и большой прямоугольной сумкой с надписью «Спорт». По шаткому мостку, подвешенному на тросах в заусенцах ржавой проволоки, они перешли мутную, клокочущую по камням речушку. Обкружили одну гору, другую, и Танечка запуталась, в какой стороне осталось селение.

Бабка не лезла круто в гору, а шла по тропкам, опоясывающим склоны, медленно набирая высоту. А когда они уперлись в красные полуметровые «ступени», шелушащиеся грязно-зелёным роскошным мхом, то стали карабкаться по ним и выбрались к трещине. Танечка заглянула вниз и ахнула: насквозь распилил гору поток, слабо шумящий внизу. Вверху разлом густо зеленел врастопырку растущими деревьями и кустами, их накрепко переплетали ежевичные хлысты.

Такой крупной ежевики, с половину куриного яйца, в жизни Танечка не видывала. Сизая от спелости, она разбрызгивалась на языке душистым диким соком.

Полакомившись ягодами, по стволам они перебрались над бездной, царапаясь о шиповник и ежевику, на другую сторону разлома и спустились в ложбинку. Её словно не жгло лето, так свежо и пушисто было разнотравье. Они присели на огромные, выступающие из жирной почвы камни, прогретые солнцем.

— Повернись лицом к воде.

Танечка удивлённо огляделась.

— Оттуда вода идёт. Весной. — Бабка указала на верх ложбинки. — Она и сейчас идёт, только там, под землёй, через камни. Силы нет, чтобы к солнцу пробиться, а дух её пробивается. Сиди, слушай.

Бабка отошла. Внучка сидела на камне, оглядываясь вокруг, словно могла увидеть этот дух воды. Какая-то птичка тенькала ей в ухо, воздух не шевелился во всю толщу неба. Спина устала, и Танечка оглянулась.

Бабка лежала лицом вниз на камне так недвижимо, что девочка долго присматривалась, чтобы уловить в ней жизнь. Бабка пододвинула под лицо локоть, внучка облегчённо вздохнула. И тоже легла, обняла тупо выступающий, как обмылок, камень. Теньканье стало чуть слышным, порой Танечке казалось, что оно только мерещится ей. Тепло исходило от прогретого камня. Тишина, свет, тепло, теньканье обволакивали девочку покоем. Ладони, держащиеся за камень, вспотели, и она лениво расправила их, как крылья, упершись в камень щекой и виском. Свежее дыхание травы поднялось к горячим ладоням, влажно приникло к ним. И другое движение, неведомое доселе, прошивающее лёгкий воздух, прошло сквозь ладони, напряжённо выгнув пальцы и коснулось самого сердца, наполнив его отрадой. Она перевернулась на спину, касаясь свесившимися руками травы, посмотрела в небо. Слабое теньканье птицы не давало времени застыть, оно толкало его вперёд. На дне безмятежного неба, спаянная с обломком скалы, девочка прикасалась к летучей вечности, дух струящейся внизу воды ласкал её.

Она не спала, но и не думала вовсе. Иногда ей казалось, что вот-вот потеряет сознание, и тогда она испуганно сжималась и как бы просыпалась. Было странно, что где-то есть школы и уроки, и телевизоры… Она подумала, что поток любви, который изливает на неё её мама, и сравниться не может со щедрой неистовой любовью, с которой земля несёт на себе своих детей. И нежно гладила камень, яркую траву… Спохватываясь, снова расслаблялась, растворялась в природе, чувствовала себя её частичкой. И показалось ей, что столетия пронеслись над землей. Что, вернувшись, они не найдут селения, и сады заглохнут, будут торчать укоризненно обломанные сизые стволы. И знакомых лиц — нет, и язык встречающихся людей — непонятен.

На обратном пути старалась идти позади бабки.

Таня обратила внимание, что спина у неё стала непривычно жёсткой, а голову она несёт так высоко, как никогда, что ей даже неудобно от этого. Но главное — лицо, оно наполнилось внутренней силой и значимостью, сохраняя дух природы.

— Под ноги смотри.

Фраза ещё не успела отзвучать, как Таня споткнулась и чуть не упала.

В дом Тане заходить не хотелось, манила тишина сада. Но — возмущенный женский голос разбил её, захлебываясь словами. Жалобы перемежались с ругательствами. Прислушалась. Щёки вспыхнули. «Кто-то у кого-то украл поросёнка». В первые минуты девочка подумала, что в краже обвиняют её бабку, и испугалась: «Но у нас же нет».

Негромко заговорила бабка. Слов не разобрать, Танечка подкралась поближе. Облегчённо вздохнула, поняв, что к бабке пришли, чтобы та нашла поросёнка! «Где ж она им найдёт?! Ошалели, что ли?» Но, к её изумлению, бабка обещалась помочь. Просительница благодарно рассыпалась обещаниями, густо сдобренными руганью в адрес вора.

IV

Вечером Танечка улизнула к Гайке. Они оседлали трясущийся мотоцикл и заметались по слабо освещённым улицам. Когда света не было совсем, Танечке казалось, что они вот-вот сорвутся прямо в чёрную пропасть. Но всё обошлось благополучно. Гайка подвез её к бабкиному дому, она спрыгнула. Кивнув ей, уехал прежде, чем она успела что-нибудь сказать.

Танечка села на бревно, упираясь плечом в штакетник, и заулыбалась, глядя в темноту. Бабка опять так неожиданно возникла, что внучку испугала. Та вскочила, хотела уйти.

— Погоди, полуночница, — остановила её бабка, — посидим.

Помолчали немного.

— Как тебе наши Балыкчи? Нравятся?

— Не знаю… — прошептала внучка.

— Как же ты не знаешь? Наши Балыкчи интересные. Всё — отроги Тянь-Шаня. Красота несказанная, ты же видела. И народ занятный горы приютили. Липкины предки с Украины приехали, еще при Столыпине. Гай — немец. Справа от нас Оранбек живёт, отрекомендовывается: «Я казах-немец». Аккуратист. Напротив — две сестры-татарки. В доме все вышито-расшито, как в картинку заходишь…

Минут через двадцать проширкал мимо них плащ.

-Ты его вчера видела?

-Видела.

-В это же время шёл?

-Не знаю… Вечером. И ещё раньше с велосипедом с корзинкой.

-Лапин?!

Тот отозвался незамедлительно и тут же повернул к ним.

-Так ты поросенка ещё не отнёс?

-Ка-какого поросёнка?! — торопливо закричал мужчина, — какого поросёнка? Ты чё?

-Отнеси. Ты меня знаешь.

Он переминался с ноги на ногу. Ни слова ни он, ни бабка. Танечка затаилась.

-Хе-е, — он махнул рукой, — чёрт попутал. Ты ж знаешь…

-Всё знаю.

-Да чтоб я когда… — удаляясь, бормотал он, но не раскаяние было в его голосе, а пришибленность.

-Пойдем спать, — скомандовала бабка.

-А ты как угадала?

-Я и не сомневалась, — усмехнулась бабка, — он первый вор. Осенью сторожем на складе работал, так каждый вечер мешки с картошкой пёр оттуда, велосипед трещал. Ну, и вообще.

Бабка поднялась, заозиралась по сторонам, прислушиваясь. Танечка встала и пошла за бабкой, неслышно проворно ступающей, и взглянула на её ноги, и чуть не рассмеялась над своим давешним первобытным страхом. Белые бабкины носки всунуты были в глубокие калоши, совершенно не видимые в темноте, оттого и казалось, что она по-над землей. «Вот только как умудряется идти неслышно? Ай, хи-и-итрая… Всю деревню задурила. По ночам шастает, всё видит… Травы собирает. Они и без её шепотков помогут…»

Танечка чихнула. Кошка на крыльце сгорбатила спину, нырнула старухе под ноги.

«Я, тоже мне, забоялась. Завтра же — с Липкой, кукурузу косить.»

— Я счас.

Она сбежала с крылечка. Но Липкины окна уже не светились, и она не стала будить её. «Ладно, завтра скажу. По утрам пусть мне в окно стукнет…»

Травы бабка почти не собирала, тем не менее, несколько дней подряд таскала внучку с собой в горы, пока та однажды не сбежала с Липкой на поле.

Работа оказалась совсем не трудной. «Беларусь» тащил косилку, стрекотал транспортёр. В кузове самосвала Липка с Таней держались руками за брезентовый хобот транспортёра, гасящий мощный поток измельчённой кукурузы, и, путаясь ногами, распихивали сочную массу по углам, приминали её, чтобы влезло больше. Иногда водитель нажимал на газ, машина дёргалась, девчонки валились в кукурузу и барахтались, нарочно мешая друг другу встать. Гайка ехал со следующим трактором. Когда они сближались, он махал им, свистел, или же швырял кочерыжками.

Тракторы вереницей катились по кругу, выгрызая ровные широкие полосы. Таня бросила в Гайку зелёной обкромсанной кукурузиной, но та не долетела, а попала в лобовое стекло машины. Гайка засвистел соловьём — разбойником.

Нагрузив с Липкой несколько машин, Таня перебралась к Гайке. Он очень обрадовался и похвалил, что она хорошо освоилась.

— Я в деревню смотаюсь? Ты справишься! Я быстро, а?

И уехал, как только заполнился кузов.

Танечка, повисая на хоботе, ногами расталкивала кукурузное крошево, и ей было очень обидно. Она хотела, чтобы он был при ней всегда, говорил бы только с ней или же просто молчал, и чтоб за руку брал иногда…

Тракторы ходили и ходили по кругу, все сужающемуся, выкосив один участок, принимались кромсать следующий.

Гайка вернулся перед вечером и сказал, нисколько не виновато, что закупался. Танечка тут же, как увидела его, всё ему простила. Когда она смотрела на его худенькое улыбчивое лицо, слышала его беспечный, неизвестно от чего всегда радостный голос — не могла сердиться.

На следующий день Таня работала самостоятельно. Бригадир сказал, что будет писать ей трудодни, и она почувствовала себя настоящей работницей. Усердно расшвыривала, вминала кукурузу и часто смотрела в безмятежное небо. Редкие кучевые облака проплывали над головой, не заслоняя солнца. Шум моторов, ножей, транспортёра — это у самой земли, с краешку, а выше она «слышала» размягчённую ровным светом тишину всего неба.

На ровные поля, ощетинившиеся низко срезанными крепкими стеблями, выгнали колхозное стадо. Конный пастух застыл недвижно у дороги. Чёрные, с белыми лысинами коровы, казалось, не замечали его, подбирали обронённые листья, стебли.

Так кончился один день и наступил второй, и пятый, они были так похожи друг на друга, что Тане казалось: остановилось время. Что все длится и длится один прекрасный летний день, смаргивающий ночи так, что их невозможно заметить.

Когда силосование закончили, Таня вслед за Липкой пошла полоть колхозный огород. Помидоры, не видевшие света из-за жилистой дремучей лебеды были так жалки, что хотя у Тани вызеленились и не отмывались ладони, и ныла спина, она мужественно выдирала сорняки, почти не отставая от подружки.

Они работали до полудня, потом «байдыковали», как говорила Липка. Танечка тащила её «байдыковать» поближе к Гайке.

И где бы Таня ни была, она ощущала присутствие бабки. Та или проплывала в отдалении, прямо неся голову, или же останавливалась совсем близко.

V

Гайка с каждым днём становился всё крученее, в нём бесенята царапались, лезли из его кожи и обижали Таню. И однажды вечером, когда он так же, высадив её у дома, рванул на мотоцикле в темноту, она устало села на бревно. Хотела полюбоваться ночным небом, но почему-то стало совсем невыносимо смотреть на звёзды, и тогда она тихонько заплакала.

Бабка подошла, постояла, ничего не сказала, примостилась рядышком. Молчит, а сама вертится, посидеть спокойно не может. Вкрадчиво, как бы нечаянно, начинает рассказывать, как в старину девушки парней привораживали.

— Так и говорили: «присушила».

— В старину и ведьмы по небу летали, — стараясь не выдать волнения, заинтересованности, говорит Таня. «Чем дразнить, взяла бы, да рассказала».

И бабка тихонько начинает говорить заклинание, и внучка запоминает. Всё не просто, оказывается, повторять нужно трижды три — девять раз, чтобы не ошибиться, при каждом повторе выбрасывать палец из сжатого кулака. И вызвать глаза парня пред свои… О полуночи…

— Ба-абушка, — дрожит Таня, — а можно я… мне попробовать?

Бабка медленно распрямляется. На высоко поднятом лице сжатая улыбка. Она идёт к дому, и Танечка поспешает за ней.

Бабка оборачивается:

— Запомни: ни старшему, ни ровеснику рассказать нельзя. Силы у заклинания не станет.

В сенях бабка останавливается. Она дышит шумно, что-то теснит её грудь.

— Теперь представь перед собой его глаза. Глаза. И бормочи, и пальцы для счёту выбрасывай. Делай, что скажу. Я уйду, как получаться у тебя станет.

Тане пришлось растрепать волосы, помотав головой, чтобы они упали так, как им захотелось.

— Металлического быть не должно на тебе. Вот нож, в правой держи. Как скажу «бей», — сюда, вот, под пятку двери ударишь один раз. А в конце каждого приговора — трижды. И глаза, глаза его представляй, а ножом — это ты его в самое сердце колешь.

— Беру коня… — начала Таня, представив перед своими Гайкины застывшие глаза, -… сажу сына Соломона, беги, руби…

— Бей, — сдавленным одним звуком выдохнула бабка, и Таня присела и ударила неловко в щель лезвием.

— И не давай ему ни спать, ни лежать… — она то «теряла» глаза, то забывала слова, и тогда бабка подсказывала ей.

— Не землю я колю, а сердце я порю раба божьего… — проборматывая имя, Таня скрадывала его.

Она стояла перед затворённой дверью. Иногда у неё мелькала мысль: «Что я делаю? Зачем?» Но она всё повторяла и повторяла заклинание и выбрасывала растопыренные пальцы. А когда распрямила их все и снова сжала в кулак, и начала в шестой раз, вдруг потусторонним осязанием уловила: «Вот как оно должно быть…»

Крупная дрожь забилась в тело до самой глуби. Живыми и покоряющимися стали Гайкины глаза. И стало жарко-жарко и хмельно, и нож был как молния в её руке, а волосы стали антенной. Они улавливали что-то, ведомое только звёздам и земле, вечному и мощному, и она разрасталась через волосы в мироздание, через бревенчатые стены, и дома словно бы не было. В ней нарастал и звучал внутрь её крик, она обезумевала от него.

— Ни спать, ни лежать, ни телом телесовать без рабы божьей Татьяны, — течение несло её, она не противилась, продолжала проговаривать плохо связанные по смыслу слова.

— Всё, теперь молчи. Иди спать, — бабка разжала по одному её пальцы и вынула нож.

Подхваченная за талию жёсткой бабкиной рукой, Таня пошла, шумно дыша, в ней как будто все кости стали легкими…

Уснула мгновенно, едва повалилась на постель. Бабка постояла над ней недолго, прислушиваясь к её выравнивающемуся дыханию и виновато втянув голову в плечи…

Наутро они сбежали из селения. Бабка сказала Тане, что им лучше никого не видеть, пока она колдует. Вот дня через три, ей трёх дней будет достаточно, девять это в сложных случаях, а тут — ерунда! В бабке появилось что-то мальчишеское.

Танечка была такая разбитая, что на бабкины россказни откликалась только слабой улыбкой. Болели все кости. Она быстро выбилась из сил. Они сели на берегу ручья. Бабка накормила Таню морковкой со сметаной, зелёными перьями лука, напоила сладкой, из термоса, медовой водой. Таня уснула и проспала до полудня. Проснулась разнеженной природой, не больной.

VI

Дни прокатывались — только пятки вечеров мелькали. Поначалу она скрывалась даже от всюду проникающей Липки, а на исходе недели не утерпела, вышла посидеть на брёвнах. Таня вжилась в новую роль, чувствовала себя немножко ведуньей, задавалась сама перед собой и хотела, чтобы хоть кто-нибудь об этом догадался.

Гайка тотчас увидел её и побежал к ней.

Она пристально смотрела на него, пока он подбегал. Он бежал, чуть приволакивая ноги, как старичок. У него была узкая грудь, впалая, будто её коленкой придавили. Тонкие и длинные руки болтались — деревянный человечек. А в глазах были радость и собачья преданность.

Таня, вставая, протянула ему руку. Он уцепился за неё, а она, отводя лицо, с удивлением прислушивалась к себе, потому что её сердце было равнодушно. Никогда не вызывал он у неё нежных чувств. Они сами по себе родились и звучали, и отзвучали независимо от него, этого чужого слабого мальчишки. Вместе с удивлением возрастало в ней беспокойство, вспомнилось, как жёстко выпрямляется бабкина спина…

«Не интересен, потому что подчинился? Конечно, весь распластан. А было так нежно и хорошо… Так вот чем заплачено… Эта власть вытравила из меня… Она из меня вырвала…»

Таня выпустила его руку, потому что ладони запотели, и… пошла к дому.

«Выйти из себя, оказывается, легче, чем войти. Выйдешь из себя, потопчешь себя ногами… других заодно. Она жестокая… а я слабая. Слабая? Я не поумнела, это не ум, я в этом даже разобраться не могу. А если я — вдруг теперь всегда всех — насквозь…»

На кухне бабка медленно поднялась ей навстречу.

«Ты… ты…» — хотела и не могла проговорить Таня.

— Моя кровь, — властно сказала бабка и смотрела блестящими глазами. — Это не совсем несчастье… Но и счастье тоже. Ты по первой фразе поймёшь своего человека, свою судьбу… Будет. Увидишь его маленьким, слабым, а тебе будет всё равно. Потому как он часть тебя. Любовь ли это будет? Разве можно свою руку любить — правую или левую — больше? Вдохнешь, как воздух, дышать без него не сможешь…

Таня слушала, не шелохнувшись. О чём-то своём пережитом, не совсем понятном ей говорила эта женщина, не ставшая старой, а — старинной, обладающая властью притягательной и странной. Каза­ось, всё подвластно этим молодым, грустным сейчас глазам, и что ни один человек на свете не сможет подчинить их себе… Бабка замолчала. Таня, опустив голову, вышла из дома, наугад побрела через сад. Непривычно волновалось сердце от новых ощущений. Разум её не хотел — всепроникать.

«Меня победили…»- шёпотом вырвалось у неё. И обида, и разочарование, и горечь… «Не нужно так… Не стану никогда больше!»

Всем существом своим она протестовала и… не могла не дивиться: нечто потрясающее и магическое таилось в ней, во что стоило вслушиваться.

Она не заметила, как очутилась возле речушки. Но, услышав её клокотанье, неожиданно для себя оказалась захваченной ночью — её тенями, запахами, звуками.

«Бабка вросла в эту землю», — Таня вытянула руки, ладонями вниз, перед собой и сосредоточилась по бабкиному, пытаясь уловить токи, исходящие от полуночной земли. Притяжение, зов ли? — она почувствовала влажную мощную силу, ту, что пробуждает брошенное в почву зерно, проращивая, вытягивая нерв жизни.

— Лю-бовь… — с разными интонациями несколько раз произнесла она. — Как странно всё это…

Таня вздохнула глубоко-глубоко и пошла по над речушкой, и заметила, что поступь её особенно легка, и тотчас же поняла: чтобы не тревожить ночь, она идёт бесшумно.

фото

Река Кок-су.

Тянь-Шань.

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Аэробус взлетит на рассвете.

Пассажиров, зарегистрировавших билеты, становится всё больше, толпа ощутимо тяжелеет. Таня старательно не смотрит на неё, читает надписи на пёстрых авиационных контейнерах. Читает, но думает о том, что вот сейчас эти люди, томящиеся вместе с ней на краешке лётного поля, накрепко повязаны судьбою. И что жизнь каждого из них могла бы ранее пересечься с её жизнью и что-нибудь изменить в ней. И что у неё и так было как бы несколько жизней — из-за острых перемен. Одна — до внезапной смерти отца, до того, когда она поднимала и не могла поднять, «собрать» его безвольное тело, а потом так и не смогла распрямиться, всё чувствовали руки и плечи каменную тяжесть, ныли… Воздуха не стало — толчёное тусклое стекло, в котором передвигались какие-то люди и звуки. И задавленный протест: «зачем они его уносят, это моё…» Звеняще-глухая пропасть, в которую она падала целый год, это тоже была жизнь. Как отец нёс на себе глубокие меты войны, так и ей теперь — навсегда… Огонь вспыхнул под веками. «О нём…» Таня подошла поближе к авиаконтейнеру, закрыла глаза. Чувствовала, что сейчас начнёт давиться слезами, и старалась сдержаться, и рвала на сумочке замочек, доставала платок. Щипала кожу на руке, где нежнее, переключаясь на физическую боль, и скомкала своё горе, раз уж нельзя было спрятаться с ним в авиаконтейнер.

Фото

Ворота Тамерлана

увеличить до конца страницы

Тревожного предчувствия не было. Для Тани мучительно — отрываться от земли на десять тысяч метров. Она попыталась думать о том, что приятно будет лететь в длящемся рассвете и сэкономить три часа жизни…

«Опять — полёт! Но чем же отвлечься? Лучше… Как же я забыла?!» Таня достала из сумочки письмо, «привет из прежней жаркой жизни». Она получила его в день отъезда и успела прочесть только раз.

«Здравствуй, дорогая Татьяна! Пишу тебе я, я, Сайёра. В данный момент я в Туркмении. Такая уж наша доля цыганская. То есть, извини, я ошиблась, не доля, а работа. Работа «романтика», как ты всегда говоришь.

Да, романтики хоть отбавляй. Целыми днями разъезжаем на ГАЗ-66 по пустыне, площадь которой 140 тысяч га. Катаешься до одурения, как ступишь на землю, требуется время, чтобы почувс­твовать, что ты действительно живой человек. Пустыня здесь сильно бугристая.

Или же целый день ходишь — идёшь, идёшь, не видно конца и края. В такие дни приходится проходить по 25 километров с прорубкой, промером и таксацией».

Татьяна вспомнила еще и 40-градусную жару при этом,- адский труд.

«Глушь, темень. Люди здесь живут, только чтоб день прошёл. День, который для другого человека может перевернуть всю его жизнь. Живут очень убого. У каждого в семье по десятку детей. Дети не знают по-настоящему, что такое значит игрушки-матрёшки, встаньки-ваньки. Люди лодыри, они целыми днями могут ничего не делать, сидеть и просто сидеть. Ох, как мне их жалко, жалко как людей. Им бы взглянуть на цивилизацию…»

Таня улыбнулась, вспомнила горячность Сайёры, словно услышала её мелодичный голос, увидела вдумчивые глаза .

«Несмотря на это, у жизни есть и свои прелести. На границе с Узбекистаном находится прекрасное озеро. Несколько раз мы ездили туда. Ловили рыбу — удили. Закоптить рыбу не удалось, но навялили много белого омуля и сомов.

Как и предназначено природой, по этим просторам гуляют двугорбые верблюды. Если они стадами проходят мимо наших палаток, то ребята с дикими воплями, криками бросаются за ними, с топорами в руках, представляя себя в первобытном обществе. Вот так и живём, огорчаясь и радуясь жизни».

Татьяна могла перечитывать письма Сайёры бесконечно, возвращаясь в ею же самой отброшенный мир. Яркие воспоминания заслоняют действительность. Но цивилизация въедливо подступает, лётное поле, такое близкое, дышит в затылок. Снова смятение, страх перед полётом. «Да что же это?! Никаких нервов не хватит! Лучше про секс. Это лучше всего отвлекает». Мысленно возвращается в свою квартиру.

«Я только что лежала в постели с любимым. Сейчас он спит. Я знаю. И проснётся не скоро. А я этой ночью вовсе не уснула. Он пришёл с работы часов в десять вечера, усталый, сел за письменный стол, сцепив грязные руки. От него пахло степью, солнцем, чуточку бензином. Я тоже устала, день был суматошный, предотъездный.

Я обнимала его, а сердце моё молчало. Моя душа не помирилась с любимым, и я сердилась за это на неё. А он говорил, что он потный, а я говорила, что мне нравится, как он пахнет, мне нравится, и это была правда. Я не отпускала его в ванную, говорила, что просто хочу обнять его и дышать им, но он всё же пошёл мыться. Я ждала и досадовала, что он так долго моется, мне было жаль времени, какое он тратил на ванну. И чтобы не сердиться, я начала представлять, как приеду в лесотехнический институт, вспомнила девочек из деканата заочного обучения, своих однокурсников лесоводов, от которых отстала за мой страшный год. И словно запах зелени Мытищ коснулся меня, стало спокойнее…»

Таня закрывает глаза, чтобы не волновали самолеты, старается представить, что она просто ждёт трамвай… Но рёв моторов мешает ей.

«Принято думать, что секс — это всегда приятно. Он был моим самым любимым, он желал и ласкал меня, а я думала о том, какой скверный — для меня самой — у меня характер. Что путь к моему телу лежит через моё сердце. Когда сердце молчит, и тело совсем немое. Оно онемело за этот век из полутора месяцев, когда я не открывала ему дверь.

«Ты приезжай скорей. Мне без тебя будет очень плохо,- сказал он. «Да-а?»- я покивала укоризненно. Нет, об этом лучше не думать. Полтора месяца я твердила: «Мне плохо. Плохо-плохо-плохо. Так, наверное, чувствует себя джузгун, когда широкий ветер пустыни выметает песчинки из-под его корней, выметает… клонится джузгун…»

Толпа покачнулась. Таня открыла глаза. Приглашают на посадку. У трапа аэробуса нервозность, все стремятся поскорее ступить на узкие ступеньки. Таня стала в стороне, лицом к толпе, и смотрит, как она суетится. «Эти люди тоже с кем-то попрощались. А некоторых встретят и в аэропорту прибытия, во Внуково. Если будет кого встречать…»

II

Кресло попалось у иллюминатора, перед левым крылом. В салоне просторно, нарядно. Стюардессы помогают пассажирам рассаживаться. «Эта махина сейчас будет взлетать. Тонны пассажиров, топлива в крыльях тонны…» Стюардесса неподалеку остановилась — картинка. Белокурые волосы высоко взбиты, пилоточка, белые перчатки, накрашена, начальственна.

Таня смотрит на неё и ненадолго успокаивается.

«Они на работе. Гораздо чаще меня летают. Летают и летают. Другое дело, что их не обессиливает небо. Опять эти мои фантазии… Но ведь как только самолёт взлетит, я стану слаба. Единственное спасение — в сон, как в самогипноз.

Вот сейчас серебристой лентой себя обмотаю, стану как кокон. Мысленно вытаскиваю из-под ног широкое мягкое полотно, вытаскиваю и начинаю забинтовываться им, не касаясь тканью кожи. Затылок прижимаю к креслу, закрываю глаза. Обволакиваю себя покоем. Пытаюсь стать невесомой… невесомой… но у меня не получается. Это редко получается. А в общем-то, я за всю свою жизнь не была столько раз невесомой, как за пару месяцев прошлого лета…»

Таня чуть улыбается. Она не вспоминает о том, что прошлым летом, как птица Феникс, возрождалась из пепла. Выжила только потому, что сил убить себя у неё не было — вообще думать не могла ни о чём, а молодое тело было здоровым, и сердце по привычке билось. Ей казалось, что больше всего она не может смириться с внезапностью.

Ведь отец умер внезапно, лёг спать и не проснулся, и смутные месяцы она ходила и задевала углы и стулья, и что-то кому-то отвечала, не соображая.

«Я сейчас представлю встречу с любимым. Я сама перевоплощусь в эту Встречу. Ярко-ярко, чтобы забыть самолёт. Вспомню самое сильное, чтобы не слышать шум моторов. А я помню многое. Странно… Ведь мы с ним всегда теряли головы… Обычно…»

Прошлым летом, обычно когда лунные лучи пробивались через листву деревьев, слабые световые пятна повисали в комнате, делая всё призрачным, зыбким…

В лунные волны Она окунала пальцы и самыми кончиками пробегала по его коже, чуть прикасаясь к ней.

Он, откликаясь, зарывался лицом в её волосы, и, как Он говорил, все его любимые запахи обрушивались на него: воскресали полузабытые таёжные травы, и запах белой женщины, кормившей его во младенчестве, и запах свежего белья с мороза — и всё кружило голову.

Таня защёлкнула привязной ремень, пальцами сжала холодную пряжку. «Я хорошо представляю его той поры. Я помню всё, что он нёс в себе тогда. Обрывки фраз, интонации голоса… Мне легко будет перевоплотиться в него. Сейчас я его сыграю…»

«Её волосы были необычно тонкими и лёгкими. Она гладила меня ладонями, а волосы струились под ними, рассыпались, она снова собирала их, они чудесно впитывали все мои дневные неурядицы, тревоги.

— Это такой массаж, через волосы,- смеялась она,- чтобы ты стал лёгким-лёгким. Единственный в мире массаж.

Я закрывал глаза и погружался в благодать.

— Всё уходит… — негромко бормотала, — уходит… Я тебя обметаю… Сметаю с тебя все… — голос ёе был сомнамбулически ровен.- И неба нет… и земли нет… всё тяжёлое уходит…»

Я приоткрыл глаза. Волосы свои она перебросила все на левую сторону и медленно водила ими по мне, самыми кончиками, по лицу, по груди, по животу вниз, сверху вниз… Лицо её было отрешённым.

Один лунный луч падал на её волосы, и они показались мне продолжением лунного луча.

От кончиков её волос в меня входили токи, такие же ощутимые, как сами волосы, прошивали меня, теребили все клетки, я стал невесомым. Медленно опускался в лёгкую реку и не мог достичь дна, пребывал в какой-то странной взвеси, не дающей ни подняться, ни опуститься.

Глаза мои закрылись сами собою, но иногда я усилием приоткрывал их и не осознавал до конца волшебного видения: дева распростёрлась в лунном луче, как на волне, наэлектризованные волосы её пушисто разлетались в пространстве, покалывали меня слабо мерцающими искорками, заряжали неведомой энергией.

«Ведьма косматая», — сказал я ей, когда очнулся, и испугался. Мой голос был согретым и мягким, но я всё же испугался, что она обиделась, когда, чуть качнувшись, проронила: «Ведьма — от ‘ведать’. Отведай». «Нет, мне нравится, что ты ведьма, это хорошо», — торопливо проговорил я. «Я — фея», — чуть улыбнулась она. И, помолчав, добавила: «Это нирвана, наверное, это потому, что мы с тобой половинки. Замыкаемся и образуем сферу. И очищаемся в ней, обновляемся. Прости, что я раньше тебя не нашла. Думала, тебя нет, что так быть не может. Знала, что когда-то разделённые на половинки люди ищут друг друга, но находят так редко… И не искала…»

Она закрыла глаза ладонью.

«Знаешь, это мне отец тебя подарил, — её голос зазвенел от слёз, — с тобой встретились — как раз год исполнился, как он… Пока он был жив, я никого не любила, я любила только его».

Я машинально стал говорить утешающие слова, но её шёпот быстрый, отчаянный: «Мёртвое лицо его перед глазами всегда», — и все мои слова скукожились.

Она усмехнулась и шёпотом, уже спокойнее, печальнее: «Его жизнь — зеркальное отражение его философии. Такое редкое единство — слов, действий — возвышенное и всё принимающее. Понимающее… И знаешь, мне совсем не нужно было разговаривать с ним. Посмотрим друг на друга, и уже всё ясно. И с тобой у меня так. Ты на него похож. Удивительно, что у нас линии на руках одинаковые, и макушки, три макушки. Макушка моя любимая… Ты мне и отец, и ребёнок, и любимый, ты моя половиночка…»

«Ты действительно моя женщина, — задумчиво констатирую я. — Ты почему меня не нашла — ну, хотя бы два года назад? Как всё было бы хорошо! Мы тогда только что начали ваш проспект застраивать. Котлованы, нулевой цикл… Не могла подойти? Поинтересоваться? Что это вы здесь построите? Кто ваш прораб? Ты же мимо проходила! Ох, как мы тогда пахали… Сдаточные месяцы вспомнить… О-ох…»

Как-то в начале наших встреч (это была первая её ласка) она зубами стала перебирать пальцы на моей руке, покусывая и тут же целуя, и сказала: «Какая приятная рука, какая рабочая рука», и я не удержался, поблагодарил её, кажется, сказал, как мало ласки перепадает человеку, и единственное, чего мне будет жаль, если умру — это моих рук, столько работы они сделали.

«Я могла и не заметить тебя. Тогда был жив отец. Пока он был жив, я любила его. А ты радуйся, что вообще встретились».

Когда Таня после похорон через год вернулась к работе, она не смогла жить, как прежде. В ней не было радости от жизни. Не могла танцевать, петь, и читать, и смотреть телевизор. Отец, вырванный из жизни, наверное, тоже мучился этой внезапностью, и его неутолимая тоска по белому свету жила и жила в её сердце, обозначившимся болезненно. Поэтому она удивлялась, что нашёлся человек, отключающий иногда её боль, смягчающий…

«Её необычные искренние ласки подчиняли меня. Отдавался ей я, был медлителен и непонятен сам себе, жил в каком-то странном измерении, в котором она заколдовывала время, превращая часы в минуты. Я каждый раз вздрагивал, когда смотрел на циферблат.

Она приговаривала: «Какой ты нежный»,- и я становился нежным. «Какой ты ласковый», — и я зацеловывал её всю. «Какой ты слад­кий», — и я чувствовал себя желанным, сильным.

Я приходил усталым и нервным, уходил лёгким и просветлённым.

III

Аэробус взлетел легко и сразу как бы сбавил скорость. Странное дело, в полёте Таня совершенно бесстрастно вспоминала любовь. Даже интимную близость сейчас анатомировала спокойно.

Она давно поняла, что Нирвана-торжествующая для него — отклик на её пульсацию. А для неё это сумма плюсиков, из которых ей трудно выделить что-либо главное. Это вся её прошлая жизнь. В которой она научилась и отрешаться, и сосредоточиваться. Так получилось, что — до самозабвения — впервые сосредоточилась на противоположностях, поочередно: на смерти, на любви.

Когда Таня, похоронив отца, забросила всё — и работу, и мужа, с которым прожила несколько лет, она всё укоряла себя, что непоправимости в случившемся не было. Просто все забыли, что есть смерть, не представляли, что и их она может коснуться. По ротозейству не ждали, ничегошеньки не делали, чтобы отдалить, предотвратить её.

— Если бы можно было — всю мою оставшуюся жизнь — напополам с отцом. Сейчас — если бы кровь моя ему помогла — руку из окна в полночь высовывала бы — прокусывай жилу, пей. Если бы хоть что-то было возможно…

В развёрстую пасть декабря,

В воронку из мрака и вихря,

Прощальным приветом горя,

Впадают безумные листья,

Горячечность взглядов и слов,

Сердец отзвучавшие крики…

Две молнии: Смерть и Любовь

Дрожащими высветят лики.

За встречами — крик разлук.

Летит кренящийся «скорый»…

Сердце живое рвут

Протуберанцы скорби.

Тогда я сошла с ума, только иголочка разума бодрствовала, разбудила… Через год, замученная смертью — в любовь я, переплетая её со страданием, переплетая и всё же отдаляясь от него, и забывая совсем, когда… когда весь мир куда-то забывался, и вся прежняя жизнь казалась только долгим лёгким бегом к этому мгновению… мгновениям, к взмаху ресниц, в котором промелькивало пять часов. В котором мы забывали слова, переставали слышать музыку, переставали ощущать себя.

Шёпотом он говорил, что уже поздно, что ему пора идти. «Оставайся»,- неизменно говорила она. Но он шёл в ванную, купался, а когда возвращался за одеждой, она говорила, на коленях становясь на краю дивана: «Иди ко мне. Я попрощаюсь с тобой». Он покорно подходил.

«Я обнимала его и целовала губы, чуть касаясь их, электрические разряды сыпались колко, обмётывая кожу, прошивая её длящимися ломающимися майскими молниями. Вспыхивали волосы, каждый кончик их я ощущала — как дерево свои цветущие ветви.

Я склонялась к его груди, вдыхая, собирала капельки пресной воды с кожи, и не могла надышаться.

Расцеловывала-зацеловывала, удивляясь: это возвращалось ко мне так, словно я сама себя целовала. Иногда тело может становиться скрипкой, на которой играет любовь. Но я — сама становилась звуком, до кончиков волос пульсирующей страстью, озвучивая всё окружающее. И он устремлялся в поток, в этот звук.

— Ты к сердцу прикасаешься… прямо к сердцу…

— Я весь сплошная рана…

— Нас из одного яблочка… до миллиметра вырезали…

— Ло-но… Я только с тобой понял… Умирать буду — ты перед глазами как гвоздик…

Краешком сознания я прислушивалась к телу своему, как к чужому, что творилось с ним. Ключик поворачивался, машинально отсекал всё, связанное со смертью. Жизнь ликовала. Жизнь побеждала и мелочное, и трагическое, она и нас самих побеждала, властвовала в нас. Торжествовали её законы. Иголочка бодрствующая, анализирующая, становилась совсем тонкой, но всё же количественные изменения нанизывала, отмечала. Мышцы то расслаблялись, так, что плоть увлекалась за плотью, не отпуская, гася движение движением, или же самое донышко, сжимаясь, как губами целовало его, и тогда под моими ласкающими руками его кожа вскипала пупырышками…

И так же, как я — не была такой ни с кем, я и его приучила — к несвойственной ему медлительности. Чувствовать не движение, но прикосновение, изгибы, ямочки, острия противоположностей. Не движение, но н а п р я ж е н и е любви.

Он слушал меня, и уже через меня — себя. И то наслаждение, которое он слышал во мне, возвращалось к нему усиленное. Невнятные слова, от которых обрывалось сердце, пересыхали губы… И всегда так осторожно он, увлажняя, языком разделит мои прикипевшие к зубам губы, и всё же всегда я тихо вскрикивала от боли…

Ещё совсем недавно я жила в горе, как в зимней спячке. Сутками сидела или лежала, укутавшись во что-нибудь. Вялая кровь не грела, руки и ноги были ледяными и мешали мне, раздражали.

А сейчас всё вырывалось из оцепенения. Отрицало связанное со смертью. Наперекор мне — взбунтовалось. Это было как разминка — перед жизнью.

Неторопливый лёгкий бег заряжает кровь спортсмена эндорфином. Попросту — восторгом. И если бы кто задался целью объяснить состояние любви языком физических и химических формул, думаю, ему удалось бы это. Лишь т а й н ы он не смог бы передать, в о л ш е б с т в а прикосновений, взглядов, закодированной в крови самозабвенной песни. Т а й н а неуловимо и неотвратимо пробуждала в моём теле жажду бодрой жизни, вливала в меня силу для этой жизни».

IV

На кухню Таня поднялась рывком. Деревянной, хохломской росписи ложкой она наливала на ворчащую сковородку оладьи, прислушиваясь к шумящей в ванной воде, и поймала себя — на улыбке. Перевернула зарумянившиеся пахучие оладьи и, потрясённо улыбаясь, села на табурет.

Всю свою жизнь не любила кухню, всё, что с ней связано, и — жарить оладьи на улыбке…

Небывало. Мужу своему говорила «я устала» и ложилась с книжкой перед телевизором. Любимому говорит: «Ты устал, поспи…» — и бежит на рынок, чтобы купить свежих фруктов, и тяжести не чует.

— Приплыл на запах.

Таня оглянулась. В капельках воды, перевязанный по поясу полотенцем, любимый стоял на пороге и улыбался. Она обняла его за голые ноги и посмотрела, подняв голову, в его ясное лицо.

— Ты мой ребёнок… Только я хочу, наоборот, взять тебя к себе, раздвинуть ребра и взять, всего…

«Ты похож на отца, — думаю я, — ведь такими же ногами, раненый, шёл он в колонне пленных и упал в кювет, обессиленный, и немец не пристрелил его, наверное, потому, что конвоиры тоже устали — тащить пленных, устали от работы войны».

Они ели тающие во рту оладьи, макая их в мёд, и прихлебывали горячий зелёный чай, и нечего на свете не было вкуснее этой простой еды.

— Ты устал?

— Ты меня воскрешаешь.

— А ты меня, — и подумала: «Из смерти».

«Что перерождало меня? Нас? Гармония наших отношений? Общность душ? Тяга всё делать прекрасным? Человек всё может сделать прекрасным. В любви почерпнёт и умиротворение, и возрождающую силу…»

На работе — в конце квартала — отвечая кому-то из сотрудников, она сбилась на середине фразы. Поразило звучание её голоса — мягкое, певучее, таким голосом никогда не читали таксационные карточки. И до этого отмечала, что её глаза утратили вопрошающую остроту и строгость, а словно бы заглянули вовнутрь души и залюбовались ею, свернувшейся в нежный и ласковый клубочек. Перед ней лежал затёртый «Полевой справочник лесоустроителя». Глядя на него, вспомнила склоны адыров у Нуратинского хребта, сильно изрезанные сухими саями, километры и километры пути, и пешком, и в машине с флягой воды в кузове, из которой даже жалко зачерпнуть пиалушкой, чтобы смыть соль с лица. И показалось, что это никогда не было ей тягостно, что и в будущем примет всё — с улыбкой.

Таня не долго удивлялась тому, что её любящее и любимое тело изменяло её. Восприняла всё как должное. Не печалило и то, что ей уже за тридцать. «Жизнь не по молодости, а смерть не по старости. Я никогда старше тебя выглядеть не буду. Что тебе мой возраст? Но если хочешь — мы ровесники. Ты только чуть раньше появился, чтобы когда я пришла, ты уже был.»

Все свои тридцать лет, оказывается, жила в «прохладе», не предполагала, что такое самозабвение, такое самосожжение возможно при смерти, при любви.

Фото

купол, два человека

увеличить на полстраницы

V

Таня посмотрела в иллюминатор. Мотор, который висел у конца крыла, почему-то раскачивался. Крыло дрожало, вибрировало, домики под ним были близки и странно неподвижны. Огромный аэробус с трудом продирался в воздухе, казалось, что он завис над строениями города.

Неужели до сих пор нельзя придумать лучше? — откинулась Таня в кресло. — Магнитолёт, например, в трубе, под землёю…» Она не выносила высоты. А земля всё отдалялась, всё сильнее тоска сжимала сердце. Таня поймала себя на мысли, что это продолжение мартовского смятенного состояния.

Начало марта было волшебным. Восьмое марта они перенесли на девятое. Таня ждала любимого с утра, ждала, а его всё не было. Чувствовала, что он рвётся к ней, и в беспокойстве ходила по комнате. То включала магнитофон, то выключала, то ложилась на диван, то снова ходила. Но его всё не было.

Ожидание утомило её, она выключила музыку, потому что не могла одна слушать то, что они слушали вдвоём. Легла ничком на диван, чтобы не видеть бьющего в окно света.

Короткий звонок — только ему удавалось так тончайше прикасаться к кнопке — и она взвилась в воздух, нажала клавишу магнитофона и в музыке, в радости распахнула дверь.

— Еле вырвался, — сказал он и рассмеялся.

— Мой сильный мальчишка, — сказала она.

— Моя любимая женщина, — сказал он.

— Я хочу с тобой танцевать. Мы так мало танцевали с тобой.

— У нас ещё всё впереди.

— У меня нет ничего впереди. И позади — ничего. У меня только «сейчас». Тебе нравится так? А так? Ну, как же всё нравится? И так тоже? Ну, — шутила она, — ты, наверное, меня любишь, раз тебе всё нравится. Я тебя? Не знаю… То есть я знаю, что такое любовь, у меня это бывало,- засмеялась, — но это не обозначить словами. Просто мы вместе звучим совсем иначе, нежели по отдельности. Что с тобой, любимый?

— Нервы, наверное… Еле вырвался. Я телефон дома обрезал, одну жилку, чтобы она меня не искала. Я дежурному позвонил, чтобы меня — якобы на работу вызвали. Приятель дежурит. Работа святое дело. Ну, отпустила.

Таня фыркает и смотрит на стену. Она ненавидит ложь, и то, что ложь так близко касается их, беспокоит её.

— Зачем раньше меня не нашла? — упрекает он. — Где ты была два года назад? Почему мне не встречалась?

— Благодари судьбу, что вообще встретились. Тысячи людей всё отдали бы, чтобы свою половинку найти.

— Два года назад всё было бы просто. Не было бы этой подруги.

— Раз на миллион такое бывает, а ты…

— Ну, потерпи, до осени. Пусть ребёнок подрастёт, я хоть говорить его поучу.

— Говорил «потерпи до весны».

— Он всё время болеет. Такой слабый. Бедный ребёнок. Мучается из-за нас.

— Вам мстит бутылка вина из холодильника. Как это ты — и пил? Не представляю.

— С ней как-то не обходилось. Характер такой… Ласковая моя… Ты не представляешь, что ты для меня делаешь…

— Половинка моя горько-солёная…

VI

Он вошёл с улицы, она впервые увидела его в вестибюле министерства, во время обеденного перерыва; лицо его покраснело от жары и блестело, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Она взволновалась, как только взглянула на него, и улыбнулась как во сне, не ему, а чуть в сторону, улыбнулась его появлению. И тут блеск обручального кольца сверкнул ей в глаза. Она усмехнулась, и утратила интерес к его владельцу. Через несколько минут он вышел.

Позже он сказал ей: «Я тебя сразу заметил. И подумал: эти министерские не про нас…»

Они так и не расстались. С первого взгляда он тронул её сердце. Провожая его в первое утро, Таня знала, что он у неё есть, что она будет его любить и будет им любима.

Позже он сказал ей: «Я тебя вначале пожалел, что ты такая…»

«Я пожалел, что она такая не откликающаяся, зажатая. В ней не было ничего из того, что привлекало меня в женщинах: ни улыбчивости, ни пышных округлостей. И тем не менее, притягивала… Мы «зацепились» языками, я не мог с ней наговориться… Была она загорелая, не по-женски спортивная, сильная. Моя очаровательная жена уехала к матери и не возвращалась. Очередная ссора, разговор о разводе… Я его не хотел из-за ребёнка. Таня потихоньку «привыкала» ко мне, как говорила, и я от этого только выигрывал.

Она, я чувствовал, не раскрывалась до конца, но и того, что я узнал, было достаточно, чтобы чувствовать себя… нет, не счастливым, чувствовать себя каким-то другим человеком. Она пробуждала во мне… меня. Но меня лучшего. Как ни странно, дразнила меня быть таким, каким я быть не осмеливался. Была как цыганская песня: зовущая, ранящая непознанным.

… Неделю мы не виделись. Я пришёл к ней в субботу.

«Где пропадал? Так долго? Что тебе в четверг снилось? Ты думал обо мне? Да? Ты только по ночам не думай обо мне, а то я уснуть не могу. В четверг всю ночь — искрутилась. Слышу все машины, все голоса, все шаги…» — безостановочно говорила и обнимала меня.

«Так это ты мне спать не дала? Я уснул спокойно, потом проснулся, а я в степи был, глаз не сомкнул всю ночь».

Потом мы попили чай, и я ей сказал: «Она приехала. Весёлая, довольная. Хочет жить».

Таня молчала.

«Мы не будем с тобой больше встречаться».

Таня живо спросила:

— И меньше тоже?

Я быстро проговорил, чувствуя, что заливаюсь краской:

— Просто я не могу обманывать. Раз она ко мне со всей душой. И ребёнок… Такой большой стал… Я не могу.

Таня была совершенно спокойна. Без-раз-лична. Мне стало даже чуточку обидно. Чтобы разрушить тягостное молчание, я продолжил:

— Очевидно, мать её отчитала. Живи, говорит, раз вышла. Там уже одна сидит с ребёнком, младшая. И эта приехала…

— Не будем, так не будем.

И ни упрёка в глазах, ни грусти».

«Не к чему мне было печалиться. И не потому, что я уже «завоевала» его. По нескольким его фразам я «вычислила» характер его очаровательной жены и знала, что он с ней не уживётся. И что она его не любит. И что недели через две он ко мне придёт».

Таня ошиблась. Он пришёл через три дня. По лицу белому — красные нервные пятна. Он заходил по комнате, закружил…

«Я поняла, что он сам не остановится. Крепко его обняла, пальцами массировала кожу на спине. «Сейчас всё пройдёт… Это успокаивает»,- приговаривала я.

Но успокоился он не скоро, потому что я восприняла его потрясение и сердилась на ту женщину, которая его взвинтила. Мне было больно за него. Но я всё же собралась, успокоилась и стала передавать ему свой покой. Я дышала покоем: «Всё хорошо… Ты отмякни… Вот видишь, всё хорошо…»

Его дыхание выравнивалось, ему захотелось выговориться, но я не дала ему: «Не думай… всё ушло… всё в песок…» И он откликнулся на мои слова, включился в мой ночной покой. Вот тогда впервые я стала весёлой и сильной — настоящей чаровницей.

И словно сам по себе вокруг нас замкнулся очарованный мир».

В воскресенье вечером он тусклым голосом сказал Тане:

— Пойду я. Что же делать? Буду терпеть. Пусть хоть ребёнок подрастёт.

Таня покивала.

— Все равно ты с ней жить не будешь. Не судьба. Но иди. Скажи ей, что ты её любишь. Что лучше её на свете нет. И не ругайся. Пусть себе базарит, а ты молчи.

Утлый семейный кораблик сотрясали бури, а та, что должна была хранить семейный очаг, лишь раскачивала палубу. Таня давно поняла, что «подруга», так они её между собой называли, с какою-то странной болезненной сладостью взращивает ссоры, с визгом, с криками и битьём посуды, с последующими бурными любвеобильными примирениями или молчаливой депрессией. А он? Говорит: «Сделай, что хочешь, только вырви меня оттуда», а не уходит.

«Я — когда с женой — жену люблю. Она в настроении расцветает вся… А Таню не бросишь… Я с ней не расстанусь.

Заботы просто разрывают мозг, занозы железные. Мне несколько часов с ней лекарство. Уходя, причесываясь, в зеркало посмотрюсь — глаза блестят. Человеком себя чувствую, не замотанной лошадью. Дома, как с первого семейного дня начались претензии, так и не прекращаются…»

После крупных ссор, когда он приходил белый и взвинченный, Таня ожесточалась на подругу и радовалась, что никогда её не видела. Зло она убивала в себе в самом зародыше, боясь «вспыхнуть». «Вспышка» была ударом молнии для обидевшего её человека. Это, наверное, было в ней от бабки.

VII

Пластмассовый подносик с обедом, как на скатерти-самобранке, возник перед ней. Она протёрла пальцы мятно пахнущей салфеткой. «Раньше еды больше подавали. Наесться можно было…»

Аэробус летел среди кучевых облаков. Огромными сугробами мокрого снега, плывущего в полной весенней воде, казались они Тане. Они были залиты ярким ликующим солнцем, но она ощутила холод, идущий от них, и затемнила иллюминатор.

«Когда после развода он перешёл жить ко мне, я почему-то не помню своей реакции. Может быть, обрадовалась. Не помню. Но когда недели через две, вечером, он пошёл проведать ребёнка, и, вернувшись, около полуночи сказал мне, что снова уходит туда, — помню, было ощущение что вот-вот сердце лопнет. Я ведь не просила его приходить… «Ты же нам обеим сердце рвёшь», — говорю. И когда он снова позвонил в мою дверь, я не открыла её. Неделю… месяц… полтора…

Пока он не сказал:

— Я напился. Вот. Если не откроешь, вломлюсь. Я всё понял. Чтобы он — пил, я не могла. Я открыла. Как-то болезненно, долго мы с ним это переживали, якобы пережили… Но он в моём сердце убыл, я отстранилась, с этим и улетаю.

Мне было стыдно за него. И непонятно: всей душой её не принимает, упрекает, что она жизнь ему испортила, и жалеет в то же время. «Никто на ней не женится», — говорит.

Всё прояснилась, когда я увидела подругу на остановке троллейбуса. Я стояла метрах в двенадцати. Лицо у неё — такое бывает, когда человек за собой не следит, во сне, например, безразличное, а глаза тусклые, как у больного животного. Да ей же лечиться нужно.

Ребёнок устал, на руки просится, она его не замечает. Он за колени её карябать стал, она его ударила, как отряхнула от себя, он молча затрясся весь, потом заплакал. Свиделись…

Я подождала, пока они сели в троллейбус, и вернулась домой. Я несла её в себе и боялась расплескать…

Я должна бы пожалеть её, потому что одной зарплаты на троих не хватало. Но она не делала ничего, чтобы как-то улучшить положение: ни вязать, ни шить, ни стирать — бельё отсылала в прачечную. Она ненавидела любой труд, как он говорил.

Когда он, чтобы сводить концы с концами, стал строить левый объект и поздно приходил, она не спала, металась по квартире и думала только о том, что там рядом может быть женщина. Она требовала несовместимого: чтобы он и деньги приносил, и был при ней неотлучно и ухаживал за ней.

Когда левая работа обернулась не заработком, а огромным долгом, она стала изводить его. Она ненавидела его, когда он был рядом, но ещё больше ненавидела, когда его рядом не было. Он побил её, она сбежала к матери…

В то время мы и познакомились.

Когда после развода он сказал ей, что у него есть другая женщина, она, выгоняющая его из его же дома, поставила перед собой цель вернуть его.

Таня выглядывает в иллюминатор. Встречный сверкающий самолётик вонзается в облако. Она с восторгом смотрит вслед призраку, мелькнувшему в клочьях тумана. «Воздушная дорога»,- и тут же вспоминает, как недавно погибли люди, разбились при столкновении в воздухе два самолёта, но сосредоточивается не на этом. «Как хорошо, что я увидела его. Как это я почувствовала? Волшебство. Это редко, наверное, встречный самолёт. Как здорово! Значит, я и без земли не всегда беспомощна? — тут же добавляет, — И на земле не всегда сильна».

Поначалу я её, действительно, только перебороть хотела. Возвращаясь домой, настолько всю её «несла», что сама в неё как бы перевоплотилась. И возомнила, что смогу с неё ненависть ко всему белому свету снять, успокоить её «середку».

Дома на высокие подушки легла, «держу» её глаза перед собой и пытаюсь размягчить, а она у меня не размягчается, а расчленяется по кускам, и депрессия её меня душить начинает. Чувствую, не её возвышаю, а сама на её уровень скатываюсь.

Может, если бы с психикой у неё было всё в порядке, мне и удалось что-нибудь. А может, и не могло быть иначе, ведь я же её суть из неё удалить хотела. Пожалуй, с таким же успехом я могла пытаться на расстоянии её чёрные волосы обесцветить.

Время к полуночи, спать надо бы, уснуть не могу. И тогда я — в их квартиру. «Увидела» телевизор, диван, ищу её, а найти не могу. Переиграла: поднялась, как все люди, по лестнице, вошла в коридорчик… нет её. Прошла мимо дивана… нет… она на полу, на матрасе лежит. Господи, это же я на своей стене написала: «Мир ловил меня, но не поймал», а что же делаю, сама в него ловлюсь! Пощечину ей отвешиваю!

Я её по лицу била, не знаю, зачем я это делала. В жизни ни к кому не прикоснулась, а здесь, надо же, и без интереса, а как базарная баба по привычке, как работу делаю.

Но в жар меня всё-таки бросило. Когда он грустно так, чувствую, жалеет её, сказал: «Она сегодня ночью плакала. Чувствует, наверное, что я… что мы… Нервничала, да еще зубы заболели… Пришла ко мне, мне что-то жалко её стало…»

— Конечно. Ведь у вас только дневная несовместимость характера. В твоём возрасте на постели семью строить…

— Я её все-таки любил. У неё тоже достоинства есть.

— Какие?

Молчит.

— Пока невыясненные, — отвечаю.

Молчит.

«Что сказать?» У меня в жизни так не было. Ох уж эти бабы. Я человек свободный. А у них вечные бабские претензии. Все требуют, требуют…»

Просят пристегнуть ремни. Таня делает это машинально, ощущая, как, снижая скорость, грузнеет тяжёлое тело аэробуса. Взглядывает на шоссе, секундочку смотрит на бегущие разноцветные машины и тут же вжимается в кресло.

Она хотела бы потерять сознание, пока аэробус снижается. Невыносимо смотреть на приближающуюся землю. Если бы можно было, лучше катапультировалась бы вместе с креслом.

Только когда шасси касаются лётного поля, и мягкое торможение становится ощутимым, останавливающим крылатую махину, Таня веселеет. Теперь ей хочется ринуться к трапу, обгоняя всех, спрыгнуть, наконец, на землю.

«Прилетели. Теперь уже всё! В этот раз уже всё!»

К выходу теснятся буднично. В аэробусе, объединившем на несколько часов полёта, топчутся, как в автобусе. Уже нет общности судьбы, уже разъединены, ещё в тесном потоке, но движутся в такие разные стороны…

Рейс окончен.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

День уходит и скрадывает тени. Серый сумрак, съедая цвета, мягко обволакивает комнату.

Зеркало чуть запылено. Но уже угасающий свет от окна, сбоку, самый жёсткий свет, выхватил каждую рябинку на коже, беспощадно углубил морщинки. Татьяна провела пальцем по своей щеке, как по чужой. Усталое лицо.

«Безразличное, поэтому безликое. Вернее, без-личностное. Это страшно — так распорядиться собою, — думала она. — Стали жить-поживать да добра наживать. А сказке конец. Какая сказка — дело до наживания добра дошло».

Татьяна неотрывно смотрела на своё отражение, и в один из моментов физически ощутила, что молодость так же стремительно покидает её, как этот гаснущий с каждой минутой день. Потому что радость из сердца убыла… Потому что ложь — соль на незаживающую рану.

Он перешёл к ней жить сразу же, как только она вернулась из Москвы. Всего за полгода вытаяла эта пустота.

Сеточка в одной руке, сумочка в другой, ноги привычно домой бегут, а голова уже так, при ногах, и глаза — лишь бы не налететь на кого-нибудь. Всё стало как у большинства женщин.

«Понятно, почему на меня в метро не смотрят теперь. Раньше глаза сияли. Прямо выжигали перед собой пространство. И вокруг переставали толкаться, «подтягивали животы».

Только сегодня, когда её в час пик отшибли от двери автобуса спортивные молодые люди, она по-настоящему оценила это. Это был сигнал, это как чирей перед болезнью, предупреждающий, что баланс в организме нарушен. Душевное равновесие нарушено.

«На тебе долги, как псы цепные. Кредиторы взъерошились. Вот мои руки, трудолюбимые, пойдём. Я левую работу нашла.» Она улыбалась, когда говорила ему это. Она улыбалась и когда не выспавшаяся ехала на работу, сжимая в кулаке пальцы, пряча ногти с въевшейся в них краской. До ночи они отделывали строящийся чужой дом, и она не уставала, на удивление и ему, и хозяину, и себе тоже. Её звонкая сердечная сила была неиссякаема. И работу она делала радостной. И когда запоздно, сидя рядышком, летели через весь город в пустом вагоне метро, Татьяна сквозь дрёму поглядывала на своё лицо, которое дрожало напротив её в тёмном окне, на нём было какое-то примитивное, почти животное счастье. Теплело в груди и оттого, что они смотрятся парой, и что в её силах помочь любимому.

Когда покончили они с левой и отоспались, и готовили ужин, попеременно читая «Старосветских помещиков» Гоголя, она тихо неостановимо улыбалась. Спор вышел из-за Белинского, она текстом доказывала, что великий критик был неправ, осуждая стариков, что Гоголь написал про любовь, и он согласился с ней радостно. Понимали они, что теперь всегда так будет — прикосновение к вечному и высокому. И гармония, и взаимообогащение.

II

На следующий вечер, где-то около девяти, её охватило смятение. По нервам мурашки, словно нервы зашевелились, такие мурашки под кожей побежали. Она стала ходить по комнате, паркет взвизгивал под ногами как живой, откликаясь на её неостановимый бег. Лицо затлело жаром.

Он пришёл в полночь. Когда она открыла ему дверь, то спокойно посмотрела на его чуть бледное лицо и спрятала боль, отметив, что он изготовляется агрессивно защищаться.

— Ужинать будешь? — спросила очень тихо.

— Н-нет. Я не хочу, — громким шепотом ответил он, пряча глаза. Она подумала, что и подруга, деревенея, ждала его. Так же слышала его ответ и взрывалась, и ела его, как каракуртиха, обостряя в семье низменные чувства, и только поэтому тихо сказала:

— А я уже сплю, — стала стелить постель, — глаза сами закрываются.

Она ничем не выдавала своего знания. По-прежнему помогала ему, но все чаще прислушивалась к себе, чувствуя, как ложь наполняет её хмурой усталостью, что ком равнодушия тяжелеет, как грязный талый снег, и выедает из её жизни цвета.

В комнате совсем стемнело. И уже не раня, ватно, вплыли в уши кусочки телефонного разговора:

«…хвастается, как хорошо устроилась: не готовит, не стирает, деньги получает, вообще из него — что хочет…»

Звонок даже не анонимный, приятельница подруги представилась, попросив, правда, всё сохранить в тайне.

— Спасибо… знаю… там он к ребенку…

— Хе! Ребёнок в круглосуточном…

Только тогда она, когда носом ткнули, напрямик спросила его:

— Виктору долг отдал?

— Н-нет ещё…

— Почему?

— Не видел… Дела кой-какие…

— Все уже растратил?

— Да-а… — шёпотом произнес, получилось «та-а…» — Временно дал, мне вернут… Там для одного дела…

Мелькает в глазах что-то… Хорошо, хоть краснеть не разучился.

— Ты не имел права отдавать ей мои деньги.

— Откуда ты знаешь?

— Я могла бы это время… да хоть книжку почитать. Не вывозить чужую грязь. Деньги — это впустую растраченная жизнь.

— Отдам. Верну! — зло в его глазах удивляет её — «на неё».

— Как ты узнала?

— Сарафанное радио.

Он допытывался.

— Подруга на перекрёстках рассказывает. Я и раньше слышала, что ты к ней… Думала, поймёшь, от добра добра не ищут. Ты же обеим нам сердце рвёшь. Вот… Чужие сообщать начали. Пришлось сказать.

— Бабы вы и есть бабы…

— Не ходи. Оборвал — всё. Сам не будь бабой. Или чтоб я тебя больше не видела. Ты можешь не ходить?

— Могу.

— Тогда пообещай.

Он пальцы с силой то сцепит, то расцепит, звук сухой, щёлкающий.

— Не буду ходить.

Тогда Татьяна не думала, что наступит время, когда будет так вот, без боли, мозаично перебирать кусочки «семейной жизни». Тогда ещё волновалась, может быть, потому, что только начала испытывать стыд… не сгорала от стыда…

— Ты всё наврала. Чтобы её очернить. Она сказала, что она никому ничего не говорила.

— Сказала, как было. А вот ты — обещал не ходить туда.

— Выдумываешь. Ты подло поступаешь. У меня там ребёнок. Я к нему хожу.

— Когда он в круглосуточном?

— Откуда ты узнала?

— Выдумываю. А деньги мои не имеешь права ей отдавать.

— Жадная! — раскричался.

Татьяне тогда так обидно стало. В неё не слова — мелкие злые осы летели, сообразить ничего не могла, потерялась совсем. Ставит перед ним тарелку супа и думает, что он ею сготовлен, на купленное ею , но у неё язык не повернётся попрекнуть его куском хлеба. А может быть, нужно говорить, раз не понимает? А может быть, она и есть жадная, потому что ей действительно жалко отдавать свои деньги. Прекрасные вечера — в чужой грязи, не высыпаться — ради чего? и ни слова признательности. А что же это за добро, за которое ждут благодарности?

II

Татьяна встала, включила люстру и снова села перед зеркалом, откинулась на спинку стула. Свет резкой линией лёг на нос, углы губ страдальчески опустились, щёки тень как бы стесала, заострила подбородок.

«Такое лицо будет у меня у мёртвой. Только тогда наблюдать не смогу. И вся разница. А жизнь ? Её богатство, всё, чем дышала, так сразу — ничего ?..»

Наклоняется к самому зеркалу, видит услужливо приближающиеся глаза. Остывающий вечер стягивает тепло с её спины, как одеяло. Лицом ощущает холод стекла и отшатывается. И остро, жадно хочет света в свои глаза, света изнутри, золотого света прежней жизни. Хочет воспоминания пережить заново и ярко, переполниться ими, стать прежней.

Иначе зачем же она коллекционировала впечатления? Целая копилка впечатлений…

Память взметнула фонтаны витражей Домского собора. Яркие глубокие цвета, призывно отбирающие глаза. Ширилась музыка, рождённая гением Баха, ударяла в космически вытянутые жерла органа, вибрировала низко и глухо, «обрушивая» своды зала, казалось, вот-вот лопнет томящееся сердце. Му-у-зыка…

Не зажглись глаза… Не заболела душа… Растопыренными пальцами провела по горлу, словно трепет движения мог оживить её, и забрезжило, что где-то уже видела этот жест. Прикрывая глаза, вспомнила: греческий театр танца. Залитая светом сцена московского театра. Волшебница Медея, судорожно и смятенно ощупывающая себя, Медея, решившая убить детей.

Зал, тысячи немигающих глаз, слившихся в загипнотизированное око.

Грозной трепещущей птицей Медея нависла над ясоновскими детьми, играющими у её ног. О, сейчас она разобьёт его отцовское сердце, обуглит всё нутро у изменника. А старший мальчик вдруг, не оборачиваясь, вскинув руку, проводит ею по груди матери, по животу её. Не лаская, скорее играя, небрежно, и волосы встают дыбом на голове у беглой царевны. Она вспоминает, что это и её дети, рожденные её любовью — и ни музыки, ни вздоха из оцепенелого зала…

А Татьяна убивает себя и не приходит в ужас, не отбрасывает приземляющее её.

«Папочка… помоги… неразумной живой дочери…» Она видит улыбку, застывшую на его лице, улыбку последнего движения жизни, уже — всё! — познавшего человека. «Господи, папочка…»- ей стыдно быть живой при нём мёртвом. Жар бросается в лоб и глаза, пресекает дыхание.

«Лёг спать и не проснулся, уставший мой отец, всю жизнь работающий, тащивший больше всех нас, за всех…»

Это нельзя вспоминать, что творилось в доме, в котором и клочка чёрной материи не было. Но Татьяна не может не длить муку, так же, как и выносить её не может.

«Пусть даже есть бессмертие души, но никогда я не увижу тела… я не хочу, чтоб выносили гроб, уж если нужно непременно закапывать, то здесь, возле порога, возле меня, и вообще, зачем пришли люди, это м о ё , не делюсь…» Дыхание снова яростно двинулось в ней, слёзы ослепили глаза. «Я этого не пережи­ву», — фраза, ранее значившая «умру», зазвучала: «Останусь с этим до самой смерти, не «пе-ре-жую…»

«Как жили мы счастливо…»- каждое воспоминание — длящаяся молния, ломающаяся на полнеба. Высвечивает из ночи трепетным светом кусочек жизни.

«Ведь чувствует тебя моё сердце, значит, осталось что-то твоё в этом мире. Что же? Что осталось?..» Ревёт безудержно, безобразно. Тупея, теряя мозаичные осколки воспоминаний. «Ведь я чувствую, прикасаясь к тебе каждый раз — разным, твой отклик… Только боль тебе не полечить…»

Вселенская обида на несправедливость судьбы, и гнев, и отчаяние. Сильная тупая игла выстрелила над правой бровью, отрезвляя болью. Перестала плакать так же внезапно, как начала. Удивлённо отметила, что голова быстро яснеет, и почти спокойно подумала — если бы могли и ушедшие, пусть туманно, осознавать хотя бы боль, обращённую к ним, осознавать хотя бы тоску нашу.

Откидывается на спинку стула. Лицо становится освещённым из зеркала светом люстры. Произошла метаморфоза: тёплый золотистый свет ровно покрыл всё лицо, неясно очерчивая губы и наполняя мягким мерцанием глаза. И клинышек выреза платья наполнил тёплый золотой свет. И какое-то ощущение приятного, совершенно не оформленное ни звуком, ни цветом, настолько слабое… «Внутрь хочу этот золотой свет, внутрь хочу счастья…»

Порылась в ящике письменного стола, отыскала три письма, которые он получил от неё из Москвы.

«Макушка, — начала читать своё послание, — уже который день собираюсь начать письмо тебе (и начинаю — мысленно), а вот сейчас — на лекции.

Москва вся тополиная, и запах тополиный приклеивается ко всему, и волосы мои пропахли тополями, а ты не можешь, как всегда, укрыться ими, зарыться в них, забыться… Хорошо, что ты сказал, провожая: «Приезжай скорей, мне без тебя будет очень плохо». А в марте я всё тупо повторяла: «Мне плохо, плохо, плохо». Это потому, что в той сфере, которая возле меня, появилось инородное: ты набрался репьёв и ранил её. И я что-то делала, удерживая тебя возле, лишь бы не считать предателем — себя. Хотелось думать, что это лишь временная отсрочка, что человек пройдёт через узкое пространство, как Иванушка-дурачок через ухо Конька-горбунка. Жизнь-спираль ввинчивается в небо, — в небо. У Толстого раненому Болконскому открывается бездна неба. После этого его уже никто не может понять, потому что он стал «ходячим небом». «Война и мир» — «война» — борьба с собой, путь к себе, своей вселенской значимости, а «мир»- обретение духовного мира. В твоём возрасте Толстой — во второй раз — повернул свою жизнь — стал пахать. По утрам, например, за водой ездил. Не играл: обеспечивал водой всю Ясную Поляну.

То, что было у нас — кончилось, мне жаль, что так банально. Возможен только совершенно новый виток, прежде всего в духовном. Ты готовься, я вырву тебя на свой виток, и чтобы мы сами себе позавидовали, макушка».

Отложила письмо, удивляясь запальчивости его, властному призыву, и взяла второе, и изумилась страстным словам. «Мой нежный романтик, мой сильный мальчишка, любимый, милый-сладкий, я по тебе тоскую, я хочу тебя целовать. А ты — степь, трава и солнце, и мы превращаемся в свет, в дыхание, в звук — как люблю я тот звук, в который ты меня превращаешь. Исчезает всё тяжёлое… Вот если бы мы шли с тобой — хоть в Александровском саду или у Патриарших прудов — мы были бы самыми счастливыми, да? Да.»

Опустила листочек школьной тетради, не смогла залпом прочесть, слова кричали прямо в лицо.

«В Москве сейчас тепло, всё повёрнуто к солнцу, и я вся пронизана солнцем. Скоро приеду, чтобы осветить и тебя, прогнать мрак и из уголков твоих, возлюбленный мною.

Твоя лучшая половинка, твоя любимая женщина, твоя нежная славянка».

Третье письмо читать не стала.

III

Взяла часы и посмотрела на цифры: «20.18».

Досада и, пожалуй, ирония, и сожаление, и протест — уже не прислушивалась к тому, что творилось с ней, не занималась самоедством. Торопливо стаскивала с себя одежду, бросая, как попало. Заколов волосы на затылке, упрятала их под купальную шапочку, влезла в ванну. Открыла до предела холодную воду, добавила чуть горячей и стала под сверкающий душ. Ловила струи руками, вминала их в себя, приговаривала: «Сойди, вода… Сойди, печаль… Ничего не жаль… Никого не жаль…»

Бормотала совсем бессвязные слова, старалась напитаться заключенной в них магической силой.

— Порушь печаль…унеси печаль… силу дай…

Совсем закрутила красный кран и, окатываясь холодной водой, окончательно воскресла. Насухо вытершись, скользнула в синеву длинного шёлкового платья. Нежность и лёгкость его сами по себе хранили праздник. Ещё вздрагивая от холодной воды, подсела к зеркалу, разложила косметику.

— Так… сейчас нарисуем на морде лицо.

Кожа напилась воды, и морщинки разгладились. Осторожно и медленно подкрасила глаза…

— Хоть на выставку, — закончив работу, вздохнула. — Так это дёшево…

Сбросила тапочки, так как боялась наступить на подол и споткнуться, надела туфли на каблуках, тоже тёмно-синие, все в дырочках мелких, как проколотых цыганской иглой.

Великолеп-но! стала перед зеркалом, вся отразившись в нём, посмотрела в него с тревогой, как в будущее, поднимая обнажённые руки к горлу. Фыркнула, уселась спиной к нему. Смотрела прямо на свои письма. Она написала их такими, какие хотела бы получать сама: радостными и счастливыми. Без лукавства: Москва успокоила её, очистила, обиды показались мелкими и несущественными.

Сейчас пыталась укрепить себя, почерпнуть из того великого, к чему приобщалась когда-то, энергию. Зажечь огонь в глазах.

Если уж приходится быть сильной за двоих, то так, чтобы это не оскорбляло её, не унижало перед прежним. Жить не обижаясь, но снисходя. Ничего не ушло в небытие, пока она дышит, думает. Фразы, которые она когда-то говорила, когда-то слышала — она может разделить их и положить каждую — в своё время, может хранить.

«Оказалось, я понял, что меня не было все эти годы. Когда была летучка, мысленно я уже был на бетонном узле, когда я приезжал на бетонный узел, я думал о подсобном хозяйстве, которое строили в степи, о том, что там сломался подъёмный кран, и бригада простаивает. Или о том, что я не успеваю опять с контрольными, и ещё о чём-нибудь думал… Я был в одно и то же время везде, а значит, нигде!

Спасибо, что ты оказалась настойчивой. Теперь я знаю, что я есть!

— И тебе спасибо тоже».

Все нарядно, красиво, но глаза… глаза не нравились ей. И тогда она прямо сказала себе: да, я не люблю его. Человека, в котором я растворялась, каким я дышала. Он есть и его нет. Я так не хочу. Никого не хочу, кроме него, но его я хочу любить. И потому, что у меня есть потребность говорить нежные слова, непроизнесённые, они жгут мне горло. И потому, что любовь — её прилив, отлив — отнимает мои силы, даёт мне силы, расцвечивает мою жизнь и делает меня великодушной.

Но… значит, эта сфера любви, что вокруг неё, только её усилием будет намагничена?

И – предстала перед глазами всхолмленная Абайская степь, изрезанная ложбинами. Разгар лета, за которое ни одна капля не сорвалась с белесого неба, июль. Хрупающая под ногами выгоревшая трава. Она успела схватить в весеннее благоденствие талой влаги и процвесть. Скромные кустики тёмной зелени — верблюжьей колючки. И над всем этим оцепеневшим от жары миром — торжествующие огромные белые цветы, трепещущие под лёгким ветром. Каперсы царственно раскинулись, оперлись о землю верхушками упругих стеблей. Из зелёного нежного зева цветка растёт целый лес тычинок. Они вонзают крошечные стрелки в вечерний ровный ветер, пьяный от их медового аромата.

Вместо предзакатного солнца — нестерпимо лучистые потоки расплавленного золота, на полнеба ликующее зарево. Такая томящая красота, тающая…

Может быть, и у солнца, сжигающего, взяли энергию растения, чтобы пробуравить корнями на два десятка метров сухие палевые холмы и торжествующе выбрасывать и выбрасывать белые цветы. Лепестки зарозовеют, прежде чем умереть при утреннем, набравшем силу солнце. Бессильно закурчавившиеся тычинки приникнут к ним. А торчащий упругий пестик будет круглеть, превратится в продолговатый арбузик со светлыми полосками, нежно-розовый внутри. Здесь же, у корня, потемневшая зелёная кожура арбузика лопнула, мясистый красный «язык», усыпанный глянцевыми серыми семечками, висит как диковинный цветок.

Вспомнила Татьяна, что за каждым листом каперса — две загнутые жёлтые колючки, их цепкие стражи.

Расчесывая волосы, думала, что любовь подобна экзотическому причудливому растению. Для того, чтобы она жила, может быть, необходимы тоже какие-нибудь не совсем обычные условия. Цепкие настойчивые корни. А чтобы ожила? Наверное, это так же трудно, как воскрешать умершего.

«Моя мама не умрёт, — через год после похорон сказала племянница, папина двухлетняя внучка, неожиданно, злобно и горько, — дедушка умер, а его сразу в землю закопали».

«Как же выкарабкаться… но за что же уцепиться?..»

Поставила любимую кассету. Голос неведомой итальянки пел грустно и страстно, наверное, о чём-то утраченном или не сбывающемся. Слова были непонятны Татьяне, голоса певицы и скрипок сливались в одну волнующую мелодию. Сладка была песня, потому что в ней было любование жизнью и жила надежда.

Надежда?

— Я не хочу терпеть. Я умею любить и хочу любить.

IV

Глаза Татьяне всё не нравились. Огня в них не было. Ни платье, хранящее в себе праздники, ни воспоминания о диковинках не зажгли их. И тоска пространства проснулась в ней. «Я снова пойду в странствие. Я буду искать свою половинку. Главное, теперь я знаю, что это возможно».

Решение было мгновенно и столь сильно, что на минуточку ей показалось, что она снова взяла у него ключи от своей квартиры, и — горестное его лицо. Ни на секунду не сомневалась, что, несмотря ни на что, у него будет именно горестное лицо. Все это — в тягучем, грызущем сердце ожидании.

«Как не хочу одиночества… А бремя — не одиночества — взвалить на свои лишь плечи и держать усилием воли?»

Горечь утраченного, горечь не сбывающегося.

Куски тусклой глины, прогретые солнцем, пахучий хрусткий чабрец вокруг холмика над отцом. Пшеничное вызревающее поле. И серые глыбины фундаментов, и развернутые ладони стен, запах нового: бетона, шпаклёвки, краски… Так мало нужно человеку для счастья. И вместе с тем — так много. Потому что не может он быть счастлив один. Это несчастье разделить невозможно.

— Сумбурный вечер. Такой тяжёлый… — как только сказала эти слова, вспомнилось самое неприятное. Сцена, которую он ей устроил, когда сказала, что хочет поехать в командировку к лесу.

-Что ты там можешь накопошить? Сиди дома! Скоро трещины от старости пойдут… — За запястья её хватает, хочет развернуть к себе, глазами немигающими впился.

— А я с тобой ссориться не буду, — говорит она, поддаваясь причиняющим боль рукам, кожа на запястьях загорается. Открыто и спокойно взглядывает на него, — и так жизнь коротка, ещё на ссоры её тратить…

«А у него физиономия отрицательного героя», — отшатываясь, думает и непроизвольно, изучающе всматривается в него, силится заглянуть в душу. Вот сейчас у него нижняя губа поджата, губы в резкие складки, как в скобки взяты, ноздри хищно напряглись».

Он прослеживает, ч т о отражается у неё на лице, и ему становится и неловко, и досадно. Лицо становится просто усталым и огорчённым, осунувшимся. Вообще, он за последнее время похудел… А будь бодрым и благополучным, может, она сердилась бы на него. Но на такого слабого, тычущегося в разные стороны, не может «вспыхивать». Какое-то великое терпение к нему, ко всем его острым углам. Но все обидные, несправедливые слова застряли в сердце, как куски металлолома.

Он просто не смог вывернуться из этой системы, где человек живёт тем, что подаёт ему государство на «стыд прикрыть», где заурядная уравниловка ещё в школе гасит личностное начало. Иногда оно и удобно… не напрягаться…

Скорее всего он, как позавчера, начнёт сообщать, что машина сломалась, и показывать руки, и говорить, что теперь их не домоешься, и спрашивать порошок оттирать их… Таня давно знает, что подруга его вышла замуж и с ним не встречается, но – ложь его уже въелась во всё. И почему это он, живший первое время «на цыпочках», не стал тянуться в высоту, а она легко скатилась в мелочность, заурядность бытовых отношений?

А первые встречи? Было, но, как говорится, по другому случаю. Не любовь, а в о с к р е с е н и е. Таня поняла это, когда узнала, что Константин, первенец писателя Сергея Аксакова, у т р а т и л ж и з н ь, схоронив отца. Физически просуществовал один год и семь месяцев. А ведь у него отец болел тяжело и долго и, казалось бы, подготовил родных к своей смерти.

«Стараюсь оправдаться, что связалась с заурядностью. А — не нужно. Мало ли какие отступления у человека за долгую жизнь бывают. Основное — чтобы он на свою главную линию всё-таки возвращался».

— Лес, — несколько раз произнесла Таня, и в звуке этого слова ей почудился звук листьев, встрёпанных порывом ветра. «Лес — вселенная — вселесная…»

«Весь этот вечер мне нужен был, чтобы одно решение заслонило всё, стало бесповоротным: я снова ухожу в странствие. В свои леса и в пустыни, где эти леса ещё только будут. На самый резкий край, где лишь ветер, песок, джузгун и лесовод».

Обширканный ветром, полузасыпанный песком, упорный джузгун всегда радовал её. Он вцепляется в движущийся песок, не отчаивается, ни когда ветер весь песок из-под корней выдует — он упадёт, но не погибнет, ни когда по самую верхушку засыплет его, стиснет голыми рёбрами бархан. Смотришь, травка, другая возле него удержались. Не даёт он разбойничать ветру, разрушать живой покров земли. У него учиться нужно упорству.

Человеку у природы многому можно научиться… Так же, как джузгун выживает, так же вживаться в счастье.

ТАНЫМАС

I

Сплетенье тоненьких кровеносных сосудов… красная пелена… ровный спокойный свет через неё. Лицо приближая к коленям, с усилием складываясь вдвое… с усилием втягивалась под неё, медленно… под красный мягкий свет… под пелену…

Таня проснулась от этого выламывающего её усилия. Сердце билось сильно. И сон не обычен, всё так чётко, как наяву. Резкая сила втягивала её вспять, выворачивала, возвращала… почему возвращала обратно? «В эмбрион сворачивала», — отметила Таня, поёжившись. Некоторое время поразмышляла: к чему бы этакое приснилось, и ещё: да неужели там светло дитю? под материнской кожей? Никогда раньше не задумывалась над этим. Сердце билось так сильно, что она села на раскладушке и прислушалась к нему и к полуночному миру.

С тех пор, как прошлым летом в Танымасе сорвался к ней с ветки на подушку скорпион, она избегала ложиться под деревом или под навесом. И сейчас, глядя в чистое небо, звёзды даже дымкой не заволокло, вспомнила: «танымас» переводится «не узнает». «Танымас» — «ты меня не узнаешь…» — оглядывалась вокруг.

Неподалёку тёмный остов скирды. В тюках прессованной соломы, заготовленной лесничеству для табуна, полно мышей, змеи выползли на охоту. Обычные ночные шорохи и звуки. «Но что-то случилось или случится», — не могла понять, откуда шла к ней тревога, с неба ли? от земли? кому-то требовалась её помощь?

Глаза, сколько Таня ни всматривалась, не замечали опасности, уши не слышали ничего настораживающего, ч т о — т о осязало сердце. Зову невнятному, будоражащему нужно было отдаться не рассуждая. Если чуть призадумаешься, может быть, рассмеёшься и обнимешь подушку, и кто знает, что потеряешь, не доверившись интуиции. Одеваясь, привычно «не заползло ли чего», встряхнула брюки и штормовку, зашнуровала кроссовки.

Бодро вышла на грунтовую дорогу. Да что там, дорогу — просто две наезженные колеи вели от лесничества, у которого не было леса, к щитовым домикам работников заповедника. Сначала пошла торопливо обочиной, а потом побежала прямо по пыли, разбрызгивая её, следя за дыханием, чтобы не запалиться, пока промчишь эти километры до озера. А волнение родилось не от сна… Она чувствовала, где — внизу у озера происходило что-то, и еще думала, что её так взволновало бы лишь зрелище пожара родного дома.

Неприятную мысль, что гюрза легко пробьет её кроссовку, отогнала. Надеялась, что змеи чувствуют её приближение и расползаются.

Звук долетел далёкий. Померещилось? Остановилась было, но биенье сердца, ток разгорячённой крови, никак дыхание не умерить, не прислушаться. Секунды не дыша… Тихо. Снова побежала. Ни деревца не росло над дорогой, лишь кустики верблюжьей колючки, янтака, темнели. Она набежала на отару, овцы что-то выгрызали на скудной земле, не поднимая голов. Догадалась, что это отара Мумина, брата одного из лесников. Вспомнила, как хвастался он, сидя на айване:

— Я — лауреат комсомола. Спа-ать не надо. Бараны — они в жару плохо кушают. А ночью — прохладно.

«Спать не надо», — веско повторил он ей. «Зевать не надо, — добавила она сейчас, — так всё можно проворонить». Чабана не было видно, и она миновала отару, не задержавшись. Ночь всё плотнее приникала к земле, вниз и вниз стремилась дорога. Как обессиленная стрела, звук толкнул Таню в грудь, и она резко остановилась. Показалось поначалу, что долетел он из космоса. «Это НЛО пронёсся тогда надо мной и ослепил красным светом и теперь зовет меня!»- решила Таня и рассмеялась беззвучно.

А минутами позже звуки обрушились на ночную тишину как удары камчи, изорвали её, смяли. Они всверливались в уши; был ли это крик живого существа, отчаянный и зазывный, многократно усиленный и приобретший от этого электронный привкус? Они пронизывали пространство, антенной сделали человеческое тело, и Таня восприняла задохнувшуюся жаром, обморочную равнину вокруг, и гремучий песок близкой пустыни в резком трепете ветра, и свист солёной позёмки по дну высохшего моря, погибающего в одиночестве, и отчаяние чужой души. А когда замолк крик, словно что-то щёлкнуло и отключилось в ней, и сонная усталость навалилась… Неторопливо прошла оставшиеся полкилометра. Покой исходил от спящих домиков заповедника. Нигде не сочился огонек. Ни музыка, ни речь, ни лай — спокойствия ничто не нарушало. Ночь, наоборот, как бы загустела здесь. Оцепенел куст бобовника на клумбе, спящая роза расшвыряла лепестки, ещё душистые, ещё упругие, в горькую пыль.

Таня переступила порог. На ночь двери и окна здесь распахивали, чтобы прохлада натекла в дом. Позвала хозяйку негромко, и погромче, и ещё громче, усмехнулась:

— Не добудишься!

Сняла с себя одежду и, положив её под голову вместо подушки, прилегла на диван. Тут же голова стала ясной-ясной, и Таня вспомнила мучительную попытку вернуться к истоку своему… Да, она и раньше видела этот красный ровный свет, ведь чувствуют же его глаза за опущенными веками. Сейчас досмотреть бы сон… Но ничего не потревожило больше.

II

Когда в распахнутые окна полился новый день, рыжий пес, потягиваясь, вылез из-под стола, в знак лояльности махая хвостом. Хозяйка для порядка запустила в него своей стоптанной туфлей и босиком перебежала по крашеному деревянному полу к Тане на диван, радуясь не просто новому, но приятному человеку, вторгающемуся изредка в замкнутый мир обитателей посёлка.

Длинное лицо Сорокина, появившееся в окне, хмурое, не вязалось с радостной игрой утреннего света. Он поставил на подоконник клетку с большой взъерошенной птицей.

— Ой, какая капелюха, — оживилась Таня, протягивая к ней руки, но прикоснуться не посмела, так и застыла с поднятыми руками. Ей стало стыдно. Круглоглазое существо смотрело на неё с горькой укоризной, так заколдованный человек выражал бы свою трагедию взглядом. Это был осмысленный страдающий взгляд. И брови над выразительными глазами тоже чудные, из тонких длинных пушинок с тёмными искрами на кончиках.

— Вот и у меня рука не поднялась,- по-своему истолковав её жест, порыв и смятение, заговорил Сорокин. — Здравствуйте.

Подруги ответили на приветствие. Марзия поднялась с зевком, ушла на кухню. Слышно было, как чиркнула спичка, зашипел газ, загремел чайник.

— Директор это чудище приносит, — Сорокин покосился на птицу и поправился, — чудо приносит, грит, сделай чучело. Он поначалу, вишь, хотел у себя оставить. В жизни, грит, такого не видал. Да ночью она его чуть с ума не свела криком.

И голос у Сорокина унылый, и сам он белёсый, невзрачный, весь какой-то полинявший. Но гармонирующий с облупившимися домишками, с выжженной бесцветной землей — в кабинете он, пожалуй, будет странным.

— А днём смирная,- удивлённо отметил он, и птица кивнула, как бы соглашаясь с ним, и втянула голову во взъерошенные перья.

— Что за птица?.. Сроду не видал. Водоплавающая, а поди ж ты…

— Мне кажется, она летать не умеет, — добавила Таня, отворачиваясь от клетки. — Кургузая какая-то. Крылья культяпые. И директор не знает, что за птица?

Сорокин отрицательно покрутил головой.»Уж если я не знаю», — выразило его лицо.

— Чучело, грит, сделай, может, кто и опознает, — и он снова покосился на птицу. — А у меня рука не поднимается. Директор грит, ночью как сдурела, я от неё зелёный весь. Орала, будто её живьём ощипывали.

— Как её зовут? — обратилась Марзия к Тане, собирая на стол.

— Н-не знаю…

— Ты же только что называла.

— Я-а? Нет.

— Как же? Называла… малютка, что ли?

— Капелюха, — всхлипнул, смеясь, Сорокин. — Это на голову, это шапка такая лохматая.

— А я подумала «капелька», — смутилась Марзия. — Думала, хорошо язык знаю, в русской школе училась, а вот…

— Слышь, у тебя пусть поживёт. Поухаживай.

— Хоп, — согласилась Марзия. — Идёмте чай пить.

Быстро перегнувшись через подоконник, поставил клетку на пол. А Таня отщёлкнула дверцу, и птица вперевалочку прошлась по комнате, оглядываясь, как будто уже бывала здесь, и уселась под столом на то самое место, где спал рыжий пёс. Не задремала, она задумалась о чём-то, глядя перед собой грустными глазами. А люди утратили на некоторое время дар речи. Крылья птицы срослись с перепончатыми лапами, странно взъерошивались крупные перья при ходьбе.

— Ты теперь дверь закрывай, — сказала Таня.

— Конечно, — отозвалась Марзия.

Обе одновременно подумали о рыжем псе.

Тусклые кусочки навата и закаменевшей парварды, вчерашняя лепёшка — вот и всё угощение. В крепком зелёном чае плавали цветики душицы. Чай пили молча. Слова могли разбрызгать горячий аромат, да и не находилось нужных слов. Каждый п е р е ж и в а л птицу молча.

Машина просигналила громко, отрывисто.

— За хлебом едет, — Марзия вопросительно посмотрела на Таню.

— Подвезёт! — обрадовалась та.

— Конечно! — вскочивший Сорокин уже махал Тахиру рукой.

— Так я вечером? — полуутвердительно закричала Таня из кабины.

— Жду! — кивнула Марзия, и тепло её глянцевитых увлажнившихся глаз приникло к сердцу Тани.

Таня всё не решалась спросить у этой маленькой, худенькой, одиноко старящейся на краю земли женщины, почему она не выходит замуж. Многочисленные племянницы и племянники любили навещать Марзию, она любила их всех и, казалось, не страдала, что у неё нет своих детей.

— Всё-таки странная птица, — чтобы не молчать, обратилась Таня к шофёру.

— Выродок, — весело бросил Тахир.

Таня обиделась, словно он её так обозвал. Отвернулась и подумала о том, какая всё-таки нескладная эта птица. Да что там! Уродливая. И захотелось, чтобы кто-нибудь опознал экзотическую странницу, а сердце уже сжимала догадка.

— Выродок.

«Повторил. Значит, и его задело это заколдованное существо. И чудные глаза. «Услышь меня, ах, услышь меня кто-нибудь», — со страшной любовной силой звала птица и не могла докричаться, потому что одна-одинешенька на белом свете. Танымас». Таня подумала, что, может быть, вот так же родилась сказка о ворожее царевне-лягушке, а вправду, откуда сказочные превращенья? «Ты очнись, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного…»

III

В тени навеса стоял уазик главного лесничего. Подходя к дому, Таня услышала г р о м к и й разговор и ускорила шаги.

— Когда саженец высаживают, следы остаются. И через пять лет. А у тебя и ныне-весенние не видны.

«Ежков не в духе»,- отметила Таня.

Поздоровалась прямо с порога, ей ответили вразнобой, не отвлекаясь, не снижая накала в словах.

— Засуха была, — упорствовал лесничий.

— За-асуха! Тем более, следы не размыло бы, — не сдавался начальник партии. — Тань, карту свою дай, пожалста.

Было что-то игривое в этом серьёзнейшем разговоре, потому что произрастал он из фальшивых корней. Потому что ещё в свою первую экспедицию Таня узнала, что из лесного министерства спускают ежегодно такие задания на безводную не родящую почву, что приживись хотя бы каждый десятый запланированный саженец, прикрыли бы эту землю раскудрявые леса.

Таня показывала на карте свои немногочисленные пометки.

— Там, где дерево может расти, оно у нас давно растёт, — лесничий водил вдоль голубых прожилок, теряющихся пунктиром в песках. Рабочих, технику посылал он на лесопосадочные работы — на бумаге. Лился бензин, списывали запчасти, выписывали и — оплачивали наряды. Он и одет был как служащий конторы, ловко сидел на нём новый костюм, рубашка была свежая.

— Я платила бы за выращенное дерево, — сказала Таня, — тогда хотя бы на расстоянии вытянутой руки оно росло.

— Правильно, — с готовностью согласился лесничий.

Он понял, что все «посадки» ему не отстоять и крепился биться за каждый десяток несуществующих деревьев. Когда-то ещё следую­щая ревизия будет, эту пересидеть бы, не потерять должность.

Таня сочувствовала ему. Ежков, знала, покрывать лесничество не собирался. Вчера так и сказал: «На-до-ело». Она согласилась с ним. Наворочали, пора и ответ держать. Знали, за что денежку получали. Но сейчас, слушая вздохи главного, ежеминутно вытирающего пот со лба, жалела его. Всё ж таки живой человек, переживает. А интересно, они саженцы живьём засушивали или продавали? Может, и не получали их вовсе? только на бумаге? а в питомнике их сажали? Какой же это ком лжи, и, может быть, не отсюда катится он, а, наоборот, сюда докатывается, в горькие от соли всетерпеливые укрывающие пески?

Главный раскладывал карты лесничества, бумаги, разглаживал их. «Сажали — не сажали, какая разница, — думал он. — Вот она, засуха-масуха. Спишут, куда денутся. Прошёл номер». Поэтому и был он внутренне спокоен. Знал, что никто полжизни не положит на то, чтобы доказать, что не сажали.

Камеральные работы Таня не любила, а уж эти лживые сверки! Терпеть их не могла. Погибший день. Не чаяла, когда наступит вечер, ещё из-за беспокойства, казалось, что ждёт её птица. Хотелось рассмотреть её как следует.

За ужином попросила Степана подвезти её к поселку.

Степан был весел. Все отпускал шуточки насчёт лесного «министервства», дневные разговоры, как обычно, сползли на вечер. Кивнул ей, что услышал, и всё, и продолжал острить, и Таня уже стала унывать, когда он встал и сказал:

— Поехали.

И они поехали рывками, потому что на колдобинах он то и дело притормаживал, а потом газовал, чтобы облако едкой пыли, клубящейся кипятком за ними, не успевало накрыть их.

Вдруг Степан повернул ключ зажигания. Ранее заглушаемые работающим мотором звуки ворвались в кабину. Металлические поскрипывания и громкий шорох катящихся шин, и дыхание встречного ветра, и так непривычно было слышать их, что Таня на несколько минут оторопела. А Степан взял влево, когда скорость уменьшилась, и затормозил. Темнота уже прижалась к земле, но впереди, куда укатилось солнышко, у горизонта краснело небо.

Этот языкатый шофер притихал как мышь, когда видел Красоту. Таня подозревала, что только за этим он и мотается с лесоустроителями, деля с ними неустроенность житья-бытья.

«Небо и землю зори венчали»,- вспомнила Таня слова из песни. Но этот ровный красный свет не выражал единения земли и неба, казался не светом зари, а источался самой тлеющей землею, мягко терялся в сгущавшейся тьме. Таня подумала, что эта величественная, не сознающая себя красота, порожденная трагически неизбывным калящим жаром, цветущая без помощи или противодействия человека, потому и вечна, что не подвержена ни радостям, ни горестям, безучастна к страданию. Они, маленькие люди, недолго полюбуются ею, сидя в машине, полюбуются недолго…

Степан завёл мотор и включил фары.

IV

— Что ж ты дверь закрыла? Душно… — с порога сказала Таня Марзие.

— Её собака порвёт. — Марзия зажгла настольную лампу.

Птица по-прежнему сидела под столом, тарелка с водой была перед ней.

— И сидишь здесь в темноте? Взаперти? Окно-то можно открыть?

Таня распахнула все окна. Слабый ветерок тянул с озера, нёс запах рыбы, тины, ни прохлады, ни свежести. Бумбонели на все лады лягушки, тянула цикада. Но сколько бы звуков ни сплетала приближающаяся полночь, рассверливая тишину, та становилась всё глуше. Марзия погасила свет, чтобы не налетели бабочки и жуки, и некоторое время они молчали, слушая ночь.

И… тот самый звук, который разбудил Таню вчера, ожёг их, заполыхал, казалось, над целым континентом.

«Она так кричала», — вспомнила слова директора.

— Ах, не могу! Не могу!

Масляно заблестело в теми комнаты лицо Марзии. Прижимаясь спиной к белёной стене, она кралась к двери, не сводя глаз с птицы.

А та бегала всё расширяющимися кругами, к р ы л о н о г а я лохматая химера, круто останавливалась, дёргая шеей и крыльями, оседала на лапы, словно крик, вырываясь, придавливал её. Казалось, крик жил в ней сам по себе и терзал её, и, отпустив его, она бегала, чтобы прийти в себя, опомниться. Собственно, это не было криком. Звук совершенно немыслимый, непередаваемый. Он был непохож ни на что и переполнен самыми противоречивыми оттенками. В нём были и резкая жалоба, и ликующий призыв. Жёсткость в нем дивно сплеталась с нежностью, и свиристело отчаяние…

Но, главное, такую энергию нёс он, что делал человека соучастником, захватывал. Сердце, разум отдавались ему загипнотизированно, душу всю он сотрясал и переворачивал. Шло не обозначаемое словом, первобытно чуткое осязание исполинского мироздания, прорастание в него.

Бисером скатываются капельки с тёмного лица Марзии — пот? слёзы? Блестят скулы и белки глаз, зрачки сориентированы вниз. Лицо неведомого божества видит Таня, жуткое в своей живой красоте.

Ай! как забилось сердце!

Таня чувствует запредельность пространств, с которыми общается посредством крика. Одного боится, чтобы не завопила Марзия, и так уже много…

Потому что и так, кажется, сразу же за порогом реликтовая роща чёрного саксаула, единственная во всей вселенной, уже высыхающая, беспомощная… Её губит отравленная гербицидами вода, гиблое болото, агрессивное.

Марзия, наконец, добирается до двери и толкает её, и выходит на свободу, и птица устремляется за нею, всё звуча, и Таня спешит следом за ними, они бегут к озеру, останавливаясь, когда вырывается крик.

Ближе к озеру голос птицы немного меняется, становится эластичнее и гибче. Усиливаются запахи болотной воды, и пахнет почва влажно и п л о д о р о д н о .

Но именно сейчас живоносное начало земли, проращивающее нерв жизни, совершенствующее с особой чуткостью, с любовью и желанием — жить дальше и дальше, вживаясь и в пустоты, заполняя их хотя бы колючей зеленью янтака, — та возрождающая сила росинки и дождя, капельки воды, именно сейчас стала трагически уязвима.

Вновь остановилась птица, и вновь стенящий звук сжал выпрыгивающее из груди сердце.

Живоносная сила не виновна была в том, что цепочка оборвалась на этом чудном выродке. Не она испортила то яйцо, из которого вылупилась крылоногая химера звука.

Это человечьих блудливых рук дело, создавших синтетическую грязь в концентрации, смертельной для живого.

На водопое берег костлявый, выбитый копытами скота. Марзия остановилась и вцепилась в Танину руку, а та не смогла сразу сообразить, ч т о произошло. Сначала почувствовала провальную тишину. Ни одного звука не доносилось с озера. Замер квакушечий хор. А потом увидела, что по всему берегу из воды, ей показалось — прямо на неё — ползут, высоко поднимая задки, лягушки. Никогда не подумала бы, что их так много в этом озере. А птица, как шаман, снова закричала, и кричала, и оседала на хвост, и топорщила крылья.

Вообще-то Таня не боялась никакой живности, ни ползущей, ни прыгающей. Но шевелящийся от земноводных тварей берег ужаснул. И теперь уже она, содрогаясь от отвращения, вцепилась в Марзию и потащила её назад, спотыкались на каждой выбоине…

И такая глухая ночь была вокруг, что казалось, они одни остались на свете и не будет им помощи ниоткуда. И чтобы преодолеть оцепенение, кашлянув тихонько, Таня сказала:

— Ничего… Лягушки не змеи.

— В-вот… — только и сказала Марзия.

— А где же птица? — спохватилась Таня.

— Уйдём… — тянула Марзия.

Но Таня уже остановилась. Марзия, отойдя несколько шагов, вернулась к ней.

— Уйдём, — просила она.

— Найдём птицу… — начала было Таня.

— Это не птица, — заговорщически шепнула Марзия.

— Что же?

— Оборотень, — оглядевшись, ещё тише прошелестела Марзия.

Таня всмотрелась в её лицо и поняла, что та не шутит.

— Нету оборотней.

Марзия отвернулась.

— Это просто несчастная птица. Вон, на Селенге двухголовые рыбы рождаются. Или рыбы без плавников. А я сама видела ящерицу, у неё там, где хвост должен быть, ещё одна голова. Только глаза закрытые, недоразвитые, а лапки — половина в одну сторону, половина — в другую. Убегала она настоящей головой вперёд. Я с ней поиграла и отпустила. Хочешь, найдем её? Я помню то место. А сейчас давай птицу разыщем. Она же летать не умеет.

Таня чувствовала: всё, что говорит она — впустую. И следует за ней Марзия только потому, что отойти боится. И самой жутко, то и гляди, на лягушку наступишь, темь… Походили, не приближаясь к берегу, постояли-постояли… Тихо. Вернулись в посёлок.

V

Утром Таня забралась в лодку. Отталкиваясь от дна шестом, до полудня просматривала камыши. Сгинула крылоногая птица, да и только. «Танымас… ты меня не узнаешь…»

Едва появляясь, исчезали водные борозды, и зеркало озера торопилось обмануть глаза, запрокидывая, вбирая в себя голубизну неба. Голос Марзии долетел. Таня рассмеялась, настолько проста была мысль: вечера дождаться. Обуть сапоги и ждать крика. Сразу от сердца отлегло. Ещё увидимся, капелюха…

Солнце повернуло на вечер, когда заехали заповедниковские спецы. Свои спецвопросы они решили быстро, а остаток дня, к Таниному удивлению, проспорили о птице, которой не видели. Она не вмешивалась, потому что оба они ей не понравились. Самодовольные, благополучные, кабинетные.

«К концу природа идет!»- потрясал чистеньким перстом толстенький. «К началу вернуться хочет, во-от что страшно!» — нажимал высокий. И всё подчеркивал, что это надо пресечь и вытягивал кадыкастую шею.

Темнеть начало. Таня ушла в домик Марзии, нужно было переобуться перед ночной «охотой».

Марзия сидела на курпаче, поджав ноги. Пустая пиала стояла перед ней. Лицо её было серым, глаза тусклыми.

— Тебе плохо? Я чай согрею, — засуетилась Таня, — А ты пока ложись. Это ты испугалась, это пройдёт.

А сама уже слышала приближение тьмы и волновалась, и была живее, чем обычно, а Марзия, наоборот, каменела, и чай пить не стала. Зрачки её опустились к нижним векам, и она опять стала похожа на культовую статуэтку. Но когда Таня стала обувать сапоги, цепко схватила её за руку.

— Ты успокойся, — Таня шептала, потому что восприняла напряжение Марзии. Всё в ней устремилось к озеру, но бросить Марзию она не могла, и успокоить её не могла, потому что в ней самой уже билась дрожь, наполняя тело нервной, отключающей лёгкостью.

Крик птицы ударил. Капли пота заблестели на бронзовом лице Марзии, она заговорила с придыханием, прерываясь. Если бы не шаманила капелюха, Тане легче было бы узнать о том, что когда-то давно, так давно, что уже стало казаться, что и не было этого никогда, дитё родилось у Марзии.

— Рук не было и ног… пальчики просто так торчали… голова большая… А потом он умер, у него много всего было не так…

Марзия рассказывала, а Таня отцепляла её ледяные пальцы от себя и сжала их в ладонях. И стукнуло что-то, будто в сердце толкнулось, а оно разрывалось между Марзией и птицей. Крик смолк, как всегда, внезапно. И Марзия замолчала.

Тишина всё длилась, всё тяжелела. Некоторое облегчение наступило, когда совсем близко от домика раздались людские голоса. Не сговариваясь, Марзия и Таня вышли к ним.

В свете единственного в посёлке фонаря стояли и Сорокин, и шофёры, и спецы. За спиной высокого было ружьё, и у Тани сразу заныло сердце. Большая птица тяжело висела у него в руке.

Таня шагнула поближе и «увидела», как жалят языки песка остов корабля. Как бы взамен убаюкивающей воды, в о д ы и лёгкого движения рыб — только это ширкающее нескончаемое движение. А тяжёлые волны горького моря далеки недосягаемо… обречены, обручены с бедою… Они кричат, обронённые морем корабли, и засохшие реликтовые деревья, и задохнувшиеся солью птицы… Всё, лишённое своей жизни, было в полыхающем, отчаянном звуке капелюхи.

Таня подходила и подходила к фонарю долго, как в каком-то кошмарном сне, и не отрывала глаза от несчастной птицы.

МОЛНИЯ

Глава первая

I

На многие километры простиралось плато фиолетового песчаника.

Поначалу Таня часто останавливалась. Садилась в жёсткие кресла, вылизанные водой и ветром, изукрашенные каменной резьбой, а однажды даже легла в сухую ванночку со вспененными каменными кружевами. Её восхищению не мешало, что всё было одинакового ровного фиолетового цвета. Лежала и радовалась: «Как хорошо, что снова доверилась интуиции. А могла бы пройти мимо ч у д а , или проехать, если бы машина не поломалась».

Вспомнив о машине, о шофёре, ждущем помощи, встала и двинулась навстречу восходящему солнцу. «И ведь только цвет притянул меня. Странный фиолетовый цвет. Вообще, в Туркмении — как будто для того, чтобы скрасить унылый безводный пейзаж — горы раскрашены во все цвета радуги». Улыбнулась, вспомнив, как колебалась, а потом припустила по пыльной пухлой дороге — бегом, чтобы не успеть передумать, к фиолетовой гряде, близко, казалось ей, и невысоко возвышающейся над жесткой, хрупающей под подошвами щетине, ещё недавно бывшей весенней травой. Она помнила карту. До долины, до какого-нибудь кишлака, по плато ближе раза в три. И это соблазняло, и восхищали неувядающие диковинные цветы, каменные дива. Веками играли ветер и вода над фиолетовым шершавым песчаником. Оставили образцы и для готики, и для барокко, и для пышного ренессанса — не было ни одной повторяющейся линии. Овальное зеркало волна подняла, да так и застыла… «Здесь была только Таня Лесных, — мысленно написала в нём путешественница и продолжила, — коллекционирующая самое ценное: впечатления». А эпиграфом: «Случай идёт навстречу тому, кто его ищет».

Причудливейшие растения возникали перед ней! Мелкими — цветами? кружевом? — стелились под ноги. Смотреть на них нужно было обязательно, уже несколько раз споткнулась…

Когда солнце поднялось повыше, Таня уже досадовала на изгибы, извивы, выемки фиолетового безжизненного пространства, где ровного места для ступни не было, не было прямого пути, а нужно было огибать, перелазить, перескакивать… Солнце вскатывалось всё выше, укорачивало, съедало тени. Фляжка с настоем из верблюжьей колючки быстро стала лёгкой.

Таня у в и д е л а фиолетовую пустыню, в которой не зацепилось, не ожило ни одно зёрнышко, ни одно семечко — лишь когда п у с т ы н я беспощадно отбросила в её лицо весь жар раскалившегося солнца. Только тогда в полной мере поняла: здесь действительно не ступала нога человека. Ни одно живое существо не отваживалось пересекать коварное плато. Огляделась: вокруг неё до самого горизонта всколоченый камень цвета запекшейся выцветшей крови. И только одно её человеческое сердце бьётся, и случись что — не докричаться, не дозваться на помощь. Слизнула солёный пот над верхней губой. Нет, не испугалась. Она пожалела… Пожалела, что рядом нет другого человеческого сердца, которое разделило бы с нею восторг перед космически несокрушимым фиолетовым драконом. Пожелала человеческого сердца, которое «билось бы так близко-близко, в тебе, чтобы оно было жарче, чем солнечные пики, чтобы содрогнулся всколоченный камень от пламенного движения живой жизни».

От солнца хотелось отвернуться. Но она страшилась заблудиться, удлинить путь по гряде, ведь можно закружить, не приближаясь к долине. И она следила за выпивающим, испаряющим её солнцем. С шумом захватывая воздух, ощущала, что и он иссушает её, царапает горло. Не было живительной силы в нём: для жизни влажность так же необходима, как и кислород.

Ставила и ставила ногу, сторожко, чтобы не подвернуть, не повредить. Наверное, связки растянулись, этот всколоченный камень вертел её ступни вокруг щиколоток как на шарнирах. Ломило не только набитые ступни, но и всё тело, оно пеклось заживо. Чувствовала, как соль покрывает кожу. Изредка мелькала мысль о текущей где-то независимой воде. О том, что только ночью можно будет лечь на остывающий камень, как в изукрашенный нелепый гроб, с тем, чтобы на рассвете встать из него. О том, за сколько минут сварится яйцо на раскалившемся камне. Она устала передвигаться по изломанной, изламывающей линии. Уже наклонялась вперёд, как бы падая, ногу нужно было быстрее подставить, чтобы не упасть, упасть было совершенно нельзя.

Что дойдет, она знала. Это тело её мучилось, страдало от солнца и жажды. Чем хуже тело себя чувствовало, тем сильнее прорезывалась сила, властно влекущая его вперёд. Она не даст упасть, она выведет. Будет вести через весь день. Её хватит.

II

Таня не обрадовалась, увидев, что её плато упало круто в долину. Радость требовала сил. А нужно было ещё спуститься. Пройти мимо низкорослых раскоряченных, как бы танцующих яблонь. Подойти к каналу, вдоль которого поднимали кулаки тутовые деревья со свежеотросшими тёмно-зелёными ветками.

Чтобы не сорваться, хваталась за наждачный склон, обжигаясь, свозя кожу на ладонях, и почва мягко поймала её.

В воде стеной стоял камыш. Она побрела туда, где разливалось небольшое озерцо, где берег был лысым. Как специально вышла к нему. Трава, листва, вода — ж и в о е — уже дышало ей в лицо.

Кожа увлажнилась, соль потекла, полезла в глаза, защипала. Таня торопливо расстегивала горячую куртку. Сейчас ляжет в озерцо, вместо рыб, тени которых мелькнули к спасительным камышам. Когда стянула рубашку, кожа дохнула прохлады и передёрнулась, покрываясь мурашками… И в это же мгновение она почувствовала… именно это почувствовала бы она, если бы молния разорвалась прямо перед ней. Нет, её не испугал, не оглушил громовый раскат, не ослепила молния, но ощущение было именно такое. Рассыпался вполне реальный пейзаж, а взамен… молния высветила… Если бы это была молния, то она действительно высветила бы ломающимся светом… Но свет — ровный. Ничего потустороннего в нём не было. Отец стоял перед ней. Таким он был незадолго до своей смерти.

Он на неё – смотрел. А в голове звучали мысли: «Так долго мы не виделись, да, да. Вот какой ты, мой ребёнок, деточка моя, умница…»

При жизни он никогда так не называл её. У них не было друг для друга ласковых слов и уменьшительных имён. Взгляд, которым они иногда обменивались, был гораздо нежнее, чем любое, пытающееся обозначить чувство, слово. Она смотрела на отца и задыхалась от нежности. Щемящей, беспредельной, острой.

Смотрела и ждала.

Он хотел сказать ей что-то важное. Что не успел сказать живым. Может быть, какое-то знание, неведомое ей, теперь открылось ему? Но чужой человек заслонил отца и смутил его. Отец отдалился, взгляд его молил о помощи, словно на этой земле дочь ещё могла сделать что-то важное для него. Но что? «Как ты не вовремя, призрак! Какое мучение… Но кто же ты? Кто? Ведь я тебя встречала…»

Стремилась сохранить, впечатать в себя взгляд отца, чтобы потом разгадывать его, постичь заложенный в нём смысл. И… силилась опознать некогда знакомое лицо призрака, искажённое гримасой движения. Неким звериным чутьём угадывала не просто общность, но странную родственность с ним. Хотя он соткался перед ней прямо из воздуха и, по её разумению, должен был быть не материален, своими ушами услышала, как потряс его низкий голос этот воздух:

— Я никого не могу любить. У меня сердце поражено.

И вспомнила — всё! Рухнула с размаха на колени, больно ударившись об утоптанный берег. Упала ничком, головой достав до воды. И влюбленность, и растерянность, переполняющие её сейчас до предела, перекрыло подобное гидравлическим ударам желание сохранить зароившиеся шары воспоминаний, вкладывающихся одно в другое.

Сознание было ясным. Краем глаза видела недалёкий камыш. Пыль пахла скотиной, спускавшейся здесь к водопою. Падая, так, как будто кто подсказал, понимая, что «спряталась», она укрывала первовоспоминание, которое однажды намертво стёр он, Донат, из её памяти. Поэтому, чтобы не забыть, сейчас, немедленно, запишет самое главное…

Таня, лёжа, доставала из планшета «Полевой дневник», вписывала несколько предложений для «вечной памяти». А Доната нужно найти.

А… если он тоже мёртв? Н-нет, такой и живым куда угодно проникнет. Куда угодно». Вспомнила его больно жёсткие колени.

Выползла из брюк и скатилась в воду, подняв со дна грязь и не замечая её, в о д а охватила её. В о д а … Слабо шевелящееся течение. В о д а… Вот от чего можно потерять память. В о д а…

III

А потом начались хлопоты. Как и предполагала, нужной запчасти в гараже не было, но пузатый начальник пошёл ей навстречу, послал за их автомашиной трактор «Белорусь».

А её в конторе поили зелёным чаем, угощали восточными сластями и разговорами, пока не поспел ужин. Таня вела светскую беседу в диапазоне от погоды до международных отношений и умудрялась собирать осколки своих воспоминаний. Но сосредоточиться настолько, чтобы понять, почему же она забыла всё, было невозможно. Всегда говорила: «У меня плохая память, я помню всё», — и так забыть? Непонятно…

Таня глотнула зелёного чая. Пиалу держала в руках, ставила на стол только тогда, когда выпивала весь чай, и председатель тут же подливал ей, на донышко, как дорогому гостю.

Донат стёр из её памяти всё, что рассказал. Вернее, не стёр, раз она всё-таки вспомнила, а заглушил, заблокировал… Рассказал только потому, что хотел объяснить, почему не может любить его поражённое сердце. Стёр, и она могла жить, улыбаться, целоваться — о таком — забыв?!

Как только останется одна, она пропишет мельчайшие детали. Потом отпечатает экземпляров пять, вложит в конверты и раздаст на хранение знакомым с условием, чтобы напоминали ей о них иногда. «А тебя, Донат, я разыщу…»

Ещё глоток чая. Вместо конфеты в рот ядрышко грецкого ореха, изюминку… Традиционное среднеазийское угощение.

Когда стемнело настолько, что нужно было включать свет, её оставили одну. Завхоз принёс комплект постельного белья. Ночь ей предстояло провести на старинном диване с пружинами, с высокой спинкой, обтянутой белой тканью, — или за столом.

И всё помнила взгляд отца, всё томил он её сердце, и поняла уже, что ей — одной — не расшифровать его…

«Машину, если всё будет хорошо, должны притащить глубокой ночью», — думала Таня.

Всё, нужное для письма, готовила механически. Мысли, не расчленённые на слова, сжатые, как шаровая молния, наконец-то, ничто не отвлекало.

«Мальчик проснулся часиков в пять вечера на даче и понял, что на даче никого нет, и испугался»,- прочитала первую фразу-напоминалку.

Во-первых, нужно добавить, что мальчику пять лет, это важно. Что не интересуясь отношениями взрослых, ничего не зная об африках, электронах и озоновых дырах, не умея ничего объяснить, он тем не менее п о н и м а л всё. Знание само вызревало в нём, являлось как расшифровка неких закодированных в крови понятий. Во-вторых, нужно описать, к а к мальчик понял, что его мамы — нет. Что нельзя подбежать к ней и уцепиться за её платье. Что нет её голоса, её: «просну-улся?..» Нет её рук, которые погладят его, обнимут, потормошат, пока он не рассмеётся от счастья. И описать милого чуткого мальчишку тоже нужно…

Таня осознавала: всё, что так чутко понимает душа её, передать словами бумаге ей будет невероятно трудно. Она могла это «видеть» своим особым зрением, п е р е в о п л о т и т ь с я…

«Мальчик сидел на кровати, свесив босые ноги. Рядом с ним и над ним комнаты были всё пустые, просторные, целый лабиринт комнат. Он так по-детски испугался их. И обиделся, что его бросили спящего, и рассердился, и все это сразу сбросило его с кровати.

Увидел через окно: по дорожке, по саду, шёл низенький мужичонка в плаще с широченными плечами. Мало того, что кепка была надвинута на самые брови, так ещё и глаза запрятал за чёрными очками. Весь такой-сякой мужичонка. Не страшный, но неприятный, и совершенно понятно, что от него нужно спрятаться.

В тот самый миг, когда мальчик кинулся прятаться, он успел увидеть, что мужичонка тоже побежал — к дому, и догадался, что бежит он — за ним. Он нёсся за мальчиком по пятам. Не было возможности затаиться, нырнуть под кровать, под стол — настигающий звук тяжёлых сапог. Дом волновался очень глупо и выдавал мальчика: хлопали двери, вспыхивали, разлетались шторы, качались люстры… Мальчик не кричал, он чувствовал себя равным по силе своему взрослому врагу.

Подбегая — в который раз! — к комнате, где стоял его горшок, мальчик сделал отчаянный рывок и забежал, опередив преследователя, в неё. Подставил к двери табуретку, стал на неё, взяв горшок двумя руками, замахнулся. Он снайперски вычислил удар, изо всех сил впечатал горшок прямо в лоб, в ненавистные чёрные очки. Мужичонка брызнул, лопнул, как мыльный пузырь. Страха мальчик не почувствовал: знал, что он вечен, что с его жизнью ничего не может случиться. Но дом, лабиринт равнодушных не жилых комнат был ужасен как свидетель, хранящий в себе бегство и погоню. В доме рассеялся злой дух.

Мальчик бежал по своему саду, обежал безлюдные участки соседей, выбежал на дорогу, ведущую к железнодорожной станции. Хорошо знал эту ровную дорогу: ходил по ней много раз с мамой и папой. А сейчас она вдруг углубилась в овраг, по сторонам были обрывы, а когда он побежал по самому дну, двое мужчин схватили его за руки крепко и безвозвратно. Не было ему спасенья из западни.

Мальчик видел: на верху оврага, с той самой стороны, куда он бежал к спасительной станции, недвижно стоял и молча смотрел на них сквозь чёрные очки неистребимый мужичонка. Как только мальчика зажали, мужичонка быстро скатился на дно оврага. В руках его явился огромный шприц. Мальчик никогда не думал, что могут быть такие огромные. Затосковав, мальчик смотрел, что шприц полон чёрной жидкостью, что игла у него толстая, как стержень шариковой авторучки. Когда игла пробила сердце мальчика, он понял, что его убили. Опустив глаза, он смотрел, как чёрная жидкость из шприца уходит в его сердце, наполняющееся «бенгаль­ской» болью.

Как только стержень вытолкнул последнюю чёрную каплю, мальчик потерял сознание.

Каждый листик на дереве был чётко обозначен, каждая травинка выделялась своей жизнью, лучились цветы — солнце светило вовсю. А он летал над кустами, видел всё это, но того, в чём он летал, он не видел. Ни рук, ни ног у него не было — он жил тонкой иголкой. С него сняли тело как скафандр. Оно лежало в гробу, его несли. Все плакали. Мама его, мамочка тоже плакала. Он утешал их: «Вы не плачьте, я живой», — но они не слушали.

Он летал над кустами, над похоронами беспомощный и удивленный пятилетний мальчик, не знакомый ни с чем и знающий всё.

А мама горевала, ах, как убивалась мама по нём.

— Мама! Не плачь! Мама!

От её горя его сердце разрывалось, он п о ч у в с т в о в а л это.

— Ма-а-ама!..

Он очнулся от боли, застонал. Ломило всю грудь, болела левая рука. Позднее, став взрослым, он узнал, что так проходит приступ стенокардии.

Мальчик, шатаясь, вышел в сад. Вышел из летнего домика, маленького, лёгкого разукрашенного теремка. Вышел к лесу, к шалашику. Раньше он никогда не осмеливался в него заходить, но сейчас сел в нём, касаясь головой сухих веток. Ему казалось, что через его сердце пролетает стрела. Пролетает и терзает его. Оно зашлось от боли. Всё, чем он жил до сих пор, казалось незначительным, игрушечным. Тело его, которое могло стать просто скафандром, не стоило такой боли, терзало его напрасно.

Боль не оставляла его и вечером. У неё была настойчивая цель: пропитать тоской его сердце, чтобы оно омертвело».

Того маленького мальчика Таня понимала хорошо, хотя никогда не видела. С ним взрослым всё было неизмеримо сложно. Она могла бы любить его. Настолько, чтобы подчинить ему, как высшему существу, свою жизнь. Хотя и тогда понимала, что некоторые его способности, проявления, лежат не только вне её разума, но и его тоже.

Он я в и л с я ей в обыкновенный полдень, во дворе института. Шёл — так легко, как может идти только сильный и здоровый человек. Товарищ его тоже был высок и спортивен. Может быть, и красивее его он был, белокожий и чернявый, это она позже разглядела. Тогда же друга его в упор не видела. Донат ослепил её. Голубой, с лёгким золотом нимб шёл над его головой — затмевая и его самого, его лучистые глаза. Сияние излучал его мозг, и ей дано было это увидеть.

IV

Сейчас, сидя на жёстком стуле за колхозным столом, сравнивала его тело со стеблем, а голову с чудесным цветком, который он нёс небрежно, ценности его не зная.

То первое я в л е н и е настолько её восхитило, что потом едкое раздражение от общения с ним она смогла выносить очень долго. Смирялась. Лёгкость, восхищение родились в ней, едва она его увидела. Это было сродни тому особенному настроению, которое вызывает картина, созданная рукой Мастера. И это её настроение передалось ему мгновенно. Каким наваждением была их первая встреча! Они потянулись друг к другу так, словно многие годы, обречённые на нескончаемое странствие, были разлучены, тосковали в ожидании свидания.

Когда вернулась в общежитие института, то с большим удивлением отметила, что ничего не изменилось вокруг. На обыденной деревянной кровати сидела соседка по комнате, абитуриентка из Архангельска, читала книгу, готовилась к очередному экзамену. Обыкновенные пирожки из буфета лежали в тарелке на тумбочке. Разные книги и тетради загромождали подоконник. Всё это было не естественным. Всё нарочито подчеркивало свой смысл, а всё было — фальшивым. Истина была не в этом. Подлинные ценности были другими. Реальный мир простирался в область чувств и настроения, отношений и ощущений. Непреходяще драгоценны были линия руки и округлость губ, изгиб шеи, лёгкие ноги и счастливые глаза, и не чьи-нибудь, а её собственные. Вечно прекрасные и такие хрупкие, незащищённые от космически прожорливого времени.

Дня через три, также с другом, Донат опять зашёл в институт. Она обрадовалась, что уже сдала экзамен, и почти побежала к нему. Он обрадовался, когда увидел её, но она поняла, что шёл он не к ней… Это царапнуло её. Но она была молода и самоуверенна.

И посейчас Тане непонятно, почему она тогда думала, что самые сладкие, а потому и самые желанные её объятия. Но когда он говорил что-нибудь наподобие: «Какая у тебя кожа шё-ёлковая…» — для неё это значило, что он попал в плен её загорелой кожи, её глаз, её волос — к ней в плен — и так же, как она не могла больше ни о ком думать, так и он должен думать только о ней и стремиться к ней.

Ах, как тогда она всё непоколебимо и верно понимала!

Первое наваждение любви, которое дохнуло на неё в бабкином селении, первое потрясение от колдовского заклинания, открытие незримых токов, развихривающихся в кажущейся безмятежной природе… Какой умной она себя тогда почувствовала! Прямо-таки царственная значимость от приобщения к тайне переполняла её. А в двадцать лет воскликнула: «Ой, какой же наивной дурой я была!» А когда в свои двадцать пять то же самое сказала о себе двадцатилетней, — с-стоп…

Досуг свой они проводили забавно.

— А я найду бритвочку под листом бумаги, — говорила она Донату.

Он по всему столу раскладывал листы, прятал под какой-нибудь бритвочку, она вела над ними ладонь…

— Здесь! — хлопала с размаха, даже не трудясь поднять бумагу.

— А я могу, — он подходил к окну, — вот сейчас прохожий споткнётся.

И прохожий летел на тротуар и некоторое время обнимался с ним недоумённо, или же отскакивал от него, как ошпаренный.

— А хочешь, я на тебя сон сегодня нашлю… Какой ты хочешь? — или грозила, — Будешь меня обижать, голову разломаю, пострашнее болеть будет, чем зубы.

— Тьфу, игрушки, — отвечал он и смотрел на стакан, и стекло трескалось, будто кипятком на него плеснули.

А вот этого она понять не могла. Ж и в о е — понимала. И излучение его мозга, порой такое сильное, что превращалось в сияние, для неё было загадкой. И странная избирательность его проницательности — в неземное, а не в земное!

Ну почему её, земную, юную, он не пытался понять? Почему её не щадил? Ей хотелось бы только поцеловаться, пощебетать и понежничать с ним. А у него не было терпения быть с нею нежным и мягким. Она воспринимала его жёсткое упорство с обидой, потому что чувствовала, что он её обделяет. И комплименты его стала воспринимать как оскорбление.

Сама без любви не могла поцеловаться, а он и не отрицал, когда она его упрекала, что он — её! — не любит… И рассказал ей жуткую историю со шприцем… Это была правда, но до Тани она не доходила. Потому что много позже поняла, что мужчина — другая вселенная. Тогда же просто не хотела разобраться. Ей приятнее было оскорблять его.

Таню снова бросило в жар, когда она вспомнила, что сгоряча наговорила ему:

— Да ты же только «скафандр» мой используешь! Тебя душа моя — не интересует! Тебе все равно, если я завтра умру…

На что он отвечал рассудительно:

— Нет, у тебя будет долгая жизнь.

— А я хочу быть счастливой ! Я умею быть счастливой.

— Согласен, только чур меня, — смеялся. — Будь счастлива, что мне нравится твой скафандр, разве мало?

— Да просто у тебя кожа зудит в одном месте! — взрывалась она. — Идёшь по заданной программе, когда в мозгу одна извилина и та прямая!

— Как ты догадалась? Я же только для этого с абитуриентками знакомлюсь. Но за все годы ни одной такой, как ты, не попалось.

— Биологические особи себе под стать отыскиваешь? Ну, так если к тебе с этих же позиций подойти, — подобралась она,- с законами диалектики, переход количественных изменений в качественные природа осуществляет за счёт мужских особей…

Дальше она не смогла продолжить.

«Вот на такой высокой ноте… вернее, визгливой… мы расстались… И теперь его надо найти, чтобы расспросить об отце. Почему они явились вместе? Вообще, что всё это значит?»

Целый рой вопросов, и разрешить их можно только с Донатом. Но захочет ли он тратить свою энергию? Тысячи километров нужно пересечь… Таня чувствовала, что он жив, искать его собиралась на старых его тропках…

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Таня предполагала, что будет кружить по знакомому городу как собака, вынюхивающая след. Но он словно не жил здесь никогда. Рассеялось его дыхание, люди не помнили его, не знали о его жизни, хотя самое важное, что они могли делать, это знать и помнить о жизни друг друга.

Но она не отчаивалась и разузнала, в конце концов, что он женился и давно уехал из Мытищ. Что стал медиком, работает в Московском НИИ, что-то исследует.

Женился… Разве можно тронуть сердце, которое не окрыляет любовь? Откликнется ли он на её мольбу? Поймет ли её дочернюю боль? В предчувствии встречи вспоминала его «чудесный цветок», который нёс он, его лёгкую походку, когда ноги не идут, а танцуют. Танцевал… Не обременёно. Вернее, не обременяя себя. Она разыскивала его и была собрана, чтобы в момент встречи, в самый неожиданный, «включиться», сполна вобрать первое впечатление, самое верное, пока он не стал в позу, не начал кого-либо «строить» из себя. Он мастер фразами создавать фон, на котором смотрится.

Была готова к неожиданной встрече. Но явление его в квартире, куда она на часок забежала проведать однокурсницу — из цепи Великих Случайностей. Донат зашёл туда на минутку, передать книгу.

Когда позвонили в дверь, открывать пошла гостья. Зинаида «дышала» над кофе.

— Здравствуйте, Зина, — в полутемной прихожей он протягивал Тане книгу. — Передайте, пожалуйста, это для Юрия Павловича.

Таня узнала его сразу, и у неё защемило сердце. Так смотрела бы она на пожарище родного дома, ещё плачущее синими огоньками, прощально машущее сизыми лентами дымка.

— Я не Зина, я подруга,- чуть улыбнувшись, ответила Таня и повела рукой в сторону появившейся Зинаиды.

Хозяйка равнодушно взяла книгу из его рук, не подозревая, что это тот самый человек, которого разыскивает Таня. Не пригласила его проходить. Но Донат уже, как охотничья собака, «сделал» стойку:

— Познакомьте, познакомьте меня с вашей подругой, Зиночка, — весело сказал он.

«Познакомьте, познакомьте меня с той, что когда-то зацеловывала меня…»- в солнечном сплетении у Тани взорвалась холодная звезда, загорелась громко, заглушая всё остальное. Космическим эхом отозвалась тесная прихожая.

Зина уловила настроение Тани и тут же переменила тактику. За столиком они оказались втроём.

«Невероятное везение», — маленькими глотками отхлебывала горячий кофе Таня. Навязчивый вкус немного развлекал её. Старалась сохранить равнодушие, внешнее, никак не могла понять: не узнал он её или притворяется. Беспокоилась, и смущалась, и удивлялась сама себе.

Зинаида способствовала зарождающимся, так думала, отношениям.

Донат веселился, как будто был здоров.

Но Таня «видела» разруху. Лопнувшие капилляры, запекшиеся кусочки крови: сжатые спазмами, деформировавшиеся кровеносные сосуды. Две капельки крови, чуть прикрытые кожей, алели на шее. Таня знала, что они разбрызганы у него по всему телу, по-прежнему полному лёгкой силы, но… «Но что же с ним стряслось?!»- мучилась она.

Манера вести себя у него осталась прежней.

Давнее раздражение не царапало её. Сейчас было просто смешно. Глаза стали спокойными и снисходительными.

Несколько раз Донат порывался дотронуться до неё и каждый раз отдергивал руку.

Её сердце откликалось на его голос. Снова, как когда-то, готова была любить его. Но упорно уклонялась от свидания, которое он ей назначал. Лишь прощаясь, разрешила позвонить ей. А когда Донат ушёл, подумала: «Мне — с ним — говорить по телефону? О чём?»

Таня снимала нестерпимо холодную комнату в коммуналке. Мороз на улице она переносила хорошо, но в комнате, хотя заклеила окно бумагой и завешивала его на ночь одеялом, боялась простыть.

Донат приходил к ней в гости, но она всё не решалась начать разговор, ради которого приехала. Ждала случая, который спровоцировал бы этот разговор, но Донат вёл себя как нормальный человек, словно никогда не было в нём загадки.

Однажды, нагулявшись по городу, она позвонила ему на работу. Договорились встретиться неподалеку от её дома в продуктовом магазине. Одной ей просто не хотелось заходить в свою ледяную комнату. Донат стал в очередь к кассе, а Таня медленно прошлась по залу… Возвращаясь, взглянула в окно-витрину и подалась к нему, заинтересованная странной метелью. Когда подошла поближе, изумилась: это шёл дождь. Шум дождевых капель было то странное, что привлекло её внимание. Обильно падающую с небес воду ладонь ветра поддавала размеренно и равномерно, так, что та, некоторое время сгустившись во вставшую на дыбы лужу, летела горизонтально. Заворожённо понаблюдала за разбушевавшейся стихией. С улыбкой пошла к Донату, чтобы поделиться, но его имя застыло на её губах. Она обращалась к чужому человеку в похожем пальто. Незнакомое лицо… но уже в следующее мгновение поняла, что это он. На нём просто н е т л и ц а. Ей стало страшно, потому что сейчас ни докричаться до него не могла, ни дозваться… Далеко-далеко он, и когда вернётся сюда? к себе? К ней он никогда не вернётся…

Стала прямо перед его невидящими глазами и представила, что он взглядывает на неё. Видит и — узнаёт. Любой человек уже сто раз взглянул бы, ведь так близко она стояла, смотрела прямо в глаза, а он не чувствовал… Он, который ещё недавно, — ах, как низко звучал тогда его голос, словно он заклинал вселенную, — клялся, что подарит ей весну. «Холода не станет. И без меня будет тепло».

Ещё на шаг подошла, снова попыталась перехватить его взгляд. В глаза ударила тёплая волна, ослепила слезами. Взмыла вверх, запрокидываясь на вздохе, ощущая, что попала в вибрирующие спицы, прошившие её тело, вклинившиеся между всеми клетками, и ощущала э т о каждой клеткой отдельно. Не успев определить, что же э т о ? лучи? токи? она оказалась среди их колеблющихся контуров? струн? воспринимая лишь их вибрацию и понимая её без слов, улавливая суть, истину. И нельзя было назвать э т о «говорящим» взглядом. Так в критической ситуации всё понятно без слов, без жеста, без взгляда. Просто всё было так неожиданно и необычно, что хотелось задуматься, как всегда, а возможности такой не было.

— Та-та-та,- услышала его голос — там или здесь? — и почувствовала — здесь — свои пальцы в его руках. Он стряхнул её в её тело .»Я чувствовал себя тонкой иголкой», — вспомнился ей пятилетний мальчик. Поддавшись нахлынувшей нежности, Таня на секундочку прильнула к его щеке. Так много раз она это испытывала! — ей показалось, что она прощается с ним навсегда, что он шагнёт… шагнёт и никогда не вернется на эту улицу, в этот город…

II

Необычайно ранняя весна шла по всей Европе. «На два месяца раньше полопались почки на деревьях Германии, — ходила и бормотала Таня, — цветущие сирени томятся в Праге… Свечи каштанов встали по улицам Парижа…»

Стекла на её окне полностью очистились ото льда, и комната перестала угнетать её.

А когда весна воцарилась везде, незваный гость постучал в дверь, стал на пороге.

— Это называется «остолбенеть от изумления», — вместо приветствия сказала Таня.

— Неужели ты? — Коля похлопал себя по щеке, — ущипни меня.

Таня рассмеялась. Он мало изменился, друг Доната, белокожий и чернявый. Вспомнила, что студенты звали его Коля Плюш за кучерявый обильный «подлесок». Он не мог справиться с собой:

-Вы с Дантом меня доконаете…

— Не бери в голову… — а сама подумала: «Как интересно называет он Доната… Дант… Конечно, Дант».

— В голову — не лезет !- Коля схватился за голову. — Он тебе звонил вчера? — схватил её за руки.

— Звонил, — недовольно отстранилась.

— Долго вы говорили? — так спрашивал, словно она всю жизнь только и утаивала что-либо от него.

Таня утвердительно кивнула:

— С-с перерывом. Сначала минут двадцать, потом ещё полчаса.

— Он сказал, откуда звонил?

— Что ты такой свирепый? Сказал.

— Откуда,- вздохнул, отмякая, — звонил?

— Из автомата, на набережной, за белым гастрономом.

— А ты знаешь, что там автомат с ограничителем?

Таня пожала плечами.

— Проходи, Коля, — спохватилась, — что это мы с тобой на пороге застряли?

— Я пройду. Но ты дай мне возможность закончить разговор.

— Да, пожалуйста.

— Автомат этот вообще не работает. Я проверял. Только что оттуда.

— Он вчера звонил.

— Автомат уже неделю не работает. Это точно.

— Садись, — пригласила Таня. — Ну, наверное, ты не тот автомат проверял.

— Я все проверил. Он звонил по тому автомату, который неделю не работает.

— Как же он звонил? — улыбнулась Таня.

— Вот и я его так же спросил. Он ответил… — Яша мотнул головой и замолчал.

— Ш-што? — шёпотом спросила Таня.

— Как в ледяную воду лицо опустил. Что только мурашки, сказал. Что так же замирал. Как в ледяную воду… Там всего один автомат и стоит. Дант подошёл, как раз мужик из него выходит, «не работает», говорит…

Таня закрыла глаза. Голос Коли отлетел от неё. Она «видела».

Позвонить нужно было сиюминутно. Донат сгорал от нетерпения.

Он вошёл по инерции в будку, не мог сдержаться, снял трубку. Провальное безмолвие. Поставил монету, глядя на неё, набрал номер. Её г о л о с должен зазвучать… Он желает, чтобы звучал её голос… Он всегда на таком острие желания.

…Пустота крякнула, раздался далёкий гудок, отозвался желанный голос. Он говорил до тех пор, пока в будку, ему в спину, не постучали: прохожий просился позвонить. Донат уступил ему телефон, тот вскоре вышел раздосадованный: «Он же не работает!»- и подозрительно посмотрел на Доната. А тот вошёл в будку, так же позвонил, и ещё с полчаса проговорил…

Пока Коля рассказывал, непрерывно жестикулировал, а замолчав, уставился на Таню во все глаза. Она эмоций не проявляла.

— А у тебя брови действительно похожи на крылья бабочки, — вдруг переменившимся голосом сказал Коля.

— В каком смысле?

— Чуткие. Ровные такие крылышки вверх. Удивлённые.

— А почему «действительно»?

— Ну, почему… почему…

— Он сказал?

Коля кивнул.

— Что ещё говорил?

— Больше ничего!

— К-а-к? А про кожу?

— Откуда ты знаешь?

— Ну, что ещё говорил?

— Он же не знал, что мы знакомы. Что можем когда-нибудь увидеться, — упавшим голосом оправдывался Коля. — Ничего предосудительного он мне не говорил. Просто поделился, что влюблён.

— Просто?

— Не просто. Что никогда в жизни ничего подобного он не испытывал. Что любовь затопила его, как половодье.

— Так и сказал: «половодье»?

— Н-нет… Что это удивительное чувство… что «мы с ней одно и то же». Что «она даже хлеб любит такой же».

— Хлеб?..

— Что он когда впервые дотронулся до тебя в тёмном коридоре, что это прикосновение — потрясение… Ливень из лёгких звёзд…

— А… он тебе сказал, что подарил мне весну?

— Да. Я его спросил: «Как это у тебя получилось?» Он сказал: «Не знаю…»

— Может, просто случайность?

— Одна случайность, — Коля усмехнулся, — другая, десятая, сотая, цепь случайностей. Я ведь не первое десятилетие такие случайности проверяю. Не много ли на одного человека — случайностей?

Коля помолчал.

— Дант рассказал тебе, как он отомстил за Поэта?

— Рассказывал немного… Но он и сам не совсем понял, как всё это сделал.

— Сделал, сделал.

— Ты и это смог проверить?

— И сказал ему, кого он убил.

— Ф-фыф…

— Не улыбайся. Я во всех газетах просматривал — некрологи. А труды этого профессора, он телепатией занимался, я и раньше читал. Скоропостижно скончался. Вот так.

— В каком смысле телепатией занимался?

— Исследовал феномены телепатии. Передавал мысли, слова. А сам оказался бандитом. Убийцей… Видела б ты, каким больным Дант был тогда. Я помогал ему выкарабкаться.

— Он очень жалеет, что всю ту банду не прихлопнул тогда. Экстра-сеанс был.

— Он победил потому, что нёс Добро.

— А… он был знаком с Поэтом лично?

— Нет, просто когда узнал, что тот умер, это его насторожило, ведь Поэт был ещё молод.

— Он понял, что Поэта убили несправедливо…

— Несправедливо, и решил отомстить. Прихлопнуть эту банду. Ведь они сглазили Владимира до такой степени, что убили его.

— Сглазили…

— Точнее слова нет. Сердце разорвалось — это следствие. На самом деле — сглазили.

— Если бы я не знала, что ты физик… Нет, пожалуй, зная, что ты физик, это звучит ещё забавнее — сглазили.

— Бандиты. Убивали людей. Все-таки сила Добра — есть сила. Их было шестеро, а он один. И он дрался, он четверых ухлопал. А потом понял: это всё. Надо уходить.

— В живых, значит, двое остались?

— Они теперь присмирели.

— А он не пытался найти их?

— Если они не «выходят», это невозможно.

— А то, куда они «выходят», он же однажды «входил» в это… в эту… сферу, что ли? Как назвать?.. Это слой, что ли, где всё это происходит?

— Я понял. Спрашивал его, а он ткнул пальцем: вот здесь, говорит, это тоже может произойти. Непредсказуемо. Говорит, в любой точке.

— А как он туда входит?

Коля поднял глаза вверх.

— Одному Богу известно, — сказала за него Таня.

— Тата… Одно понял — мне этого никогда не понять.

— Ты — не называй меня так.

— А мне нравится. Я, между прочим, когда тебя первый раз увидел, подумал: девочка что надо. Уже и сейчас ничего, а будет ещё лучше. Можно, я тебя обниму…

— Не за что меня обнимать!

— А у тебя действительно — кожа… Вот сейчас ты на солнышко пересела, и она засветилась… сама…

Таня догадалась, что не только телефонным разговором пришел он поинтересоваться, тень Доната, он на неё решил взглянуть, на ту, которая разбудила сердце его друга. И ей так не захотелось слушать Колины нежности, а объятий устрашилась, поэтому резко «вспомнила», что ей пора идти.

Но Таня недооценила гостя. Поначалу боялась, что он применит грубую силу, и ей придётся ответить ему каким-нибудь болевым приёмом. Но он поступил хуже. «Заблокировал» её. Она не могла отодвинуться от него, отстраниться. Он всегда оказывался ближе, чем ей хотелось бы. То проводил рукою нежно и в о с х и щ ё н н о, так, что никак нельзя было рассердиться. То кротким голосом, как о ком-то другом, рассказывал, какой он грамотный и чуткий в постели, что всему обучен. Искушал её речами и взглядами, прикосновениями и вздохами. Отдавался ей всерьёз, и она с удивлением отмечала, что он приятен её глазам и ушам, нравится её коже, в его сильной теплой волне не слышны звуки окружающего суетного мира.

Она погрузилась бы в эту волну, если бы можно было сравнить Доната и Яшу. Если бы ещё хоть над чьей-то головой видела голубой нимб. Поэтому она слабо улыбалась и говорила, отстраняясь:

— Ты извини, но вот ничего нет. Просто ты не из тех людей, которые меня включают.

Не хотела ссориться с ним, потому что от него могла получать информацию, ведь это он всё проверял. И остудила его совершенно. Так, что он даже восхитился своим спокойствием. Но ей от этого лучше не стало. Незваный гость выдумал новую забаву.

— Так луна правит морем. То прилив, то отлив. Как ты — любовью, Тата. Та-та-та — ведь и в имени твоём заклинание. — Коля воодушевлялся какой-то идеей. Глаза его снова заблестели. — И заморозить умеешь, и зажечь. И обжигать, и зажигать…

Стал быстро ходить по маленькой комнатёнке, чуть ли не пританцёвывая.

— Слушай, и ведь действительно ты можешь это сделать. И только ты можешь это сделать. — опять смотрел на Таню восхищенно. — Есть одна лесная женщина… По-настоящему лесная, она мордовка, и родилась, и выросла в чащобе, — он на секундочку приостановился, припоминая… — Нет, не помню… не знаю, как она сюда попала. Я её обидел, — он остановился перед Таней. — Я её не разглядел сначала…

Тане это сразу не понравилось: при ней восхищаться другой женщиной. Но она восприняла очарование, сквозившее в облике юной женщины, справедливо сравнила её с потаённым неярким цветком, разглядеть который можно лишь приблизившись к нему. Благоухание, корона золотых тычинок, россыпь каких-нибудь точечек заставят замереть, залюбоваться… Таня «видела» тёмные тонкие брови, сведённые к переносице, и солнечные светлые глаза с карей крапинкой, как ясные земляничные поляны. Остренький нос, выгнутый, как еловая лапка, и замкнутая линия губ не хороши были по отдельности, но все вместе создавали лицо своеобразное, очаровывающее общим выраженьем. Они накладывали оттенок лукавства, шаловливой капризной прелести.

  • Ну, мужичина, ну, грубиян,- не жалея себя, говорил Коля. -Но можно ей немного потерпеть? Не-ет, фыркнула, села как рысь на ветку, коснуться земли не хочет.

Тане нравились лесные характеристики и сравнения, такая живая киска рыська мягко впрыгнула в городскую квартирку…

— У меня её фотография осталась, очень похожая, ты посмотри и приворожи её ко мне, чтобы она никого, кроме меня, любить не могла.

Давно Таня так не смеялась. Коля сразу обиделся. Но его предложение так искренне развеселило её, что он и сам посмеялся вместе с ней, заметно сдержаннее. Как только она устала от смеха, сразу пошёл в атаку, всею своею настырностью.

— Да ты сам безраздельную любовь к себе можешь внушить, — отбивалась Таня.

— Ты попробуй, это интересно, тем более, что у тебя получится.

И ведь заставил мысль работать в этом направлении. Только от фотографии Таня сразу отказалась.

— Ты мне её покажи. Дай «взять» её глаза.

— Ты понюхай её, как собака…

— Ну и что? Если ты не можешь брать след, если твой нос этого не понимает, это же не значит, что и другие носы такие же не чуткие.

— Я не шучу. Понимаю, что не понимаю…

Коля смотрел как преданная собака, на всё соглашаясь. Быстро обговорили детали предстоящего околдовывания, Таня легко выставила Колю за дверь и облегчённо вздохнула.

«Ты позвони. Ты постучи в дверь», — мысленно приказывала она Донату, «приближала» глаза его к себе.

Энергия предчувствия волшебства расщеплялась в ней, переполняла. Предвкушение полнокровной жизни будоражило. Волшебство прорастало в ней и само для себя создавало условия. Пьянил аромат тайны. Тело вынужденно оставалось в покое, а напряжение сердца росло. Она как вешняя река выходила из берегов, разлив-разбег был космически долог и усыпан вспыхивающими звёздами слов. Она грезила наяву о себе и о лесной рыси, настоящей, о Донате, и о глухой полночи, полной незримых вихрей.

III

Донат явился погасший. «Если бы мы не договорились, я бы не пришёл», — с порога сказал он.

— А у тебя голова болела, — сказала Таня.

— Она и сейчас, — махнул рукой.

— У тебя и должна была болеть голова, — тихо, словно только для себя, сказала Таня.

Взглянул на неё сощурившись, но ничего не спросил.

— Ставь чай, — вынул из портфеля роскошную коробку конфет, — для нас купил.

Таня кивнула в знак согласия.

— Пока он будет закипать, — вернувшись из кухни, — голову твою сделаю ясной.

Стала за его спиной, погрузила пальцы в его русые волосы, кое-где побитые ранней сединой. Теребила их, слегка подёргивая, а иногда, на затылке, и до боли.

— Это что-то новое, — наконец, рассмеялся Донат. — Но голова стала именно ясной. И какой-то просторной. Как ты угадываешь, что мне нужно?

— Что не нужно, тоже угадываю. Будем чай пить?

— Будем.

К концу чаепития она ему и сказала:

— У тебя потому голова разболелась, что я тебе изменила. — выжидательно замолчала.

Он никак не отреагировал.

— Так тебе безразлично? — настаивала.

Он рассмеялся. Сначала засмеялись глаза, потом дрогнули губы, потом и на щеках прорезались ямочки. Она любила смотреть, как смех постепенно завоёвывает его лицо.

— Я просто знаю, что этого не было, — сказал он.

— Просто ты знаешь? — искренне удивилась она.

— Потому что этого не может быть никогда.

— Интере-есно…

— Потому что ты в частоколе моей любви, тебе его не перейти, — крепко обнял её.

— Я и не переходила, — сдалась она, опять прикасаясь к его голове.

Совсем недавно вылечила её. Неделя за неделей массировала и прогревала. И раньше ей приходилось снимать головную боль; в зависимости от причин, её вызывающих, в разных случаях поступала по-разному. Но тот случай был совсем особенный. Распростёртыми ладонями она водила над его головой, пока не образовалось облако ровного сухого тепла, такого, как от кирпичей протопленной печи. А потом холодные горошинки — узелки, не выдержавшие напряжения битвы — как бы стачивала, вырывала резко. Словно кто подсказывал, какое движение нужно сделать, а она только вслушивалась и всем существом своим умиротворяла, исцеляла. Рождался чистый высокий голос сердца, он всё озвучивал.

Когда-то постигнув душу леса, природы, она обостряла чуткие силы, чтобы прикоснуться к тайне души — человека, который тайну свою анализировать не хотел, или же скрывал. Все расспросы её обращал в шутку, говорил, что сам не знает, как и почему у него это получается. Хочет и получает, вот и всё.

«Хорошо, — думала Таня, — к своему знанию я добавлю крупинки твоего незнания». Голубого сияния она не видела, но она его чувствовала, как можно ощущать силу магнита. Брезжил свет в глубине тоннеля, и она надеялась выбраться к свету. Она сохранила, схоронила в себе невидимую вибрацию тонкой струны, когда ливень обрушивался на тёмный снег.

IV

«Нужно плавать, чтобы не разучится плавать, а то будешь держаться на воде и не поверишь, что другие путешествуют в ней, как рыбы…»- оправдывала себя Таня. Лесную женщину, на её работе, она навещала одна и теперь шла к Коле, в комнату, в которую приходила когда-то киска рыська. Шла ждать полночь.

И по мере того, как полночь накапливалась, вал предчувствия поднимался к ней, начинал жечь…Перед полуночью, как было обговорено, Коля ушёл на кухню, затаился там.

Она стала перед затворённой входной дверью, внучка ведуньи. Взяла слова старого, хорошо известного заклинания, которым когда-то привораживала нескладного полюбившегося ей мальчика. Но старые магические слова заставила нести новую мелодию.

Она «держала» покорные глаза юной женщины и уговаривала её вернуться. Она «показывала» ей ждущие — его глаза, полные любви. Соблазняла войти в комнату, пройти к журнальному столику, сесть на диван.

— Беру коня Холомона, сажу сына Соломона… — металл острого ножа ставил точки.

Она прельщала её огнистой нежностью, развихривала её вокруг себя. И на каком-то вираже вдруг восприняла мощный поток обратной волны.

Да, киска рыська очаровывалась и входила в комнату. Но не дойдя и до середины, вдруг ложилась на ковёр и невозможно было сдвинуть её с места. Она словно спускалась с какого-то коричневого обрыва и среди куполов легко шла, весело. Несколько раз Таня вводила её в комнату — падала гостья головой к двери, на правый бок, одна и та же упрямая поза.

Остывала Таня на том самом диване, на который не смогла усадить гостью. И комната, казалось, остывала, выветривался аромат тайны. Коля не показывался, пока его не позвала. Вышел сдержанный, строгий, только глаза посверкивают.

— Послушай, почему она у меня тут ложится?

Сначала оторопел, потом глаза опустил и залился краской.

— Я… я её ударил… она вот тут и упала, на этом ковре.

— Интере-есно…

— Потом ушла, не приходила больше, — с усилием выдыхал он.

— А обрыв какой-то коричневый?

— Не знаю…

— Купола какие-то, она среди них всё время шла.

— А-а! Она же возле церкви живёт. Окна как раз на купола выходят. А дом у неё кирпичный, без затей, пятый этаж, это дом как обрыв.

— Не вернётся она к тебе.

— Сам знаю, что не вернётся, а ты внуши!

— Шустрый ты, Коля.

— Ты — во-он что можешь. Меня как в купели прополаскивала. До сих пор мурашки…

Таня слабо улыбнулась:

— А что ты чувствовал?

— Сильнее всего — страх, — призадумался, — Такой нутряной.

— А ещё?

— Ну… температурные изменения. Как говорится, то в жар, то в холод.

— А видения какие-нибудь были?

— Нет.

— А желания?

— Не помню. Жутко было.

— У тебя — небогато…

— Да-а… Интересно узнать, что она чувствовала… Если спала, ей могло все это присниться?

— Пожалуй…

— Ты подумай.

— Не знаю…

— Какие вы с Дантом! «Не знаю», «Не знаю»…

— Не нервничай. Уже полночь. И я устала.

— Извини. Я грубиян, конечно. И… и даже спасибо тебе не сказал. Но ты знаешь, я так тебе признателен. Я даже деньгами готов расплатиться… То есть, счастлив. Какой это труд, я понимаю. Хоть это понимаю…

— Да, это не то доброе дело, сделать которое ничего не стоит.

— Говори: сколько.

— Какая готовность! Но я пока гонорар за это не беру.

— Я не шучу. Верни её.

— Киска — она ведь рыська. Не придёт.

— Попробуй, я прошу тебя. Несколько вечеров…

— Нет.

— Внуши ей, ты сможешь…

— Бесполезно.

— Тебе же тоже должно быть интересно, ч т о получится. — С жаром кинулся её уговаривать.

— А ты погрози,- посоветовала Таня. Раздражение царапнуло её.

Он сник.

— Никогда такого не было, чтобы мужчина, который мне нравился бы, не обратил на меня внимания. Пожалуй потому, что я о нём о ч е н ь думала. — и поскольку Коля на её слова никак не отреагировал, дополнила, — Безо всяких заклинаний люби её, так, чтобы она это чувствовала. «Держи» её глаза, внушай собою, всем своим существом, что ты один — любовь, что ты один — жизнь. Чтобы затосковала о тебе, жить без тебя не смогла…

— Не получится у меня.

— У меня тем более не получится. Колдовское — оно нестойкое. Его держать надо.

— Как держать?

— Ну… Как незакреплённую палатку под ветром. Пойду я, Коля. — Таня поднялась с дивана. — Поздно уже.

— Оставайся.

— Не беспокойся, я доберусь. В ближайшее время мне ничто не угрожает. Не провожай.

Хотелось поскорее остаться одной. Потому что именно сейчас, в эти минуты, осознавала, что невольно замкнула к р у г . Замкнула цепь событий, тянущихся больше десятилетия. Теперь нужно от них, реальных, отойти. Сделать шаг широкий, с в о б о д н ы й, погрузиться в мир отрывочных смутных видений. Попытаться в нём разобраться.

Сама узнает, ч т о хотел сказать ей отец. Чуть не закричала: так сиротлива была родная ей могила. В немой холмик одиночества застучало её сердце.

Шла по пустынной улице, высоко неся голову. Мусор города летел ей в лицо, кружился вокруг радио- и магнитными волнами, по ночному мчащимися автомобилями, обрывками разговоров, мелодий. Шла, чуть приподнимаясь на цыпочки, устремляясь вверх, как в тех горах, в которых перемигивалась с солнцем. Хотела их девственной чистоты, у неё пересыхали губы от желания…

Летела в грохочущем вое метро и старалась его не слышать.

Вселенски необозримое пространство-время, проницавший всё вихрь электронных частиц, космических энергий и земных биоизлучений, существующий вне нас и в нас же — она жаждала покорить его, оседлать, как океанскую волну. Чтобы корпускулы — порождённые её мозгом, её нервами, её кровью — внесли её на себе в свой мир, где она могла бы жить помимо сердца, «тонкой иголкой», зрячей…

От своего дома повернула в сторону обширного старого парка. Дрожь ветра в сумеречных деревьях была для неё как вздох вечности.

V

Время, завершая круг, корчилось петлёй. Аркан из корпускул взвивался над её кожей и захлестывал, сортировал события, воспоминания, втискивал в лабиринт видений.

Донат стоит на верху высокой каменной лестницы, дитя города, очень прямо и неподвижно, глядя поверх всего в даль, и волосы вьются из света. Прекрасный, сильный своей жизнью.

Отец удаляется, и удаляется, и не может исчезнуть. «Какие толпы по земле прошли! И скрылись, — шепчет Таня. — И отец уходит с ними и улыбается… П о с л е д н я я улыбка и — не утратила движение живое. А тысячи неотданных объятий горят во мне и надрывают сердце, и в голос я кричу…»

В крови заката почернели птицы. Протяжные тонкие крики сжимают сердце. Запах чабреца долетает, словно он присутствует здесь.

«В развёрстую пасть декабря, в воронку из мрака и вихря, прощальным приветом горя, впадают безумные листья, горячечность взглядов и слов, сердец отзвучавшие крики…» Протуберанцы скорби рвали живое сердце, высвечивали голубым холодным светом осколки воспоминаний.

И в одно из мгновений вдруг увидела и узнала Поэта, перебирающего струны гитары, золотые контуры струн, и восприняла, задохнувшись, боль его ранимого сердца, надорванного многодневной погоней…

Почему она повернула к реке? Зачем сошла с тротуара на вытоптанную в густой траве тропку? Или, как вакуум, тишина и безлюдье всосали её, вобрали в себя? Тропка, извиваясь меж кустов, круто уходила к реке. Таня словно падала вниз по ней, стремительно приближаясь к воде. Ветерок весело обдувал её лицо, развевал волосы, и — в один из моментов она услышала, как звенят, касаясь друг друга разлетающиеся волосинки. Подумала, а, может, мне это снится? Потому что такое пьянящее состояние восторга она не однажды испытывала во сне, когда летала. В ней всё лучилась энергия, вызванная заклинанием, всё зачаровывала её. Казалось, что и сейчас она может полететь, если захочет. Не делала этого лишь из-за того, что боялась разочароваться.

Тропа спустилась к самой воде. Здесь рядком стояли садовые скамейки, к ним она не подошла, а пересекла террасу, некоторое время шла берегом.

Почему остановилась, стала смотреть вверх? Берег и здесь крут и высок. Так же зарос кустами и ещё больше деревьями. Таня постояла немного, прислушиваясь к себе. «Конечно, стоило потерять высоту, чтобы теперь взять её штурмом», — иронизировала над собой, карабкаясь вверх. Без тропы, по вертикали, цепляясь за кусты, за ветви деревьев, иногда и за корни. «Представляю, какие джунгли здесь летом…» Ни один сук не поранил её, ни одна ветка не оцарапала. Неожиданно оказалась на тропе, неожиданно перед забором. Забор был из досок, высокий. Шла вдоль него и заглядывала в щели, и мелькнул огонёк, залаяли собаки. Разглядела белое тело церкви. Церквушка была небольшая, но обитаемая, ухоженная.

Крест, как антенна, врастает в небо. Исполинские деревья почти смыкают над ней кроны. Ветви у них сами были — как дерево. Сколько веков они скрывают её от земных бурь? От недобрых рук? Собаки лаяли. Чуяли её? или из-за того, что были на привязи? Тане не нравился их лай, тихонько отступила, пошла по тропе, заглядывая в щели. Поначалу не поняла: «Зачем здесь кресты?»,- потом догадалась, что это могилы. «Да это же погост! Похоронены у церкви…» Попыталась влезть на забор, безрезультатно. «Полночь, кладбище, я зачем-то здесь оказалась…» Не раздумывала, зачем. Глубоко-глубоко она это знала. Как выберется — значения не имело. Сейчас знала только, как туда попадёт. Спрыгнет, как Тарзан, с ветки. Нужно только выбрать, с какой. Это оказалось даже проще, чем думала. Перебирая тонкие веточки руками, спустилась прямо на надгробную плиту. Хоть и старалась не шуметь, собаки залаяли громче. Лай мешал ей. Села на колени, чтобы быть неприметнее, пальцами стала нащупывать выбитое на камне имя. «Фёкла», — разобрала она. Ей этого было достаточно. И ещё подумала, что у этой Фёклы были синие-синие глаза, дарящие надежду. Обратилась к той, чьи косточки лежали так близко, но почувствовала только сырую землю, тяжёлую, схоронившую, холодную.

«Станет прах землею, которою он был, и возвратиться дыхание к Богу, который его дал»,- кажется, так сказано в священной книге», — и ещё Таня подумала: что-то вшёптывается ей, но деятельностью она заглушает таинственный голос, мешает себе его слышать. Что нужно расслабиться, погрузиться в тишину… Посмотрела в небо, но так как над её головой росла ветка, то нечаянно посмотрела ч е р е з эту ветку, как врастают её веточки в небо.

«Нужно выбираться», — могла бы и здесь остаться, если бы не собачий лай. «Песий лай».

Когда снова очутилась на тропе, то пошла по ней совсем уж медленно, останавливаясь перед каждым исполинским деревом, взглядом поднимаясь по его стволу, по веткам, веточкам, сливаясь с ним, врастая с ним — в небо. У неё ли было особое состояние духа, место ли это особенное? Не зря же вымахали здесь такие космические деревья, думалось ей, не зря же заявилась она сюда. «Если не зря, то зачем? Что происходит? А если это не веточки, если это ниточка судьбы спустила меня на могилу… на надгробную плиту. Зачем? Чья была это могила? Женщины. Имя её — Фёкла».

Таня перестала дышать. Не потому, что только сейчас вспомнила, что настоящее имя её бабки было «Фёкла», которое она не любила, от которого отреклась, назвавшись другим. Таня остолбенела потому, что «ниточка судьбы» показалась ей «петлей судьбы», захлестнувшей её и приведшей сюда. Тогда ли, когда колдовала, она «привязалась» к ней? «Бабка, бабка моя, забытая, далёкая, засохшая ветка, отломившаяся без боли, незаметно, не твою могилу я обливала слезами, не по тебе умерла. Ты со мной сейчас «тонкой иголкой?» Тебе есть что сказать мне? Я подремлю сейчас, ты скажи мне во сне…»

Туман ли поднялся от реки? облако ли обняло кроны? — воздух стал влажнее и гуще. Нижняя ветка, полого отходившая от мощного ствола, сама была как дерево. Таня облюбовала её, устроилась на ней полулежа. «Хочу и получаю, — вспомнились слова Доната, — сейчас я усну и получу всё». Но открытые глаза смотрели в н е б о.

Каждая крошечная капелька, висящая в воздухе, хранила жемчужный свет. Потемневшие ветки, диковинные щупальца, нежились в этом призрачном свете, сгладившем углы и тени.

Дерево врастало в небо гармонично ввинчивая росточек за росточком — сейчас само небо приникло к лесу. Это з в у ч а л о как задушевная мелодия родины, сердце отзывалось полнясь любовью, не земною, очерченной кем-либо, а небесною — лучащейся. Любовью светились глаза, кожа источала любовь. Была это любовь ко всему, жившему под белым светом, и ко всем, ушедшим навсегда, ставшим бесплотною тенью… Так явственно вспомнилась, словно послышалась, бабкина особенная мелодия, которую пела она не разжимая губ, и словно загустел туман печалью, тень бабкина вырисовалась. Она стояла недвижно, как льдина в светлой воде, и нежность именно к ней, к бабке, пронзила сердце. Таня всматривалась в тень, угадывая знакомые черты, передавала Любовь. Тень светлела и стала светлей светлого, наоборот, нечёткими пятнами обозначились нос, рот, особенно плохо были очерчены глаза, два сгустка света. Такая энергия мысли и информации была в них, словно Космоса приблизился. Глаза были бесстрастными, но не ледяными, в них пульсировала жизнь.

Сжалось сердце. Но человеческие живые глаза безтрепетно глядели в головокружащую глубину света. Всё же была она бабкина внучка, внучка ведуньи, свитая из капельки живой её крови, и понимали они, глаза, мысли безплотные. Мысли впечатывало прямо в мозг, он догадывался интуитивно. Собственные Танины мысли только уточняли сообщаемые факты. Яснознание появилось.

Положив под щёку ладошки, как учили её в садике, белокурая девочка так глубоко спала, что её не разбудили бы ни свет, ни шум. Это у неё были синие-синие глаза, дарящие надежду, что Таня узнает её, когда встретит, когда найдёт. Вечная странница, душа её по ночам покидала нежное сильное тельце, в котором жила, возвращаясь всего за несколько минут до восхода солнца. Днём, когда девочка скакала и бегала, душа её дремала и омывалась живой энергией, набиралась сил для нового, а по сути всё того же нескончаемого путешествия, вечно одинокая, вечно свободная, замкнувшая своё знание в себе.

Ученые обнаружили это странное вещество, что лавиной прибывает в кровь спящего человека за несколько минут до восхода солнца, возрастая до 80 процентов. Они назвали его фактор Т.

Таким счастливым будет путь этой девочки, если пойдёт она по дороге добра и правды, если не пустит в душу сжигающее зло.

«Буду искать тебя, девочка», — мысленно сказала Таня. Но не это было главным.

«Люблю тебя». Еще светлее стала тень, и — колыхнулась, скользнула вверх, не отдаляясь, но как бы притягивая Таню к себе. «Вибрирующие спицы», это было больше воспоминанием, чем ощущением. Только на мгновения осознать себя летящей сквозь ветви деревьев круглой жемчужной каплей и — полулежащей на этих же ветках, внизу. И нисколечко не пожалеть об оставляемом теле, брошенном, а подниматься жемчужиной мерцающей, увеличивающейся, среди таких же безмятежных — капель? озер? существ? — все равно.

Подниматься в нескончаемом потоке любви, невесомо, это уже не ветки дерева — дороги.

«Я ещё могу вернуться, если хочу… Но хочу ли? Что там у меня остаётся?..» Ярче стал свет. Уже никогда не захочется возвращаться… Вверх можно даже не стремиться, ты сам поднимаешься невесомо, невесомо, ты легче лёгкого, веселее весёлого… «Эта кровь голубая» ,- все-таки мысли её с нею ещё, и она «понимает». «Душа моя незрелая». А восходящий поток всё сильнее, всё больше видит она окрест. Влажно холодную ленту реки, объёмную, текущую медленно, важно и подо дном своим, и подземные её притоки, и невольно вчувствуется в исток, в многоглавость истока… Вода… «Где же мой отец?»- не хочет быть подхваченной любым порывом, отдаваться любому ощущению, — «Папочка мой?..»

Жемчужное голубое мерцание… «Да шевельни ты хоть рукой!?»- рука уже не подвластна ей. Приказывает жёстче. Рука просто падает, безжизненно, но всё же это движение к жизни… «Нужно учится «путешествовать», — Таня пытается повернуться, тело так затекло… Минуты прошли? часы? земная боль… Тане смешно: «Боль?» Она становится на землю, наконец. Теперь можно поразмыслить над тем, что молнией пришло к ней, пока она выпадала из эфирного восходящего потока. «Я действительно могла т а м остаться». А главное — на земле есть родники не только воды, ключи, утоляющие жажду, но и «ключи» живительной энергии… А живительные ключи, это как пуповины, соединяющие землю с небом. Они наполнены магической силой, это в них нужно учится жить «тонкой иголкой», «жемчужной каплей», собирать энергию, чтобы глаза светились всеведущими лучами. «Бабка, бабка моя! Сколько веков ты копила э т о? А отец мой… Он убивал на войне?

Как-то я должна отмолить его… Я должна сделать его сильным, я, земная. Один «ключ» уже нашла. Мне дано чувствовать их. А могу ли я «притянуть» отца, чтобы он жил подле меня? Возвращаются ли скитающиеся одиноко в дома свои? В те, где родились? или в те, где умерли? У меня есть ключ. Я всё узнаю. Но чувствую, что эту энергию, к каждому путешествию нужно копить. Чтобы позвать это к себе в любой точке.

Ты ли, восходящее солнце, из своих лучей дашь мне один? Бледнеющая луна, к тебе ли мне обратиться? Касаться ли земли? Какой источник энергии мой?..

Только одно я знаю верно: любовь. Я должна её отдавать, чтобы она у меня была. Чем больше отдам, тем больше её ко мне вернётся. Она — к л ю ч , она пуповина. У меня это пока единственный несомненный источник энергии. И — молчание. Так вот почему оно — золото. Принимать с любовью солнце и луну, и деревья, и траву, и видеть звёзды наяву. И сырая влага утра, и туман ночной реки — магнетические сны… Души вечно одиноки…»

Блок 2-3

Дом под коньком, бегущим в мироздание и Жрица

Дом под коньком, бегущим в мироздание

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

По коряге Лёля перебежала через ручей одним духом, уже ступив на траву, чуть не уткнулась в крутой берег носом. Споткнулась с двумя тяжеленными сумками. Она вырвалась в Москву первый раз за год, и понакупила всего… Руки обрывались. В другое время Лёля поныла бы, или поругала себя по крайней мере, что не оставила половину покупок у тёти Клавы. Жила та по пути, недалеко от автобусной остановки.

Но вдруг бы Толечке захотелось чего-нибудь из того, что она там оставила? Соскучился по-домашнему, конечно. Лёле думалось, что в армии одними макаронами да цыплячьей кашей, пшённой, кормят. Вообще-то мысли у неё куда только ни скакали, едва услышала она, выгружаясь из автобуса, что демобилизовался му- уженька… Так она его про себя давно называла, хотя в письмах писала неизменное: «Здравствуй, Толик!»

Из оврага, через тёмный уже осинник выбралась, задыхаясь. Тут уж пальцы сами собою разжались, и она поневоле остановилась возле шлёпнувшихся сумок, глазами пробежала по саду, приглядываясь в наступающих сумерках к кустам малины. Может же Толик просто подойти, цветочек понюхать? Сколько дома не был! Она недолго постояла, потряхивая занемевшими пальцами, чтобы кровь их оживила. Чувствовала, как сила снова возвращается к ним, а сама старалась угадать, где её Толечка сейчас в этом не освещённом ещё доме.

Лёле захотелось достать зеркальце и посмотреться, может быть, нужно причесаться, может, волосы растрепались. Но потом решила, что главная её красота — в доме. И впервые почувствовала гордость: какого сына вскормила ему! Она так и подумала «вскормила». Ведь Толик уже увидел, какой мальчик аккуратненький и смышлёный, какой весёлый и сильный. «Вернулся му- уженька…»

Им не советовали жениться, пока он не отслужит в армии. Подружки так и говорили ей: «Да мало ли что может случиться? Под-женится он там! Может же быть?» Сначала не советовали жениться, потом не советовали ребёнка оставлять. Всё «как бы чего не вышло». Но она помнила, как Толя на руках носил её по дому, когда они были одни, и не слушала никого. А о ребёночке сказала: «Раз он жить захотел, пусть живёт». И не раскаивалась.

Хотя думала, ещё в роддоме, глядя, как матери приговаривают возле деток: «Да какие же они сладкие», что ей не хочется «съесть» своего малышка, зацеловать. Что у неё самое сильное чувство — удивление. Мальчик я в и л с я маленький, а такой настоящий-настоящий. И не ощущала почему-то своей причастности к его рождению. Он появился ч у д е с н о .

Лёля ощутила, как к сердцу такая теплота прилила и — степенство. Наконец-то вся семья у них в сборе. «По-олная семья. Как же мы заживём весело! Ходить везде вместе, всё делать вместе… »

Подхватила сумки и пошла уже не торопясь, надеясь, что он почувствует, что она приехала, выйдет встретить. А она нисколечко не изменилась. В очередях к ней так и обращались: «девочка». Правда, пока кормила малышка, немного располнела, а когда отняла его от груди, сразу и похудели, и мама, и сыночек. «Так он переживал, так ему нравилось это дело», — будет она рассказывать Толику.

Вечерний розовый свет обливал брёвна высокого старого дома. Широкие ступени крыльца взвизгнули под ногами. Она бросила на веранде, наконец, свою тяжёлую ношу, открыла дверь.

II

Такой и представляла встречу: он стоит в комнате и смотрит на неё.

Тут уж она обо всём думать перестала, повисла у него на шее. Только немного удивлённо отметила, что он в новенькой солдатской форме, с какими-то металлическими значками на гимнастёрке, всё грубоватое и чужое.

И тело его изменилось. Стало жёстче от мышц.

Она почувствовала, как он внутренне отстранился от неё, и руки её снял мягко, но настойчиво, и сказал в замешательстве негромко:

— Ну… Телячьи нежности…

Подумала, что он застеснялся. Она и сама не стала бы, не смогла, обниматься на глазах у отца или матери, да и вообще на людях, и отступила на шаг, чтобы теперь уж посмотреть на него. Улыбнулась.

А он стоял, такой большой и сильный, и краснел.

«Отвык, — подумала она и чуть не рассмеялась, — серьёзным хочет казаться. А лицо-то — мальчишка-мальчишкой. Розовый и гладенький».

А в комнате никого и не было, кроме них. В доме тихо-тихо. Лишь ходики тикают. Лёля плюхнулась на стул.

— Еле дотащилась. На веранде, — кивнула, — принеси сумки.

Он чуть помедлил, глядя на дверь, вниз, и вышел. Перешагнул порог с сумками и опять нерешительно остановился, не зная, куда их поставить.

— На пол. Я их по всем дорогам таскала.

Подлетела к сумкам, улыбаясь, стала вытаскивать покупки, раскладывать на столе, болтать всякую ерунду.

В детстве, когда отец или мать привозили подарки из города, она подпрыгивала на месте и визжала. Сейчас мельком вспомнила об этом, потому что чувствовала то же самое. «А почему он переменился? Может, ему наболтали что-нибудь? Может, теперь стал ревнивый?» Поднялась от сумок, повернулась.

— Что-то ты у меня осолдатился, — с той же непереставаемой улыбкой легонько покачала головой. Но укоризны в сияющих глазах не было.

Он взглянул на неё коротко, неодобрительно, и прямо посмотрел на стол:

— Вот так всю жизнь мешочничаете.

Губы её ещё чуть больше скривились, улыбка стала удивлённой. «Разве это и не его жизнь? И не она же её так устроила!»

— Тут только в навозе и копаться, — говорил, как гвозди забивал. Из всех интонаций, с которыми можно было бы произнести эти слова, он выбрал одну — враждебную.

Губы её сжались, продолжая улыбаться виновато, белые ровные зубы спрятали. Она присела на стул.

— Ты сына видел?

— Видел. Хороший мальчик.

Он заговорил быстро, отчётливо, так, наверное, ходил по плацу на строевой.

— Можешь здесь жить. Как жила. Можешь мальчика матери оставить. Она сказала, кормить его будет. Если с собой заберёшь — деньги посылать будут. А мне здесь перспективы нет.

Губы у неё задрожали, а перестать улыбаться не могла.

Посмотрел на её ноги:

— Ты кого в Москве видела в таких калошах?

Она посмотрела на свои туфли на низком каблуке, почти новые, ещё ничего, но спрятать ноги под стул, на котором сидела, не смогла, только ощутила их каменными, неуклюжими. И улыбку свою ощутила — такою, с какой горькое лекарство глотала.

— Ты хоть знаешь, какие сейчас причёски в моде? У женщины прежде всего голова должна быть в порядке и ноги. Платье на втором месте.

Многозначительно помолчал, довольный собою.

Только тут перестала улыбаться. «Голова-то у меня в порядке… У меня-то в порядке…» Растерянно не знала, что сказать, никак не могла понять, к чему всё это говорит вернувшийся со службы муж.

— Ты в жизни сапоги приличные носила?

«Я же не заработала на них ещё, — вслух произнести ничего не могла, но внутренний протест уже поднимался в ней. — Да и ты не заработал».

— Всё только проедаете. Ни одежды у вас, ни мебели.

«А у вас?»

— В общем, я в Питере остаюсь.

Очевидно, он всегда об этом поговаривал, то-то его родители со свадьбой торопились. «Раскрасавица да лебёдушка, — разливалась будущая свекровь, — уточка, голубушка. «Уточку во двор заманивали, чтобы селезень при ней был».

— У меня там жена — учи-ительница. Завтра пойдём, на развод подадим.

Теперь она не смотрела на него, уставилась в пол, боясь пошевелиться. Лицо от жара тяжелело, ссутулилась — а вздохнуть глубоко хотелось. Было стыдно сидеть здесь и слушать всё это. Было стыдно, что когда-то с ним целовалась. «Тётя переживать будет…» Голос его отодвинулся далеко. Чем злее говорил, тем меньше воспринимала его слова. Когда звучал конец фразы, забывала начало.

III

— А-а! А-а-а!

Встрепенулась на громкий голос проснувшегося сына. Ему она нужна, он любит её, ждёт её. Это её истинная ценность, он не предаст, даже если и уедет, всё равно останется её сыном. И маленьким, и взрослым. Заторопилась к нему. Закрыла за собой дверь, чтобы обняться с ним наедине, пошептаться, он уже большой, всё понимает.

Обнимала мальчика, а он вырывался: сильно, молча. Так они боролись, мать и сын, пока он не насторожился. Поднял пальчик вверх и произнёс:

— М-у-у…

И тут же за окном мелькнула свекровь, следом за коровой, и телёночек забеспокоился:

— Му-у-у…

Нужно было идти, подогревать кашу…

Всё стало двусмысленным, уродливым. Что-то нечистое сковывало. Украдкой, бочком к старинному, в деревянном кокошнике серебряно-чистому зеркалу, решилась посмотреть на себя. К её удивлению, глаза глядели яростно, и намёка на слабость или растерянность в них не было. Задрала нос, откровенно любуясь своим лицом, белой-белой кожей. «Ну ведь красивая же я! А ты ещё пожалеешь. Ты ещё погоди…погоди…» Но что погоди, толком не знала. Закрыла на минутку глаза.

— Ольда… Ольда… — негромко позвала себя и испугалась, словно переместилась в детство, и в руках её кукла, и м а м а ещё жива. Это м а м а любила редкостные имена, и сына своего Ольда назвала Елисеем, как бы для м а м ы…

Она жила Лёлей, так называли её окружающие, только иногда в ней просыпалась, вырастая на целую голову выше Лёли, О л ь д а.

Лёля быстренько переоделась в цветастый халатик, взяла на руки мальчика и пошла греть кашу вместе с ним.

Возила по каше ложкой, чтобы та не пригорала, и с острой жалостью прижимала к себе тяжёлого малыша. Он смотрел на кашу.

«Бросили тебя… Такого маленького и уже бросили… Не полюбили…»

Свекровь стукнула на веранде подойником, ушла доить корову.

«И ей переживанье на старости лет. Никого он не жалеет…» — мучилась Лёля.

Ложечку за ложечкой она машинально подносила мальчику кашу. «Такого сына вскормила».

В роддомовском пеленальном конверте его лицо новорожденного со смотрящими на неё смышлёными глазами-листиками, белое, с редкими волосёнками на непокрытой голове, опять проступило так отчётливо… Как её ни убеждали, так и не поверила, что он ещё ничего не видит. Малышей на кормление приносили на полчаса, и, может быть, потому, что всё это время она глаз с него не сводила, врезался ей в память его младенческий лик, впечатался навеки, когда она вспоминала о сыне, сквозил между нею и миром как кисея.

«Только я тебя такого видела. Такого б е з м я т е ж н о г о. Никому не расскажу. Кушай. Расти сильным. Я тебя не брошу. Я тебя подниму».

Снова подумала: в том, что он такой сильный, жизнерадостный, её заслуга. Что она «делала» своего ребёнка. «Строила» его сознательно. Думала о его здоровье, когда пила для его костей глюконат кальция и хлористый кальций, для улучшения белкового обмена метионин, и разные витамины…

Когда у двухнедельного младенца врач проверял рефлексы, сгибал-разгибал, заставлял его ползать, то все приговаривал:

— Прекрасный мальчик.

Говорил так, словно был очень доволен, что в их полку стало одним прекрасным мальчиком больше.

Заключая осмотр, дал ребёнку два пальца, а когда тот уцепился за них, поднял руки. Мальчик висел на них, как обезьянка. Лёля ойкнула и пододвинулась поближе…

— Спокойно, мама. Прекрасный мальчик.

А у мальчика тогда только голова была настоящей. Тельце худенькое, страшненькое, кожица, как папиросная бумага. Ручки-косточки.

«А сейчас — богатырь. Кушай, кушай…»

IV

Под утро Клавдии приснилась печь. Мамина. Большая, на пол-избы, с редкими изумрудными изразцами, глазасто выплывающими из многолетних побелок. Кто-то подавал и подавал ей в руки круглые горячие буханки, тяжести она не чувствовала — было то особенное, почти праздничное настроение, которое царит в доме, пропитанном крепким духом свежеиспечённого хлеба.

«Печка — к печали, — просыпаясь, подумала она,- а хлеб к чему? Не может же к плохому?»

И резанула сердце боль по д о м у, по изукрашенному рез­бой домине, который позволила она раскатать по брёвнышкам, получив взамен на третьем этаже однокомнатную секцию со всеми удобствами. Век как крепость стоял дом, и ещё век простоял бы. Когда над деревней стояла вьюга и денно и нощно взбивала, кружила высокие снега — он превращался в корабль, плыл сквозь шальную круговерть, надёжно вынося своих обитателей в лето. Переходы вверх-вниз, сени, чуланчики, двор в двух уровнях: сверху поветь, там зелёное душистое сено сложено, веники для овец. Под самой крышей — ласточкино гнездо… Под поветь отец заводил лошадь, давая ей отогреться с мороза, на стене висели хомут, дуга, вожжи. В хлеву корова хрустела сеном. Телёнок, овцы, свиньи, гуси, куры…

В новой квартире, сразу физически оторвавшись от хозяйства, она держалась за него всеми нитями сердца.

Просыпаясь летней светлой ночью очень рано, часами лежала без сна, без дела, высоко от земли. Нерешительность… Вот уж никогда не думала, что в её характере появится нерешительность. Может быть, это т а к даёт знать о себе приближающаяся старость? Клавдия никак не могла принять решение, как жить дальше.

Троих сыновей вырастили они с мужем. Все трое, подрастая, уходили на армейскую службу, уходили из родного дома… А мужа она похоронила. Поломало его в аварии, пять лет чах, не выкарабкался. Предназначено ли ей одиночество? Или в няньки к внукам? Пожить у одного, у другого? И второй раз выйти замуж она могла бы, предлагали. Не любить звали, стариться вместе…

В молодости слушать стариковские разговоры, раньше, де, лучше было, — Клавдия не любила. «Молодыми сами были, нигде не ломило, не кололо, ноги в пляс шли — вот оно и лучше!» — думала она, но вслух не говорила, уважая старших. А сейчас не то было главное, что убеждала она себя — «Жизнь не по молодости, а смерть не по старости» — главное было то, что Клавдия чувствовала себя молодой. Хоть и потрудилась на своём веку немало, но не изработалась. А может, именно от этого крепка?

А в зеркало глядеться не любила. Гадкий страх выползал, что лучшие годы уже прожиты, что… Одно расстройство эти зеркала.

Поначалу Клавдии показалось, что звенит будильник. К звонку в дверь она ещё не привыкла. Да и было очень рано.

А за дверью стояла Лёля. Её разгорячённое лицо было мрачным. Раннее появление племянницы смутило Клавдию: «Случилось что с мальчиком?»

— Господи, боже мой! — вырвалось у неё быстрее, чем Лёля поздоровалась.

Та, разбежавшись за долгую дорогу, обходя, задела тётю, свернула сразу на кухню. Шумно пустила воду из крана, подставила бокал. Повернулась к шедшей по пятам тётке.

— Ну, — отхлебнула глоток, — слыхали? Этот полудурок приехал.

— Какой полудурок? — растерялась тётя. Но на сердце у неё отлегло.

Лёля напилась воды.

— Из армии,- многозначительно произнесла, так, как будто теперь совершенно должно быть понятно, о ком говорит. И тётя действительно поняла.

Поначалу попыталась собрать угощение, но, присев на минуточку, они так и пробеседовали у пустого стола, пока Лёля не выговорилась.

— Люди деньги платят, чтоб дитё при них росло, чужих берут. А этот своего бросает.

— Бросил.

— А ты? — набросилась на племянницу,- «Ожанилси»,- передразнила. — Молодая, красавица, да ты повертись перед ним! Мужику что нужно? Кожа. А у тебя и рожа. Бог не обидел, так сама себя обделяешь.

— Очень нужно! Перед ним! Вертеться.

— Соберёмся все старшие, да всыпем вам! Ишь какие! Фыр- фыр! Он себе там нашёл, ты себе найдёшь, а о дите подумали? Вас — не бросали, кормили, воспитывали. Думаешь, перспективы не было? Мы и влюблялись, и ссорились, — Клавдия махнула рукой. — Со-овесть была. За что дитё обделяете?

Клавдия горячилась, словно Лёля была виновата во всем. В раздражении напомнила ей и о том, что замуж, де, никто её не неволил, подождала бы, ума набралась, себя узнала, оперилась, а то — фы-ыр-р! Ты вот что сделай…

— Нет. Ничего делать не буду, — Лёля сказала это тихо, но в её голосе тётя уловила новые нотки, упрямые и жёсткие, и посмотрела с интересом, невольно остывая.

— Одну подлость сделал. Что же, второй ждать? Третьей? Да это хорошо, что он так сразу раскрылся. Я, если когда замуж соберусь, — сощурились глаза, — пусть он мне сначала докажет, что не подлец.

— Не-ет…- скривилась тётя. — Ну, и жизнь пошла, каждый только о себе думает.

— Ах, тётя Клава, не за этим я прибежала. Насчёт д р у г о г о посоветоваться: деньги мне нужно заработать.

— Подрастёт дитё, подыщем тебе работу. Здесь, а то и в райцентре…

— Мне много заработать нужно, — и заторопилась, — в общем, я в газете прочитала, одна студентка, сельская она, на летние каникулы телят откормить взялась. Пасла их и заработала З4 тысячи.

— Хорошо пасла, — кивнула тетя, — часа в четыре утра вставала, должно быть. Дитё у тебя.

— Свекруха присмотрит. Я предложить хочу: вы бы со мной пасти взялись? На смену?

— Куда тебе такую кучу денег?

— Нужно, — насупилась племянница.

— Нужно сына тебе поднимать. На старуху его оставлять негоже. Ему питание нужно, супчики варить, овощи перетирать, режим. Читать опять же. Тысячи загрести успеешь. Материнские руки не заменит никто.

— Я и не подумала…

— А ты подумай. Сватать тебя гурьбой приходили, угодна ты им всем была. Пусть теперь своих собирают, наших пусть приглашают…

— Не нужен мне этот полудурок. Я его вчера вечером наслушалась — рвотный порошок!

Лёля встала, попятилась к двери.

— Побегу я, тётя. А вы, тётя, подумайте о работе.

Клавдия в растерянности прошлась с нею до двери, не зная, что сказать, как лучше-то будет? «Вот она, печка. В руку сон…»

V

«Кто ищет, тот найдёт», — Лёля прямо-таки остолбенела. Женщина сажала картошку. Одна. Торопливо, понимая, что все сроки упущены. Она подставляла под черенок лопаты колено, приподнимала землю, бросала в щель картофелину. Та, очевидно, ложилась как попало, но женщину это не беспокоило. Она выдёргивала штык, и, сделав шаг, снова вонзала его в землю.

Лёля даже приостановилась, никогда не видела, чтобы т а к сажали картошку. «И правильно, что с ней нянчиться. Если быть урожаю, она и так вырастет». Лёля мгновенно прониклась неустроенностью женщины. Не от хорошего сорвалась та за тысячи вёрст со строительным поездом освоителей Нечерноземья. Из тех вагончиков, наверное, что у тётиного дома стоят.

Лёля вздохнула глубоко и заспешила домой, разводить свою беду. «Асин огород вспашу, — думала дорогой, — согласится, всё равно у неё больше половины пустует. На околице два брошенных есть. Посажу как-нибудь. Не может мне так не повезти, чтобы и картошка не выросла. Картошка, да не вырастет! Уж я как-нибудь! Где утром прополю, где вечерком выбегу…»

Выбираясь из оврага, Лёля говорила осинам вполголоса:

— И сапоги модные будут, и туфли с бантиками, ещё какие! Горевать мне не по кому! Вот возьму и буду счастливой.

«Буду счастливой», — это у неё почти девизом стало. Несколько дней этими словами, как щитом заслонялась. И когда развод оформлять ходили, и когда с Асей насчёт её огорода договаривалась, и когда тракториста упрашивала…

«Хорошо, что он так быстро уехал. Му-уженька. Му-учень- ка…Словно его и не было».

Словно не было, но на самом деле его приезд всё перевернул. Свёкор с виноватым видом молчал, даже с мальчиком разговаривал вполголоса. Свекровь старалась угодить, вырывала из Лёлиных рук любую работу. Когда Лёля попросила у неё бутылку водки, молча пошла в кладовку, вынесла, обтёрла пыль.

— Это для тракториста, — пояснила Лёля, — землю под картошку вспашет. Я договорилась. Асин огород и ещё тех, ленинградских. Всё равно они не приезжают.

Свекровь, чувствуется, не прекословила, если бы Лёля и сама выпила. Она ей угодить как никогда хотела.

«Боятся одни остаться. Страшатся лишиться мальчика,» — понимала Лёля.

— Поздно картошку-то, милая, — вздохнула свекровь.

— Вырою позже, ничего. Ещё как уродиться может!

Свекровь головой качала с сомнением, смотрела, жалея.

— Картошку из погреба я вытащу. Пусть на свету поваляется. Хоть чуть-чуть позеленеет.

Лёля все ведра собрала, фуфайку свёкра надела, прежде чем в погреб лезть. Картошку набирала, стараясь не обломить толстые, ещё не длинные ростки. Поднимала вёдра наверх… Свекровь кинулась подсоблять и не ушла, хотя Лёля и гнала её. Лёля сказала, что ей деньги нужны, поэтому и затевает всё это. А зачем деньги, свекровь не спросила. Картошки ей было не жаль, все равно хоть что-то вырастет, не себе, так скотине.

Подняв картофель из погреба, Лёля своим горбом ощутила, за что берётся и охнула. Но отступать не собиралась. «Раз так решила, значит, решила».

Вечерами, лаская мальчика, она визжала и пищала вместе с ним, то козу рогатую наставляла, то бодалась. Искупала свою вину, что надолго оставляла одного.

— Зверёнок, — приговаривала.

Он у неё один заменял целый зоопарк. Когда хотела сказать: «Какой ты то-олстенький», говорила:

— Какой ты бегемотик…

За три первых месяца жизни он, как на дрожжах, потолстел почти втрое, и когда лежал на боку, удивительно походил на бегемотика. Детский врач поначалу ужасалась, взвешивая его, но за полгода он не прибавил ни грамма, и она успокоилась: «Рост такой».

Проголодавшись, складывал губы в колечко и язычок высовывал, будто слизывал молоко, туда-сюда, туда-сюда: кушать просил как поросёнок. Когда малыш плакал, надувала щеки:

— Медвежо-онок… Ревё-ёт…

Рос и стал кричать «мам-ма» по любому поводу. Она только думала, что его надо чему-то поучить, глянь, а у него это уже откуда-то взялось. И ладушки, и бр-р-рыньки, и кряки. Когда он был недоволен, бубнил — «бу-бу-бу»… и произносил среднее между «др-рянь» и «др-рынь».

Она ласкала его, пока не подошло время спать, но он, разнеженный, закапризничал, опять вспомнил:

— Зи-зи-и, — канючил и вытягивал трубочкой губы дальше носа.

— У-у, обезьян! — сердилась. «Всё бабка! Научила зизикать. И ведь тут же освоил».

— Нету зи-зи. Не-ету… Потеряли. Где? — он вместе с нею искал и затихал, но ненадолго. Довольная бабка появлялась:

— Пошто ребёнка мучаешь, милая моя. Давай я, на подушечку, покачаю его. Мой маленький…

И уносила, и укачивала, напевая:

— Котя, котенька, коток, котя серенький хвосток…

Лёля лежала и слушала бесхитростный напев, её он почему- то не убаюкивал. Но мальчик засыпал быстро. Бабка приносила его в кроватку, несла и всё пела:

— Кач-кач, на берёзе сидит грач…

И уходила с песенкой, ступая по домотканой дорожке:

— А грачиха на ели, кричит, Лёсик, не реви…

«Маленький, — с умилением думала Лёля, засыпая,- Такой маленький-маленький мой мальчик, и такой уже настоящий».

Она поначалу подумала «мой», а потом поправилась: «Наш мальчик». Потому что и старики растили его, не только играли-нянчили, но и ухаживали. Но потом вспомнила о картошке, о том, что начала строить, «выращивать» новую жизнь для себя и для него, и повторила: «Мой мальчик. Елисей. Лёсик…»

Лёля редко называла сына по имени. Для неё он был странно обособлен в этом мире, живая настойчивая капля. Олицетворял собою маленькое «государство»-мальчик, живущее по своим особым законам, детски непосредственным и очень требовательным, чётко знающим, что ему нужно. Наблюдая, как с каждым месяцем он заметно меняется, подрастая, она впервые зримо ощутила неукротимый бег времени, к которому подключены человеческие судьбы; жизнь маленького мальчика врастёт в его неумолимо жёсткий ритм. Поначалу радостно раскручивая спираль для награждённых ж и з н ь ю, оно всех обрекало на ловушки, избежать их было невозможно, это-то и отравляло радость Лёли. Занесённый меч мог упасть в любую минуту. А тогда зачем всё? Страдания и надежды, и дыхание маленького мальчика, и догорающая весна, и её надежда на любовь…

Время для неё мерцало в каждом лучике звезды, заглядывающей в окно, дрожало в дождевой капле, падало, отмеривало и зачёркивало.

VI

Разговор с племянницей душу Клавдии перевернул. Чего только не передумала, расстроившись. Даже свою квартиру решилась предложить Лёле. Вот только в г о р о д, к сынам, переезжать, ох, как не хотелось. Синее молоко в очередях покупать, после которого можно стакан не мыть, не запачкан. Разводят, чтобы всем хватило.

Невестка, Валерия, детдомовская, что угодно съест, живой пищи не видала, не едала.

И воздух в южном азиатском городе ей не понравился. От пыли горло дерёт и в глазах порезывать стало.

Правильно говорят: где родился, там и пригодился. Вспомнила, как перед отъездом ссорилась с сыном из-за внучки. Худенькая, бледненькая, откуда ей силы взять на таком питании?

— Не пойду! — кричала Юля матери и обливалась слезами. — Они со мной не разговаривают!

— Валерия, — как можно мягче сказала Клавдия, — оставь её дома. Я уеду — тогда уж — что делать…

Руки бабушки и внучки соединились сами собой, Валерия отмахнулась от них и рассмеялась.

— Вот упрямица! Так и придётся в другой садик переводить. Представляете, воспитательницы, высадят с утра на горшки детишек, те сидят так часами и молчат. Юлька им все песни перепела, все стихи рассказала, а они молчат! Не разговаривают. Обидно же ей! Во, воспитательницы!

— Уж я бы её пестовала, — взялась вечером Клавдия за сына. — Молочком бы отпоила.

Так ей тогда захотелось уговорить сына вернуться в родные края! А невестка — что ж, куда иголка, туда и нитка. Её сын уговорит.

А сын в городе обленился.

— Здесь я смену отработал и — вольный казак. А там в хозяйстве крутиться…

— Так в своём хозяйстве. У своей коровки. Радости сколько! А воздух помнишь наш?

— Воздухом сыт не будешь. Возле коровки — летом коси, зимой сено знай задавай. Пожи-ил в деревне. Отвык, ну тебя.

Не обидно, если бы у него в городе работа была интересная. А то ведь — тракторист. Готовые тракторы с завода на вокзал гоняет по одним и тем же улицам. Ишь, какой стал, сено накосить за труд считает. А травы-то под ногами полно. Куда ни глянешь — такие луговины, разнотравье…

Теперь уговаривать переезжать некуда. Раскатали дом на брёвнышки, продали. Поначалу Клавдия не понимала, почему с такой ретивостью этот строительный поезд, призванный освоить Нечерноземье, возводит свои многоэтажки на месте их деревянных резных, тёплых домов. Хотя вполне мог бы в километре, на соседнем бугре это делать, заливать бетонные фундаменты «образцового сельского посёлка». А потом разобралась. Начальнички «подрабатывали». Продавали их дома на сторону.

А как бы сейчас ей дом сгодился! Хотя перестраивать пришлось бы.

«Мне, как и Лёле, денег много нужно», — подытожила Клавдия и рассмеялась.

Деньги у неё, конечно, были. Как взялась хозяйство распродавать, набежали. Поначалу хотела сынам на машины дать, но как погостила у Максима с Валерией в городе — стала подумывать, как бы их к себе заполучить обратно в деревню. А теперь как бы Лёле помочь. Каков зятёк, как жениться, так сватов засылал, а как разводиться — не посоветовался ни с кем. И семейно ведь ещё не жили. Не поняли, что к чему, всё фыр-р, фыр-р…Себя не чувствуют ещё, не уважают, где им друг друга уважать, других?

Вот, говорят, вселенная разбегается. И родные почему-то разбегаются-разъезжаются каждый сам по себе, по городам и то по разным живут.

Освоители от строительного поезда многоэтажки строят — каждому по отдельной квартире. А вот взяли бы да и построили двухэтажку на две, на три родных семьи. Просторную общую гостиную, детскую. И бассейн небольшой, вспомнила, как Максим говорил: «В бассейн походить можно, поплавать». Она бы за всеми детьми приглядывала, и за Лёсиком тоже.

Когда у Клавдии окончательно созрела мысль пригласить Лёлю с ребёнком к себе жить, она отправилась к сватам. Шла напрямик через картофельные поля переселенцев, по мягкому лугу, перебралась по коряге через ручей, поднялась по овражку через осинник прямо к их огороду.

И застала племянницу за посадкой картофеля. Лёля обходилась без лопаты. Деревянная картофелесажалка, неизвестно сколько лет висевшая в дровянике без употребления, ей теперь служила. Нажимала ногой на перекладину, в почве от рожков оставались две дырки, бросить в них картошку, притоптать, вот и все дела.

— Бог в помочь, — сказала Клавдия. — Мы тоже пробовали так-то сажать…

— И что?

— Неудобно. Почаще посадишь — земли не хватает окучивать. Зеленеют клубни. Пореже — травы лишней полоть не хочется. — Клавдия вздохнула. — Всё равно землю ворочать приходится. А тяжёлая она…

Клавдия взяла ведро с картошкой и стала бросать в Лёлины ямочки.

— Вас мне Бог послал, — Лёля легко поминала Бога, она выросла в семье, где молились.

Лёле не было случая задуматься, есть ли Бог. Но подсознательно, поминая Его, она верила в высшую справедливость. Просто немыслимо, чтобы на неё, которая никому не сделала ничего плохого, было бы сразу столько напастей.

Она опять уже чувствовала горбом, во что ей картошечка обойдётся. Помощь помощью, а вывозить ей придётся. И мальчик без материнского её присмотра, брошен.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

После городской сутолоки — вдруг никуда не надо бежать. Самостоятельности, к которой Альфред так рвался, живя с родителями, свалилось на него так много, что он растерялся. Не знал, что с ней делать, и не делал ничего. Ну ничегошеньки не делал целую неделю.

Казалось бы, садись к столу, к окну, под куст — куда угодно и пиши стихи. День длинный-длинный… И ведь мечтал, с замиранием сердца следуя за любимым поэтом на деревенский отдых — творческий, что его перо будет плодотворным, красочным как никогда, что в необычной для него жизни родятся необычные метафоры, строфы, мысли. Но любимый поэт, едва приехал, бросил чемодан, отлучился налегке в ближайший райцентр свидеться со старым другом и застрял там.

Альфред квартировал «со столом» у Лидии Ивановны, аккуратной моложавой пенсионерки, гулял по окрестным лесам, а к концу недели неожиданно для себя стал … воспитателем.

Хозяйка, Калачиха, так называли её в деревне, обучала мальчонку. Поначалу Альфред думал, что это её внук, хоть и непохожи они были, уж очень привечала она своего ученика. Худенький, белобрысенький мальчонка приходил к ней как в школу. Старый поломанный портфель, очевидно, достался ему в наследство. На беленькой рубашечке с коротким рукавом приколот октябрятский значок.

Черноглазая Калачиха сначала ставила перед ним бокал молока, клала несколько сухарей, подперев подбородок ладонью, наклонив тёмноволосую ещё голову, молча смотрела, как он ел, всегда неторопливо и аккуратно.

— Подкрепился? — спрашивала она мальчонку, а он неизменно тянул тонкую шейку вверх, улыбался и говорил «спасибо». И такая была эта улыбка ребёнка, словно луч прорезал комнату, добрая, ясная, что раз её увидев, Альфред старался вызывать её ещё, для чего специально подгадывал быть во время занятий дома.

Калачиха, несмотря на множество самых разных житейских познаний, очень грамотной не была, однако уменья заниматься с Дёмушкой ей хватало. А он был учеником рассеянным, часто вставал со стула, вытягивал шейку в окно, или гладил дымчатую кошку приставалу.

Альфред сразу понял, что с квартирной хозяйкой ему повезло. Хотя его стесняло, что она любила у г о д и т ь — возьмётся Дёмушке рубашку стирать, и ему заодно выстирает, и всякие разные мелочи…

Любопытство, что же она так с чужим мальчиком возится, разбирало его, и он не вытерпел, спросил, когда Дёмушка ушёл.

— Доброе дело… — тихо молвила она.

Именно молвила, улыбнулась, мечтательно глядя на дверь, и мимо неё, в с в о и думы… Альфред мучительно вспоминал, где- то уже он видел эту улыбку, и когда она произнесла вторую половину фразы…

— Грешила я много в молодости, а теперь сделаю доброе дело, мне один грех и спишется…

Осталось неизвестным, о каком именно грехе думала она в тот момент, но это была улыбка Джоконды. Когда Альфред понял, чья это улыбка, он расшифровал улыбку Джоконды и сказал себе, что уже не напрасно приехал сюда, в деревню, в летнюю цветущую жизнь.

В первую неделю показалось, что он всё про всех в этой чистой деревне знает. Избы её, конечно, были чёрные, старые, но ночи почти не было над ними. Всё живое буйно росло, неостановимо питаясь светом. Даже до крыльца от дороги тропинку пробивать не успевали, трава заплетала её мягко и настойчиво.

А во вторую неделю понял, что ничего-то не узнал ни о деревне, ни о её жителях, ни в своей, ох, такой непростой хозяйке, не разобрался.

Всё началось с того, что после полудня сквозь дрёму Альфред услышал Дёмушкин голос и проснулся. Входная дверь, и дверь из дома на веранду были открыты, и он увидел маму Дёмушки. Вернее, в первый раз увидел только её босые ноги. Босота притянула его взгляд. Женщина сидела так, что ему видны были только её ноги. Они стояли на щелястом старом крыльце. Узкие ступни с длинными пальцами, причём второй был немного длиннее большого. Икры в меру полные и ровные.

— Глянь-ка, мы уже половину «Тимура и его команды» прочитали, — говорила хозяйка. -Да так с выражением он читает, совсем как артист.

— Лето сегодня размеренное,- отвечал раздумчиво неторопливый голос. Его можно было назвать и ленивым. — И тепла, и дождя поровну.

Альфред видел подол простого старого платья, свежую царапину на тонкой щиколотке.

— Травы под солнцем такие пахучие. Настоялось лето…

«Она что, и в лес босая ходит?» — подумал он.

— Таблицу умножения всё время повторяем, — хвасталась Калачиха, — помнит. Когда-никогда ошибочку сделаем.

— Пахучий букет насобирала сегодня… — продолжал негромко голос.

— А вот грамотности нет. Буквы пропускает. И не торопимся, а пропускает, — продолжала Калачиха.

— Приду, думала, в банку поставлю, чтобы дома тоже пахло. Да по дороге и растеряла… Что-то тяжело нести стало. Руки заняты как-то — нехорошо.

Альфред разглядывал босые ноги, всё с большим интересом прислушиваясь к странному для его ушей разговору. Мальчик был тут же и тоже слушал.

— Мы и диктанты, и так, с «Русского» переписываем, — разливалась хозяйка.

— А вообще-то, я больше всего черёмухи цвет люблю. Как вспомню, голова кру-ужится… — «поддерживала» разговор мама.

Альфред лежал, боясь пошевелиться.

— Ну, я пошла, — босые ноги подобрались, исчезли.

— Интересная мама, — сказал он Калачихе, когда Дёмушка ушёл. — А папа кто? Или его и не было?

— Был папа. Да повесился, — она замотала головой, как бы отбрасывая сказанные слова.

— Вот как? Почему?

Но Калачихе срочно понадобилось выйти по хозяйству. Любопытство жгло Альфреда. Впоследствии она его не раз этой своей манерой интриговала. О чём-нибудь намекнёт, а дальше молчок. То телевизор включит, то вообще уйдёт. Лишь на другой день, когда он окончательно надоел своим вопросом, Калачиха в сердцах бросила:

— Это для милиции повесился. А в деревне все знают, что это она его повесила.

Альфред удивлённо замолчал. Не поверил. Попробуй он — один — кого-нибудь повесить, разве получилось бы?

— Шутите вы, — недоверчиво сказал он. — Что может сделать слабая женщина?

Калачиха так рассмеялась, что подавилась смехом, закашлявшись.

— Это Ася-то? — замахала руками. — Слабая?

Только это и сумела выдавить с кашлем. С покрасневшим лицом выскочила на веранду.

Что-то было в её смехе такое, что Альфред никогда больше не возвращался к этому разговору. Решил, что со временем сам во всём разберётся. Присмотрится к этой Асе.

II

Рано утром, когда почва отмякает за ночь, полоть легче всего. Но Лёлю будила не забота о картошке — она просыпалась от въедливого беспокойства, то усиливающегося, то слабеющего. Лишь за работой оно забывалось.

Нельзя сказать, что беспокойство было вызвано какою-то одной причиной.

Лёля впервые промеривала ближайший отрезок жизни, на который вступала с маленьким мальчиком на руках. У неё не было её жилья. В доме, в котором жила сейчас, постоянно помнила, что это дом е г о родителей, что это е г о родители. Хотя знала, что для них нет большего счастья, чем удержать в доме её: из-за маленького мальчика, его чистого детства.

По вечерам строила из кубиков пирамидки Лёсику, он с восторгом разметал их взмахом руки. Они ползали по паласу, собирали деревяшки, она раздувала лёгонькие волосики на его голове. «Ещё не знает азий-кавказов, никакой прогресс ему не нужен, и язычок неповоротливый слово выговорить не может — а мир чувств у него такой искренний. Так отдаётся он обиде и любви, так визжит от радости, что и самой хочется повизжать с ним.

Ему будет хуже, если она уйдёт с ним из этого дома: здесь ему простор, воля, свежее молоко… А у неё и профессии никакой нет… Но и не будет, если не уйдёт.

Лёсик «нашёл» очередную шишку и заплакал, а она утешала его «материнскими руками», так думала, и ещё думала, что вот- вот сядет с ним в лодчонку, оттолкнётся от берега, поплывёт, одним узким веслом подгребая по осеннему, в крупной серой зыби озеру-морю…

Она уйдёт отсюда с ребёнком на руках, с узлом, потому что ей так выгоднее. Потому что если будет плыть, быстрее создаст свою по-олную семью. В ней будет, конечно, любовь. Сидеть на берегу, ждать, кого-чего прибьют волны, — не по ней такой расклад. У неё не будет повода упрекать своего ребёнка: «Вот, я ради тебя от того-сего отказывалась». Не будет ни от чего ради него отказываться. Они в м е с т е всё будут делить: заботы, неустройства, но и счастье — тоже. У них будет свой мир, к которому он не сможет повернуться спиной, когда вырастет.

Лёля мечтала встретить хорошего человека, чтобы он её полюбил и захотел понравиться ей. Понимала, что сейчас остроту этого желания снимает её ежеминутная занятость, тяжёлая сельская работа. Посаженные ею картофельные поля не радовали. Их было слишком много для неё. Приходилось кланяться, кланяться каждому кусту.

Тётя Клава неожиданно для Лёли взялась пасти телят, ей самой кто помог бы.

Лето выдалось чудное, затылком Лёля его ощущала, а перед глазами — картофельные листки, полосатые жуки, зелено в глазах и вечером, когда ложишься спать.

А жизнь вокруг обынтереснела, даже Лёля это заметила. Летом в строительный посёлок понаехало много всякого люда проведать откочевавших родственников, а кое-кто и подзаработать. И всё больше Лёлю занимало одно нечаянное знакомство. Лесоустроитель — такая не обычная профессия была у её Татьяны. Если бы мужское лицо вспоминалось так навязчиво, Лёля решила бы, что влюбилась. Но впервые видела она, чтобы брови так круто поднимались вверх, напоминая тонкие крылышки, вопрошающие обо всём, и чтобы глаза были такими тёплыми, что дотрагивались до души. Хотелось подражать Татьяниной лёгкой походке, так же знать названья в с е х деревьев, трав и птиц, но — главное — по-татьянински ч у в с т в о в а т ь не лес, но д у ш у л е с а .

Татьяна жила в посёлке у своих родственников.

«А этот приехал к кому-то из наших, — разогнувшись, Лёля смотрела на высокого желтоволосого юношу, — иначе откуда он появился бы в деревеньке в такую рань? Явно городской. И дело не в том, что он худой и незагорелый — кости у него тонкие, ненадёжные для крестьянского труда. А в общем, он не в моём вкусе. Не для меня…» Он не понравился ей, тем не менее, не шелохнувшись, чтобы не привлечь его внимания, она наблюдала за ним, к а к влюблёно смотрел он на восход, на купы деревьев, спускающихся по склонам к реке. Взгляд скользнул на руки его, с длинными розовыми пальцами, с округло обточенными ногтями, и она ощутила свои — с заусенцами до крови, поколотые сорняками, озеленённые, огрубевшие. С яростью отвернулась от юноши. Нагнувшись, стала выпалывать сорняки. Но жар, ударивший в лицо, мешал ей. Дышать и то стало неудобно, неловко. С досадой швырнула охапку травы на межу, распрямилась.

Юноша всё смотрел вдаль. А потом на его лице стала проступать усмешка, иронично кривя тонкие губы. Лёля потихоньку отступила и прошла за сараями на свой огород. Заспешила к малышу, укараулить момент, когда тот будет просыпаться. Пусть первое, что увидит, будет она, и он сразу улыбнётся ей и проворно подползёт, лепеча младенческим языком что-нибудь, имитируя человеческую речь. Ещё раз посмотрела на свои руки, краснея и качая головой.

III

Эту деревенскую красавицу Альфред заметил ещё вчера.

На строгом печальном лице яркие глаза, такие огромные, казалось, для того, чтобы вместить в себя всю буйную зелень и синеву летнего просторного дня.

Сейчас глядел, с каким механическим упорством она вырывает сорняки на Асиной картошке. Длинные корни осота, похожие на поросячьи хвостики, за землю держались, очевидно, крепко, упорно. Но она все нижние листья собирала в руку, прихватывая и рыхлую землю, а когда менее прочный стебель обрывался, тяпкой докапывалась до корня и выдирала его. Бросала сорняки в кучи, хвостами вверх, чтобы не зацепились за землю… Он вспомнил некрасовские строки: «От работы и тяжкой, и нудной, отцветёшь, не успевши расцвесть…» — С сожалением покачал головой. «Что же она Асин огород пропалывает? В такую рань?» Альфред вспомнил, что вчера, когда залюбовался он её строгой красотой, ему не захотелось вскочить, бежать за ней знакомиться, что он мог бы лишь поаплодировать ей, как совершенной картине, потому что… Да, именно потому, что прекрасное лицо не было тронуто жизнью. Оно было безмятежно и потому холодно. Поэтому удивился, увидев, как она работает, «пашет» в полную силу. В одно утро так не обучишься. Но эта монотонная работа не есть жизнь, она жизнь убивает, отупляет… Как классическая красавица, девушка, наверное, просто глупа.

И Альфред стал смотреть на зазубрины синего дремучего леса на горизонте. Когда заметил, что прополку она бросила и идёт в его сторону, то чуть отвернулся, сделал вид, что девушки не замечает, сторожа её, однако, боковым зрением.

Некоторое время она постояла неподалёку, глядя на него, потом резко отвернулась, вновь взялась за прополку. Прополов несколько кустов, снова повернулась к нему, едва успел сделать невозмутимый вид.

Но девушка так долго смотрела на него, что не смог сдержать улыбки. Помимо воли губы начали кривиться, и, наконец, он рассмеялся и повернулся к девушке лицом, но её уже не было. Ушла, скрылась…

«Очевидно, сюрприз Асе сделать хотела, вот и полола, пока та дрыхнет. И почему вся деревня эту бездельницу опекает?»

И опять подчеркнул, что в Асе нет ничего необыкновенного, что она даже не мила и казаться милой не хочет. Живёт в своей ленивой созерцательной жизни сама по себе, как трава. Люди с ней говорят, а она их слова, как ветер, уносит.

Хотя, если быть до конца справедливым, что-то в ней есть… Пожалуй, в этом ленивом тягучем взоре, ведь она не глядит, а — взирает, лишь отражая, как зеркальная водная гладь. Альфред усмехнулся, подумав, что который день твердит «самая обыкновенная» потому, что её загадка ему не даётся.

У Аси был покосившийся престарый дом с вымытыми сверкающими стёклами, с незамысловатой мебелью начала века. Ни штор на окнах, ни прочих рассыпающихся, увы, тряпок у неё не было, ни телевизора, ни холодильника. Альфреда поразила нищета Аси и рассердила её «беспросветная лень» — так он сказал. «Неужели же нельзя заработать?!» Он уже знал от Калачихи, что Ася существует на мизерный оклад почтальона, доставляя в деревеньку с десяток газет и журнал.

Ася не возмутилась, ответила, словно он был вправе задавать ей вопросы.

— Я пробовала зарабатывать. Но это тяжело… День так короток, получается — что совсем нет жизни. А когда ничего не делаешь — день несконча-аемый. И ощущаешь жизнь травинки и солнца. Дерева и воды, и как от кружения земли вдавливается дом в землю…

Он молчал, ему требовалось время, чтобы обдумать странно поэтические слова.

Ася добавила:

— Любого бухгалтера спроси: пока человек на тысячу рублей не навкалывает, ему сто не заплатят.

— Я этого просто не знаю… — «вкалывать» Альфреду не приходилось. «Целую философию выстроила, лишь бы не работать», — подумал он, но вслух сказал, как бы спросил:

— Труд создал человека.

На расхожую фразу она ответила с зевком, утрачивая интерес к разговору с ним:

— Работай. Но помни, что ты не лошадь.

Его задело пренебрежение к нему, он рассердился, но, сдерживаясь, негромко сказал:

— В конце-концов, есть обязанности по отношению к собственным детям…

Метнула в него взгляд быстрый и — насмешливый, коротко хохотнула:

— Ты за ним пришёл? Дё-ё-ома? Иди сюда.

Подтолкнула к Альфреду вышедшего мальчонку, сама скрылась в доме. Смех её долетел…

IV

Две наезженные колеи полны дождевой воды. Между ними и по обочинам уже подсохли комки грязи, смешанной с гравием. Идти по ним неловко. Но свернуть некуда: слева поле, справа канал. А когда поле кончилось, и ковёр из многолетнего клевера запружинил под ногой, и цветочный дух, разогретый полуденным солнцем, такой густой, что оставил медовый вкус во рту, мягко ударил в лицо, — Таня и Ольда коротко переглянулись: поделились благостным чувством. Ольда шла чуть впереди, алюминиевый бидон покачивался в её руке в такт шагам. Разговаривать лень. Дышится так легко и полно, что и не надо больше ничего. Ближе к тырлу Таня удивлённо отмечает, что к цветочному примешивается запах коровьего пота, а потом резкий хищный запах аммиака съел всё.

Коровы кучками жмутся в тени деревьев, отбиваясь от лютующих слепней.

«Выбьет молоко», — с уверенностью подумала Таня. Но деваться некуда: хозяйка на сенокосе. Корова отелилась недавно, не выдоить нельзя, и Таня мужественно присаживается к ней, обмывает вымя…

Со стороны, пожалуй, это выглядит смешно. Корова не стоит, таскает за собой, отцепляя от вымени «доярку», едва успевающую выдернуть из-под коровьих ног всё тяжелеющий бидон, и всё же вновь и вновь выцвиркивающую пенящиеся шипучие струи молока. Слепни и Таню жигают огнём. Кутерьма, а не дойка.

А на обратном пути опять стало хорошо. Над бурлящей речкой, густо поросшей осинником, полежали на горячих от солнца бетонных балках, подхватывающих мост. Бабочки капустницы присаживались на цветы медуницы, тысячелистника. Странное дело, в комнате скучно сидеть и не разговаривать, а на природе, наоборот, хочется тишины. Таня приподнялась, поглядела на цветущие растения, такие знакомые и милые: на ромашку и пижму, на полынок и белый донник. Земля, на которой они росли, была для неё — почва, сотканная из воздуха и света этой травой и деревьями. Сейчас они дышали и звучали на разные голоса, наравне с птичьими, наравне с выразительным мельтешением бабочек, белые крылья которых, как белые фартуки школьниц, настраивают на праздник.

Ещё недавно Тане этого было достаточно, чтобы сливаться с природой, ощущать себя её мыслящей частичкой, но сейчас в ней заноза. Она страдает от того, что не может сказать: «Девственная земля. Первозданная». Потому что взгляд то и дело натыкается на: брошенное мелиораторами бетонное кольцо, останки раскуроченной техники. Канавы покорителей природы зияют свежими шрамами, не затянутыми травой. Холмик строительного мусора, просто так вываленный самосвалом, погребает живой покров.

Ольда задумалась над любовью Тани к путешествиям. Не к туристическим, а к глобальным, со сменой места жительства, широты и долготы. Сейчас вспомнила недавний разговор.

«Охота к перемене мест, — говорила ей Таня, — Понимаешь, собираешь чемодан, едешь куда-нибудь далеко. Приезжаешь — всё- всё другое: деревья, климат, природа-погода, про людей я уж не говорю. И начинаешь новую жизнь. М о б и л ь н о с т ь — слово- то какое ёмкое! Это и пестрота географических пространств, и смена профессий… В результате — за одну жизнь прожил несколько. Лет десять на одном месте — скучно. Всё наслаивается, усталость накапливается…»

— «Грязевик» катит, — Танина фраза заставила Ольду обернуться. «Кировец» с прицепом, как динозавр, выкатил из-за ближнего леска. Подругам не понравилась дисгармония, внесённая «Кировцем» в пейзаж. Но они не отделили себя от водителя гигантозавра, рвущего, сминающего живой покров земли, сокрушённо покачали головой.

А «грязевик», подъехав к ним, затормозил.

— А-а-а… — протянула Ольда тихонько, — Бо-оря…

Борис заглушил двигатель, спрыгнул с подножки.

— Здравствуйте, девочки, — весь сиял, — вас подвезти?

Таня молчала, и Ольда ответила за двоих:

— Мы с молоком. Расплещется.

Из бидона-то? Ничё не будет, — авторитетно сказал Боря.

— Да уж, не будет. Тебе лишь бы нас подмануть, — чуть подождав, опять отказалась Ольда.

И пошли неторопливо. Маленькие телята, приколотые по луговине, поворачивали головы, смотрели на их бидоны и мычали.

— Молочка хотите? Ишь вы, плюшевые…

V

Чёрные, с белыми крупными пятнами чистые тёлочки неторопливо и неустанно жевали траву, но зелени вокруг было так много, что она не убывала. Клавдия каждую пятницу избранных взвешивала и вымеряла. И радовалась, что они неуклонно прибывают в росте и прибавляют в весе. В недолгие часы отдыха, казалось бы, перед глазами должны стоять гладкошёрстые тёлочки, их короткие рожки и зелень, зелень… Потому что уже много недель перед глазами ничего другого не было.

Но… Ныло сердце о своём доме. Дом не выходил у неё из головы. Такой, чтобы её детям понравился, чтобы они захотели в нём жить. «Гостиную нужно сделать большую, самый лучший телевизор купить. Он всех к себе собирать будет».

Смотрела на своих пёстрых тёлочек, а думала о том, как расположить дом, чтобы у всех было солнце.

Голос прогремел, как гром среди ясного неба. Клавдия испугалась.

— Что, Клава, замечталась? Доходы подсчитываешь?

— Ну, ты меня испугала, — разохалась Клавдия. — Это ж надо, так подкралась.

— Что мне красться, не серый волк. На виду шла. С таким твоим пастушеством, не знай, как тёлушек не растеряла.

Бывшая соседка с корзиной на локте, действительно, как из- под земли возникла.

— Не бось, не растеряю. Смирные попались.

— Гладкие, потому и смирные.

— И пасу, и пою, и подкармливаю. Пока только вкладываю, в комбикорм, теперь вот жмых обещают.

— Не жалеешь ты себя, Клава, — с неожиданным осуждением отрезала Валентина. — Детей на ноги поставила, отдыхай теперь, пусть молодые пасут да пашут. На нас отпахали.

— Без работы трудней.

— Вовремя не поешь, без горячего..

— Ну… А термос на что?

— Де-еньги тебе на что? Уж у тебя припасено, не сносить, не передарить. Здоровья лишь на них не купишь.

— О чём ты? Какие деньги? — Клавдия остановила взгляд на соседкиной корзине. — А ты кудай-то?

— Крыжовник продать несу.

— Крыжовник? Он же не созрел.

— Берут, — виновато развела руками соседка.

— Детишки, наверное, просят… — догадалась Клава.- В многоэтажках ягода не растёт.

— Обалдуйство, на селе такое строить. Ну, хоть бы два этажа, ладно ещё. Огородик какой-никакой состряпать можно.

— Из магазина разве дождёшься? Вялое всё… Капусту недавно взяла, одно расстройство.

Соседка подхватила корзину.

— Пойду. Как раз к обеду народ валит, расторгую…

— Счастливо,- отозвалась Клавдия. И обратилась к Бельчику, помощнику, лежащему в траве. — Давай-ка, пробегись. Разбрелось твоё стадо.

Рыжий дворняга завилял хвостом, с лаем бросился бежать вокруг стада. «Ишь, старается. Без него ног бы до вечера не чуяла».

Постепенно дом опять вырисовался в голове у Клавдии. «В селе лучше жить, — размышляла она, — особенно пожилому. Ему зачем по городу шастать? Включил телевизор: и кино тебе, и цирк. Ноги не отдавят, на ступеньках не поскользнёшься. А дом непременно должен быть большой, на три поколения. И чтобы каждому уединиться было где».

С высунутым языком подбежал Бельчик, лёг, виляя хвостом, не сводя преданных глаз.

— Что ж, заработал. Молодец, — бросила ему конфету. «Построишь дом, и вдруг не поедут сыны». Опять у Клавдии голова кругом.

VI

То, что это женщина косит, Альфред отметил сразу, но только когда подошёл вплотную, увидел, что она пожилая… И коса у неё от царя Гороха. Самодельная, раза в полтора длиннее, чем магазинная. Для удобства древко подвязано белым платком к руке. Сапоги тоже отлиты неизвестно когда. Она неторопливо подступала за косой, уже почти выстригла луг. Лицо её было бледное, вся кровь с него рдела двумя пятнами на скулах, обтянутых тонкой кожей в морщинках.

Ему вмиг представилась вся нерадостная жизнь непосильно трудящейся женщины, наверное, вдовы, наверное, брошенной матери, так жаль стало её не оправдавшихся надежд, что он произнёс, прежде, чем подумал:

— Давайте, я вам помогу.

А когда коротко взглянула на него, добавил:

— Здравствуйте.

Она косить перестала, расправила плечи, ответила, чуть потягиваясь назад. Подошла к кусту, достала из-под него оселок и стала править косу, а когда наточила клинок, протянула ему.

Впервые в жизни Альфред взял косу в руки, приладил с помощью женщины платок, взмахнул, и… Не понял, как это случилось, но остриё уткнулось в землю, не дойдя ещё до валка. Торопливо поправился, подвёл лезвие до выкошенного, но трава как-то ускользнула и торчала неровными зазубринами. Вопросительно посмотрел на женщину. Она уже всё поняла и стала учить.

Никогда в жизни у него не было работы тяжелее. Коса издевалась. То в землю уткнётся, то подскочит, как на кочке. А уж какой тяжестью налилась, едва прошёл несколько метров! Как потянула и руки, и спину, и мысли все отобрала, сосредоточила на траве. Но всё равно ряд, который он прошёл, казался выскубленным, а не выкошенным.

Женщина, казалось, не обращала на него внимания, деревянной рогулькой ловко переворачивала валки уже обветренной, подсушенной солнцем травы.

Когда взмок, подошла к нему, подала стеклянную банку с травяным настоем. Еле сделал несколько глотков, несмотря на то, что хотел пить. Травяной настой оказался невкусным, горчащим. Но уже через несколько минут жажда перестала мучить.

— Коси, коса, пока роса, роса долой, и мы домой, — сказала.

— А почему «пока роса»?

— Трава мягче. Если хочешь, приходи завтра утром, со светом. Есть ещё литовка, научишься косить.

«Со светом, это, пожалуй, часа в четыре ночи», — подумал Альфред и спросил, смущённый тем, что научиться косить ему не хотелось:

— А как вас зовут?

— Клавдия Даниловна.

— Корову держите?

— Отдержалась уже. Это я свату помогаю. Зимой молочко брать придётся.

И тут недалеко за кустами мелькнула знакомая синяя ветровка любимого поэта.

— Извините! — Альфред бросился за ним, закричал: — Никола- ай! Васильевич!

Но куртка вильнула в просвете между деревьями и пропала. Альфред вспыхнул: «Завёз меня сюда, а сам прячется». Он не сомневался, что зов был услышан. Рассердившись, круто повернул к деревне. Забыл, что сам напросился с поэтом. Тогда казалось, что вдали от суеты, от поклонников, поэт будет большую часть времени проводить — с ним, с Альфредом. А сейчас хотелось побросать всё в чемодан и уехать. Но когда вошёл в деревню, шаги замедлил. Жалко было расставаться с Калачихой, с Дёмушкой, с далью далёкого горизонта. Утёсы города, закрывающие простор, отлегли от сердца.

— Пропал ваш друг, пропал, — запричитала Калачиха, едва увидела его.

Он, вспомнив мелькнувшую синюю ветровку, испугался. Пожалел, что не бросился вдогонку.

— Почему пропал? — растерянно спросил.

Но Калачиха по вредности характера толком ничего не объясняла, продолжала причитать да охать. Разозлился, пока добился от неё, что же угрожает его любимому поэту. Оказалось — женщина. А точнее — Ася. Нервный смех Альфреда был красноречивее слов.

— Не веришь? — Изумилась Калачиха. — Мне не веришь?!

«Асю скорее можно пожалеть», — подумал Альфред, вспомнив успех Николая Васильевича у девиц.

— Она своего мужа повесила, — убедительнее довода Калачиха не нашла. И в ту же секунду исчезла из комнаты.

Альфред машинально подошёл к окну, голова гудела от эмоций, мысли перескакивали. Несколько минут смотрел на мать с ребёнком, не узнавая их, а потом «увидел» Лёсика, как осторожно ступал тот по дорожке. Шаги ребёнка отмеривали секунды. «Это растёт время», — ахнул он.

VII

Ольда начала прополку. Елисей упорно останавливался там, где были её руки, ломал картофельные стебли.

— Горе ты моё! А поди, принеси мне клевер. Там сорви,- указала рукой на межу.

Мальчик послушно потопал за клевером. Дошёл, сорвал, вернулся. Мама за это время уже отбросила охапку травы.

— Умненький мальчик. Клевер принёс. Молодец! Иди, теперь принеси подорожник.

Ещё охапку сорняка из огорода.

— Принёс? Ты мой хороший. Сорви теперь ромашку.

И ромашку малыш принёс.

— Поди, принеси тысячелистник.

Мальчик послушно пошёл.

— Да ты его, наверное, не знаешь…

Пошла за ним, задумчиво присматриваясь к каждому цветку. Белый донник, цветок лета, рядом с ним лучистые головки одуванчиков. Вдоль тропки невзрачная ромашка пахучая, жёлтые таблеточки с недоразвитыми лепестками.

У длинного ребристого дракона из поленицы дров Лёсик остановился, пристально вгляделся в щели, только что носом по дровам не водил. Потом так же внимательно изучил изгородь из крупных серых палок.

Лёля наблюдала за ним. Мир, открываемый ребёнком, загорался особым значением, высвечивал неожиданные грани, ранее не привлекающие внимания. Впервые Лёля увидела, что каждое растение знает своё место. Полынь, крапива, лопухи жались к забору. Калачики, клевер разливались повсюду. Почти круглый копаный пруд у берегов зарос ряской, обломки мостка в стоялой воде застыли, казалось, на вечность. Могильный холм, возвышающийся за прудом, зарос травой высокой: матёрыми лопухами, донником. Жёлтые цветы мощных стеблей девясила тлеют спокойно и кротко.

В Асином палисаднике старая сильная берёза поникшие ветки раскидывала уже над крышей. Скворечник на ней пуст. У молодой берёзы, у пруда, ветки поникшими не были, они заметно тянулись вверх, росли. Под ней две белых утки чисто-оранжевыми, только что выполосканными клювами поправляли перья.

По огороду у Калачихи круглые кроны низкорослых вишен ручьём сбегают к настоящей реке. Там, в овражке, густо растут вербы, осина, рябина, черёмуха, берёза.

— Ты немножко подрасти, я тебе все деревья покажу. Потом всех птичек… Каждый листочек будешь знать в лицо, каждое пёрышко…

Подумала о том, что с каждым месяцем мальчик будет отходить от дома всё дальше и дальше. Осваивать новые тропки, дороги, рощицы, леса.

Ольда увидела, что Татьяна идёт к деревеньке и обрадовалась. И по-особенному полно и поэтично ощутила многомерность пространства. Восприняла, одновременно, пронизанные солнцем близкие и дальние леса так, как будто находилась среди них. «Услышала» жадное растение леса многодлинными летними днями. Робкую весеннюю нежность первой листвы, взрывающуюся неистово кипень цвета увидела. Возгорающийся в осенних деревьях закат, и просветлённое элегическое зимнее оцепенение.

Скоро мальчик войдёт в эту вязь леса, и державному течению рек отдастся, и хаотичные груды городов узнает, и может быть, взлетит над материками и океанами…

Что она, мама, сможет дать ему?

Вспомнила розовые пальцы горожанина, взглянула на свои грязные, зелёные от травы, и покраснела от стыда. За что ей сиротская, самая грязная работа?

— Лёсик, пойдём. Мама руки помоет.

Посмотрела на пруд, примериваясь, где лучше спуститься к воде.

К вымытым рукам Ольда захотела праздничное платье. А когда нарядилась, поняла, что сегодня никакой прополки не будет. Втроём праздно гуляли по деревеньке, оживлённо беседовали о том, о сём, попросту говоря, болтали.

— Когда ты со мной, что-то происходит. Какая-то энергия из твоего в моё сердце перетекает. — улыбнулась Ольда.

Таня промолчала. Но, прощаясь, сказала, как вспомнила:

— Да… Прислушивайся к энергии в себе. Собирай её. Пригодится.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Предчувствуя, как обольётся сейчас горячей водой, Ольда нетерпеливо стаскивала с себя платье. По коже лёгкие мурашки пробежали, так хотелось в жар. В маленьком предбаннике было тесновато. Ольда, первой раздевшись, шагнула к двери, уже взялась за ручку, но обернулась.

— Какая у тебя красивая грудь! — нечаянно сказала Тане.

Таня заморгала, не зная, что ответить.

— Краси-ивая, — самозабвенно продолжала, — а ты так одеваешься, так… — недоумённо развела руками.

— Что же я могу? — Таня растерянно на свою грудь глаза опустила.

И — взрыв хохота, до слёз. Вдвоём вламывались в баню, ныряли в клубы вырвавшегося пара.

— На конкурсе красоты тебе пришлось бы доказывать, что она не искусственная, — брызгая на себя, на Таню, смеялась Ольда. Подумала, что пока не кормила Лёсика, грудь у неё тоже была как полушарие, с круглой ягодкой, правда, не такой розово-светящейся, как Танина. Что её л у ч ш е м у мужу, будущему, достанется её не лучшая грудь. Возя намыленной мочалкой, старалась напрячь мышцы, словно, как бицепсы, могли они налиться, даже ключицы дёргались. «А если тренироваться? Культуристы себе вон какие мышцы лепят, каких ни у кого нет, и те наращивают».

— Спину потри.

Ольда взяла у Тани мочалку, повела по спине, намыливая, и ахнула, как давеча:

— Да у тебя ни одна косточка не прощупывается! Не толстая ты, а ни одна не торчит. Даже странно.

— Конституция такая, — прогибаясь от Ольдиной руки, ответила Таня.

— До красна тереть?

— Как хочешь.

Натерев кожу до красна, Ольда заключила:

— Гуттаперчевая ты.

И, намылив мочалку ещё, продолжила водить лёгкими движениями по всему телу, покрывая его обильной пеной.

«Конечно, этого никакими культуризмами не достигнешь. Порода. А вообще, у женщины тело привлекательнее, чем у мужика. Для меня, по крайней мере. Стеснялась ласкать гуттаперчевое тело рукой, но и через мочалку ощущала мягкие изгибы. Рука не могла оторваться, намагничено скользила и скользила, и родилось желание самой поворачиваться т а к в жёстких мужских руках, чтобы они прониклись каждой её складочкой, живой жаркой силой тела. Груди, тяжелея, обозначились. С размаха шлёпнула мочалку в Танин тазик, отвернулась. Схватила веник, похлестывала себя мокрыми листьями, старалась выбить электрический ток злости. Задушила бы сейчас Толечку за то, что он ей устроил. Размяла бы пальцами, как ком глины. Ковшом плеснула на камни. Пар зашипел, окутывая её, пряча. Никакие мускулы не защитили бы его.

Она заметила, что ненависть к бывшему мужу перенеслась ею на всех мужчин вообще, которые не могли освободить её от жгущей, мешающей ей энергии, дать равновесие душе. Пока вскармливала ребёнка, жила как в зимней спячке. Нагрузка была ощутимой, отбирала силы. Потом картошкины заботы, которые на себя взвалила, съедали её женское начало. Изнемогала от отупляющей работы. Розовые пальчики горожанина отравили ей жизнь. Стала лениться полоть, собирать колорадских жуков. Картошка всё равно вырастет. Подкапывала кусты, смотрела. Повезло: когда цвела, хороший дождик прошёл.

— Дай веник-то! — попросила Таня.

— С удовольствием!

— С удо-во-ольствием! — нахлёстывала веником Таня себя, Оль- ду, смеясь, и Ольдина ярость смирилась.

Одевались молча. Одежда прилипала к влажному телу. Застёгивали халатики, повязывались полотенцами, спешили через тёмный двор в дом.

— С лёгким паром!

— Воды не жалейте, лейте, я ещё добавлю, — напутствовала Ольда стариков. — А мы пока чаи погоняем.

— Оставайся ночевать? Всё равно ты в гостях, что там, что здесь.

Чай Ольда выставляла с малиновым вареньем.

— Не знаю…

— А давайте посиделки устроим? Девичник у Аси?- цеплялась Ольда.

— О-ольда… Нравится величать тебя так. Конечно, устроим.

Хозяйка постелила на одной кровати, но когда, убрав посуду, легла к Тане, с весёлым ужасом поняла, что не уснёт. Что придётся встать, переехать на диванчик. Но продолжала лежать, боясь пошевелиться, охваченная пламенем любви. Это было так неожиданно, так внове. Не подозревала, что человеческое тело может излучать такую пронзительную волну, как Танино. От мужа ничего подобного не исходило. Та её влюблённость теплилась внутри неё сама по себе.

Кровь прибывает к чреслам. Томительно напрягает наконечник стрелы. Кажется, забыла дышать, нужно вздохнуть. Получается глубоко и страстно. Во рту пересохло. Сдуреть можно. Но кем хотела бы стать сейчас? Возлюбленной или возлюбленным? Внезапно спрашивает себя и затрудняется ответить.

II

Ольда и Таня в Асином доме накрывали стол. Без хозяйки. Ольда принесла домашнюю сливовку, красивую посуду, салфетки.

— Посиделки, так посиделки! — Таня заразилась её азартом, помогала чистить молодую картошку.

— Деви-ичник, на посиделках парни должны быть, — отмахнулась Ольда.

— У нас есть. Алик придёт.

— Ну, ну, — кивала Ольда.

— Да… — вслух подумала Таня. — Может, у Аси где консервы есть?

— У Аси только картошки вволю. И травы, — нахмурилась Ольда, оглянувшись на сидевшего в уголке Дёму.

— Я не осуждаю Асю, нет. У неё совсем нет свободы…

Чуть тарелку из рук Ольда не выронила:

— Это у Аси нет свободы?!

— Свобода — это выбор. А какой уж у неё выбор? — погрустнела Таня.

Картошку обжарили с луком, посыпали укропом.

Пришёл Альфред, ужин начался. Дёмушке положили первому.

— Какая у тебя, Лёля, картошка красивая, — удивился он

— И вкусная, — подбодрила она. — Ешь!

Сливовка была мягкая и густая, сладкая. Все с удовольствием её попробовали. Прислушались, как холодный напиток разливается живительным теплом. Придвинули картошку.

В дверях возникла Ася. Она слегка запыхалась от быстрой ходьбы. Все на неё смотрели. «Её глаза так сияют, что лица не видно», — подумал Альфред.

— Пригласим хозяйку к столу? — спросила Ольда.

Ася шла медленно, потеряв скорость, как бы осваивалась в пространстве. Альфред догадался, почему так вдумчиво, осторожно она переставляет ноги: «Сейчас она чувствует их чувственно. Пили мы, а пьяна она. Вернее, опьянена. Любовью. Хочу сейчас же посмотреть и на Николая Васильевича», — он оставался на месте.

— Ася, дружочек, ты нам споёшь? — когда все поели, спросила Ольда.

— И вино, и музыка, всё, как на настоящем пиру, — улыбнулся Альфред.

— А что на настоящем пиру? На греческом? — Таня повернулась к нему.

— Вино…

Смех был ему ответом:

— Какое там вино! Кислятина, пополам с водой. Много не выпьешь. Мужчина проявляется на пиру, не на войне, подсказываю: греки — нация философов…

Осторожное молчание.

— Пир — это диалоги. О чём разговаривали на пиру? Вернее, о чём нельзя было говорить на пиру?

— О женщинах, — сказала Ася.

— Можно или нельзя?

— Не знаю…

— О женщинах нельзя, что за тема для разговора? О политике нельзя, о политических деятелях, для этого есть другие места.

— Анекдоты травили?

— Нельзя анекдоты.

— О детях, о семье?

— Да кого интересует твоя семья? Женись, разводись сколько хочешь! Ничего нет проще. Муж раздевается, надевает рубище, посыпает голову пеплом и идёт к другой. Только всех жён обязан содержать всю жизнь.

— Интересно…

— О здоровье?

— И это твоё личное дело. И вера, и деньги, и о людях, плохих или хороших, не говорили…

— Не сплетничали…

— Так о чём же?! — не вынесла Ольда.

— Об истине.

Глубокое молчание.

Ася приняла от Дёмы гитару. Старенькую, затёртую, но звучную. Тихонько настраивала её, пощипывая струны.

— Гори, гори, моя звезда, — начала с неожиданной страстью. Ольда тут же подхватила:

— Звезда любви…

«Наверное, не первый раз поют вместе. Конечно, соседки…» Альфред негромко подпевал им, и Таня. Слова знали плохо, но подхватывали, соучаствовали в песне.

Ольда закрыла глаза, побоялась, что брызнут слёзы. «Прощание! С летом… Альфред и тот уедет… А Та-аня! Замуж бы здесь, что ли, вышла, осталась бы!» Захотела прикоснуться к ней, но побоялась, что обожжётся, что горло перехватит. Только каждый удар сердца вдруг стала слышать, как сжимается оно, прощается. Песня отзвучала, только струны дрожали под Асиными пальцами. «Неужели они слепые, не видят, какая Таня необыкновенная, — недоумевала Ольда. — Альфред как телёнок мордой ко всем тянется. Я бы на его месте глаз с Тани не сводила…»

— Какая песня у нас чувственная получилась… — вслух поду­мала Таня, — Чувственность выше всех благ. В определённую пору, конечно. А вообще, человек живёт, подчиняясь уму. Эта жизнь божественна. Созерцательная.

— Это ты говоришь? Которая каждою минуточкою живёт? — прижала струны Ася.

— Все мы здесь хороши, — ей ответила Таня.

Ольда разлила всем остатки сливовки, быстренько выпила свою, а потом притворилась, что пьяна. Обняла Таню и замерла, уткнувшись лицом в её одежки.

— Как же ты от нас уедешь?

— Новое ждёт меня, — чтобы смягчить жёсткие слова, Таня нежно гладила её по волосам, тёрлась о них подбородком.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

I

Лишь в конце лета Ольда решилась съездить к Тане в гости. Посадила Лёсика в коляску, чтобы не утомлять его.

— В гости поедем, — объясняла мальчику. — Хорошо себя веди.

«Самый крайний дом за водокачкой», — говорила Таня.

Кирпичный двухквартирный дом обнесён штакетником. Через сад-огород проложены бетонные плитки. Таня полола грядку, поднялась, только когда окликнули.

— О-о! Помощники пришли!

— Однорукие. Одной рукой полоть могу, другой Лёсу за хвост держать. Он как слон на грядке. И рвёт, и топчет, смотри!

Лёсик, поняв, что приехали, выбирался из ремней.

— То и гляди, перевернёт. Да иди, иди, — Ольда освободила его.

Тут же, сделав два шага, схватил веточку укропа, отправил в рот.

— Укроп любит? — рассмеялась Таня.

— Любит. Пока клубничку не увидел. Рвёт всю подряд. И зелёную, и с грязью…

Таня проследила взгляд Ольды.

— Не узнаёшь, что ли?

— По листьям как будто крыжовник, по ягодам тоже…

— А ты попробуй.

— Крыжовник.

— А что тебя удивляет?

— Да колючек нету!

— Возмущаешься? Нету — это же хорошо.

— Крыжовника без колючек не бывает.

— К твоему приходу побрили, да?

Рассмеялись сначала над крыжовником, потом над Лёсиком. Увидев, что взрослые смеются, забавно стал подражать им, лукаво поглядывая.

— Завилял хвостиком. О-ой, притвора…

Ольда оглядывала огород.

— Нравится?

— Как-то необычно. Насажено много всего. И вон грядки из досок…

— У вас зато, в деревеньке, рядочек лука, полторы капустки, а всё остальное картошка.

— Тоже нужна.

— Они её в поле сажают. А вообще, конечно, ты права. Дорвались они до земли. Если бы на одном месте жить могла, я тоже выбрала бы домик с клочком земли.

— Всю жизнь собираешься путешествовать?

— Почему бы и нет?

— И замуж выходить не будешь?

— Ну, если только за путешественника. Да вот — стоим на земле путешественников. По новостройкам ездят. Всей семьёй, с двумя детьми. И ничего. Старший сын сейчас институт заканчивает. Сельскохозяйственный. Младший в армии. Пойдём-ка, что покажу.

Ольда подхватила Лёсика…

В гараже стоял мини-трактор.

— Четыре года назад сестра — отсюда ко мне в Ташкент приезжала. Ну, дела у неё были, квартиру бронировала. Так она все вещи отправила посылкой, а в чемодане повезла болгарский перец. Сколько вместилось. А сейчас, приезжаю, у неё свой растёт! Полно перца. Вон, в той теплице. В обыкновенной, плёночной. Виноград развести собирается.

Ольда фыркнула.

— Не смейся! Знаешь, сколько сортов северных выведено! Ты же видела крыжовник без колючек.

Лёсик вырвался-таки к трактору, пришлось посадить его в седло. Но просто сидеть мало. Нужно слазить и залазить.

— И пашет этот тракторик, и косит, и возит. Сегодня в газете прочитала строчку: «тяжёлый груз неэффективного труда». Так: деревня раздавлена чудовищным грузом неэффективного труда.

Ольда вспомнила свою картошку и кивнула. Слова задели за живое.

— Идёмте. У меня задание на сегодня: землянику обобрать. Вот сорт интересный: цветёт, пока мороз не прибьёт. Хозяева на работе. Крутятся, скотины полон двор развели. Наверно, нравится такая жизнь. Но с в о б о д н ы ли они?

— В селе иначе нельзя.

«Такой дом тетя Клава построить собирается, — думала Ольда, собирая землянику, — со всеми удобствами и на земле. Неужели и сейчас, при мини-тракторах, её Максим будет против деревни? Жалко…»

Быстренько землянику обобрали, какую в чашку, какую в рот, и всё говорили о деревне…

Но они были гостями на этой земле. Даже Ольда, которая жила здесь постоянно.

Хозяином был передвижной строительный поезд. Его экскаваторы выгрызали карьеры, его самосвалы развозили гравий для строительства дорог, фундаментов зданий. Его каменщики клали стены, его штукатуры-маляры отделывали дома.

И — читали «Приусадебное хозяйство». Выписывали, складываясь по несколько хозяев, цветы из Прибалтики, невиданные в этих краях. Добывали удивительные сорта овощей, ягод, а зимой вязали тёплые модные вещи, сидя у телевизора.

Дети, которые родились здесь, ходили в детский садик. И пианино у них было, и воспитательница, которая на нём играла. Посёлок стремился быть образцовым, и школа была с кабинетной системой. Магазин построили двухэтажный, с эскалатором. Правда, эскалатор не работал, но всё равно приятно жить рядом с таким магазином.

Ольда уже засобиралась домой, когда на улице показался «Кировец». Тормознул у самой калитки. Борис выпрыгнул из кабины. Ольда шла ему навстречу, он ей улыбался:

— Здравствуй, Лёль.

— Здравствуй. Опять ты тут? — как бы недоверчиво протянула.

— А что?

— Хм. Нашёл тёплое местечко. Чё ездишь-то?

— А тебе какое дело?

— Мне? Мне какое дело? А я погулять хочу, — Ольда обходила вокруг него, — А вас не дождёшься. Всё дружат и дружат. Так и уедет! На Таниной свадьбе не попляшу, вы этого хотите?

— Я… В общем… — Борису не удавалось словечка вставить.

— У меня двоюродный брат неженатый. Телеграмму ему отобью, живо приедет. За такой красавицей. Я попляшу, и ты попляшешь, разведя руками как огородное пугало.

— Ты, Лёль, шутишь!

— К-какие шутки! Или женись, или место освобождай.

— А что? Женюсь. Я могу жениться. Я сватов — хоть сейчас…

— Ну, ты молодец! — Ольда тяжело, в шутку, вздохнула. — Теперь осталось невесту уговорить, и в пляс.

Борис мгновенно стушевался.

— Может, ты ей без меня скажешь?

— Я то думаю, что это некоторые мужчины не женятся? Оказывается, боятся!

— О чем спорите? — подошла Таня.

— Вот… жениха… — Ольда сразу начала заикаться, — сватаю тебе…

Какое долгое молчание… Как тяжелеет воздух. Хотя бы Лёсик побаловался… Нет. Стоят как каменные.

«А я частушки свадебные знаю, — вертелось в голове у Лёли, — Гармонист, гармонист, в кухне поварёшка. Не бывать тебе на свадьбе, если б не гармошка». Прицепились дурацкие припевки, так и заскакали, одна за другой.

Борис потихоньку стал отходить к калитке. «Уедет и всё!» — испугалась Ольда. Шагнула за ним. Но Таня легонько придержала её за плечо.

— Мою милку сватали, и в чугун запрятали, сковродой прихлопнули, чуть глаза не лопнули, — негромко пропела Ольда, глядя вослед уезжающему Борису. — На столе стоит бокал, а в бокале лилия. Что ты смотришь на меня, морда крокодилия…

«Знать бы, как лучше, что лучше… Какие-то судороги вокруг нас… Когда простоты нет, получается гримаса. Желаем счастья. Того, чего ни у кого нет».

— Послушай, а что на свадьбах желают?

— Совет да любовь, — ни на минутку не задумалась Ольда.

— Все-таки прежде всего совет…

— Но ведь хочется любви! — ранено воскликнула Ольда.

«А может, она тоже, как счастье. Якобы есть, но у кого-то, только не у тебя».

«Красивая, хорошая, работящая. Ну где мне его искать? Перед общежитием стать, что ли? И там все семейные живут. Разве что алкаш, на которого никто не позарился, в одиночестве. Не хочу жить одна! В конце-концов, не я это придумала, это жизнь. Я ещё подожду, я потерплю, поищу его ещё… Но чтобы с любовью. Не может же быть, чтобы я такая невезучая…» — загоревала Ольда.

«Жених — это месяц. А мой жених — ветер. Сколько раз я обезумевала от него, потому что ветер — это движение. Я когда- нибудь превращусь в ветер…»

Таня, закрыв глаза, подняла лицо, силясь уловить в неподвижном воздухе дуновение.

— Ты что?

— Ветра нет…

— Нету, — согласилась Ольда.

— Действительно хочешь замуж? Уверенна?

— А ты нет? — растерялась Ольда.

Ах, как смеялась Таня! Впервые Ольда услышала такой самозабвенный смех. Он озвучивал всё вокруг и побеждал ликованием своим в с ё. Хотя сердце сжималось от грусти, Ольда невольно заулыбалась и — отлегло от сердца… Подумала, что ток энергии облил его весёлым светоносным дождём.

— У меня есть свобода. Понимаешь ты счастье свободы? — и выстрелила, — О-ольда! И у тебя есть свобода. Нужно только осознать её. Для полного счастья, если серьёзно, тебе профессии не хватает. Учебники достань, позанимайся, ты куда захочешь, можешь поступить. Не думала?

Ольда оторопело молчала.

Подумай! В конце-концов, не только на картошке деньги сделать можно. Примудряйся как-нибудь. Ты же ещё совсем юная.

— Но ведь если учиться… Мне тогда не нужно уезжать… Здесь за Елисеем присмотрят. Его любят.

— Зачем уезжать? Это мне уже укладываться… Как тот волк, всё в лес смотрю.

— А если я… — осторожно начала Ольда, — поступлю в твой лесотехнический?

— Н-нет…

— Ну почему? — шёпотом, — Вместе будем работать…

— Нет. Не то, что тяжело… Сложно… Не хочу объяснять. В твой характер не впишется…

— Ты же говоришь, характер нужно делать. Та-та…

— О-ольда! Почему ты меня так позвала?!

— Один человек называл тебя так. Который любит.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась.

— Да. У тебя достанет мужества сделать свой характер.

— Тебе это не нравится?

— Люблю всё сильное и яркое. Пусть оно мне и не нравится.

Рассмеялись.

— А я тебя люблю, — с шутливой интонацией произнесла Ольда, — Привязалась… Такие странные чувства…

— Пожалуй, тут два варианта: «не убий» , или же «зубы режутся». Не убий л у ч ш е е в себе.

«Зубы режутся» — поня-ятно… Что-то растёт, беспокоит бестолково, з-зудит, короче. «Значит, из-за «зубов» рано замуж выскочила! За первого предложившего. Какой ужас. Из-за того, что никто э т о г о прямо не объяснил. Томление непонятное принимается за любовь».

— Ты стесняешься поговорить со мной, — краснея, прошептала Ольда.

— Удивляюсь себе, но да… «Чего только у меня не было. Соблазнительницы не было».

— Действительно, мужскому — предпочту общество женщины тонкой, проницательной, а ты ещё и очаровательна. О-ольда, с тех пор, как я стала называть тебя так, ты действительно «подтянулась» к своему редкостному имени, О-ольда… Видишь, разволновалась, надо же! Что касается любви плотской… может, привыкла, что возлюбленный мой сильный, и чтобы мне отдался. Или не хотел, а я уломала…

— Стоим и одёжки потихонечку сбрасываем…

— Действительно.

Не из озорства же… Сейчас к дереву прислонилась бы… К берёзе. Пойдём, в лесу погуляем? — улыбнулась, — Забыла, что для тебя гулять по лесу — работа. А Лёсика бабуле оставим.

— Пойдём. Только ночь нас там настигнет. Не боишься?

— Ночи? — Ольда привязала Лёсика к коляске. Улыбнулась. — Вообще не боюсь. — Подумала, что так и будет жить: «не убий» и в лучшем из дней — с е г о д н я .

II

С утра перистые облака перетягивались по высокому небу, распушённые верховеем. Близкие вечные льды дохнули свежо и влажно. Зароптали листья серебристых тополей, вспыхивая, как опушённые инеем. Робкое северное лето не спорило с непогодой.

Подруги расположились на Асиной веранде. Пили послеобеденный чай со свежей малиной. Переговаривались изредка. Ася в разговоре не участвовала: спешила дочитать толстый синий журнал и отнести его подписчику. Вспомнила Ольда о том, что Ася обещала ей погадать, попросила её… Ася тотчас журнал отбросила.

— Надоело! Ноют, размышляют ни о чём. Стоит жить или не стоит. Пошли бы в лес, погуляли.

— Ты как гадаешь? — спросила Таня.

Ася неопределённо пожала плечами, наливая в свой бокал кипятка.

— Пить буду, на волну настроюсь…

Притихли все. Стало слышно, как всхлипывает листва под порывами ветра.

— Сегодня не получится, — вскочила Ася.

— То ты не в настроении, то «не получится», — начала Ольда.

— Не переживай, — утешила Таня, — Гадать — судьбу искушать. Можно и накликать.

Зыркнула на неё Ася, ударила бокал об пол. Метнулась в дом, выбежала со свечой, зажгла её, сунула Ольде в руки. Дали — держит. Удивляется, что Ася суетится.

— На огонёк посмотри. Смотри, смотри. Думай о нём. Глаза закрой, огонёк «свети». Представляй его, старайся. Как испугаешься — зажигай огонёк…

Холодный ветер за окном. Старая берёза волнуется всеми ветвями гибкими, живыми, над домом.

— Увидела ты, Ася, что-то плохое? — спросила Ольда.

— Поживём, увидим, — Ася невозмутима, как всегда.

Ольда не стала её допрашивать. По-настоящему её волновало то, что скоро уедет Та-та, что надолго заметут деревеньку высокие снега.

Первым распрощался Альфред. Следом за ним уехала и Таня. Николай Васильевич не смог уговорить Асю жить с ним «семейно» в городе, уехал один.

Тётя Клава всё пасла телят, всё жаловалась, что сыны не хотят ехать. Раннюю картошку свекровь вёдрами продавала строителям. Она была в цене. Неделя, другая, всю можно будет выкопать. Ольда тревожилась, что копать придётся в проливные осенние дожди, в холод и слякоть. В худшем случае выковыривать из мёрзлой земли. Предчувствовала, как будет раскалываться спина, тяжесть земли, которую придётся перевернуть, тяжесть полноценных картофелин.

Ольда по-прежнему любила работать в огороде. Но когда уставала, раздражение поднималось в ней. Всё же доделывала работу, спешила к Лёсику.

Радовала его привязанность. Стоило переступить порог, как он тут же требовал её участия в своих делах. Если кушал, то отталкивал бабулину ложку:

— Мам-ма ,- беспокойно вертелся, вырываясь из бабушкиных рук, — мам-ма.

Приходилось самой кормить его. Ни пуговицу застегнуть, ни носик вытереть, ни шапочку надеть, если мама была в доме, никому не давался, ни бабе, ни деду. Ольде даже неловко перед ними за такое его поведение.

Как-то Ольда нарвала ему горстку малины. Лёсик играл, возил в машине «кукву». Но тотчас подбежал к ней.

— Ты кто?

— Сынок.

— Чей сынок?

— Мамын.

Высыпала малинку на стол. Он тут же вскарабкался на стул, схватил ягоду, сунул в рот. Ольда села рядом, смотрела, как он ест и канючила:

— Дай маме ягодку. Мама тоже хочет ягодку. Дай…

Молча поглядывал на неё, торопливо разжёвывал, яркий малиновый сок брызгал на губы. Иногда нерешительно протягивал руку с ягодкой к ней, но, на полпути, рассмеявшись, быстренько отправлял её в свой ротик.

— Ты хороший мальчик? Или плохой?

Обычно на этот вопрос степенно отвечал: «О-оший». Сейчас решительно произнёс:

— Пакой.

«Плохой, значит». И окончательно поставил точку:

— Очень.

«Вот и воспитывай! Радовалась, что наконец-то стал делиться сладеньким, и на тебе! Опять жадничает». По вечерам Ольда давала ему глюкозку или витаминку и говорила:

— Дай бабуле.

И лишь недавно, на личике отражалось, каких усилий стоит угостить сладеньким, стал доносить его до бабы.

— Молодец, такой хороший мальчик, — наперебой хвалили его. А теперь вот снова «пакой». «Как же его характер формировать? Пойти, нарвать малинки, самой съесть, ему не дать? Или есть и угощать?» А он, словно читая её мысли, взял любимую, а потому самую растрёпанную куклу, сунул ей в руки:

— На. Мама, на.

«Уже что-то думает. Что-то решает…»

— Пойдём гулять в лес?

— Галять. Галять, — подхватил оживлённо.

Его ножки крепли, Ольда уходила с ним всё дальше от дома. Показывала ему деревья и травы; находили грибы, жуков и гусениц. Лёсик был глазастым.

Сегодня пасмурно, может начаться дождь. Они не пошли далеко. В небе гудел самолёт. То летел к Ленинграду, то возвращался к Москве, и постепенно своим беспокойным гулом, мечущимся над деревенькой, завладел воображением Ольды. «Не дают посадки по метеоусловиям, — догадалась она, — горючее есть, вот и крутится, ожидая «окна» над аэродромом». Каждый раз, когда самолёт пролетал над ними, Лёсик поднимал пальчик вверх.

«И его беспокоит тот мир, который клокочет в телевизоре. С каждым годом будет доставать всё больше и больше. Только избушки останутся прежними. Странное дело, как шагнула вперёд техника, и как мало изменилось жильё. И отношения человека с землёй — века доказали, что только у хозяина тучные нивы — а до сих пор хозяина нет на земле. Тень от указательного пальца заслоняет солнце. А в темноте растут одни грибы…

Смотрела, как деловито гуляет Лёсик: то найдёт камушек, то ветку-лошадку, или жёлтый лист поднимет, чтобы показать ей. Думала, оставаться ли им «на земле», или податься, по примеру многих, за счастьем в город. То снежная тишина погребала её вместе с деревенькой, то выхлопные газы и стослойный городской шум оглушали, но везде было одиночество. И одиночество среди деревьев приятнее, чем одиночество в толпе.

Лёсик подрастал, и его любовь делала жизнь Ольды наполненной. Она спокойно ждала лучших времён. Лишь иногда, когда Лёсик вёл себя плохо, с тревогой присматривалась к нему, искала «подлые папины гены».

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Небо съёживалось от холода и прижималось к лесу, а он бодрился, свежо топорщилась зелень ёлок, вспыхивала яркими, осенними мазками листва. Гуськом повалили грибы.

У Ольды было две осени. Одной любовалась в короткие теперь прогулки с Лёсиком, в грибные вылазки. Вторую ощущала «горбом», так говорила.

Приступы раздражения прошли. Каждое утро просыпалась с ощущением везения. С радостью подытоживая летние труды, жила предчувствием близких перемен.

Копать картофель начала с дальнего огорода. Поначалу никак не могла приноровиться, всё резала клубни. Чуть ближе лопату поставит, и — хруст картофелины. Как по больному, каждый раз вздрагивала. Потом смирилась, что перевернуть придётся многие пуды земли и отступала от куста подальше. Выворотив несколько кустов, сама собирала клубни в ведро, высыпала в мешок. Особо крупной картошки не было, но вся ровная, круглая.

— Ми-илая, копаться тебе до белых мух, — сказала свекровь и тоже взяла лопату.

Подъехал Борис узнать, нет ли от Тани письма, некоторое время поработал лопатой, как лемехом, так, что они вдвоём не успевали за ним собирать.

— Подалось, — обрадовалась Ольда.

— Мужик в огород пришёл, вот и подалось. А то копаетесь, как курицы, — гордо сказал Борис.

— Ты помог бы, — попросила свекровь.

-Помочь можно, — он рассмеялся, — а всю копать — не пойдёт.

Ольде нравился сам запах потревоженной земли. Он придавал ей силы. Распрямляясь, отдыхала глазами на Асиной берёзе, на Калачихиных вишнях, на осиннике, росшем вдоль оврага. Кротость и щедрость осени вызывали у неё благостное чувство.

Но если из года в год, думала Ольда, будет копать вот этот огород с картошкой, годы наслоятся в однообразный толстый надоевший пирог, вспомнить нечего будет.

С каждой неделей ощутимо укорачивались дни. Небо иногда распрямлялось, взмывало эмалевой синевой, но всё чаще съёживалось, серело, плакало холодными каплями.

Тётя Клава сдала своих телят и отправилась в город продавать Ольдину картошку.

Летняя жизнь растаяла. Не стало ни тепла, ни света. Таня и Альфред жили в городах, таких далёких, на другой планете. Как и день, жизнь в деревеньке съёживалась, подбиралась из леса к огороду, к сеновалу, в сарай, в дом, к печи. Ольда тихо радовалась, что не поленилась перевезти мамины книги, теперь у неё было время для чтения.

Старики, оставив Ольду на хозяйстве, уехали на пару дней к родне. Но работы было немного. Ольде даже понравилось, что в доме непривычно просторно. Тем более, что непогода загнала под крышу. Туча тяжёлым влажным брюхом придавила рассвет, коротенького дня и того не было.

II

C обеда Ольда топила печь, читала и прислушивалась к огню. Языки пламени колеблются, отдавая жар, казалось, частично заменяют тепло уехавших людей.

Лёсик осторожно водружал нечто из конструктора и вдруг скованно замер, более удивлённо, чем испуганно, насторожился. Ольда подняла голову, проследила его взгляд, и прежде, чем увидела, почувствовала клубы опасности. Неслышно промчавшись мимо коровы по хлеву, незваный гость возник перед ней внезапно. Куда бежал он так стремительно, что не успевал топнуть по земле? Нёс в себе жгущее облако, жуткое, и споткнулся, как ударился о невидимую прочную стену.

— Воды, — вытолкнул одним звуком, а всё в нём продолжало бежать.

Только в первое мгновение смотрела на него, до того, как прозвучало это слово, не в глаза, не долго, но достаточно, чтобы узнать нового директора совхоза. Даже вспомнила, что раньше он был научным сотрудником в московском сельхоз институте.

Адская энергия расщеплялась в нём, колотила его, выхлёстывала анакондин ужас. Оцепенение замораживало её мысли. Взамен проснулось звериное чутьё. Она знала, что если заглянет в глаза этому человеку, то умрёт. Заставила себя улыбнуться, чувствовала растянутые гримасой губы, сделала вид, что всё нормально, что не страшен ночной гость, возникший из чёрного провала двери. Но спиной повернуться к нему не смогла, бочком взяла эмалированную кружку, почерпнула из ведра, полной — подала, как откупилась, опуская лицо, а волосы шевелились на голове от страха, никогда в жизни не испытанного так невесомо. Пил он крупными редкими глотками, посматривал на лестницу, одно мгновение она даже подумала, что он хочет подняться в мезонин или сесть на широкие деревянные ступени. Мысль так слабенько мелькнула, потому что ужас затопил её всю, она тонула в нём без воздуха. Он пил глоток в секунду, а её взгляд перескакивал с тряпки, свисающей с лавки, на дырку в стене, глоток — на каплю на носке рукомойника, с крошечным огоньком внутри. «Свети огонь, — вспомнились слова Аси, постаралась представить пламя свечи, но не вдруг получилось, сильнее чувствовала она, как в н е г о течёт вода. Когда возвращал ей кружку, сунул молча, всё на лестницу пристально глядел. Развернулся, пошёл круто вперёд, как бы падая, увлекая бежать за собой: закрывать двери, задвигать засовы.

Вернувшись в дом, остановилась на е г о месте, непроизвольно взглянула, как беглец — какая сила гнала его? откуда? куда? — всё стало пропитано ужасом, как запахом.

Как молния сверкнула, встретила в з г л я д, живой и сильный, мгновенно осознав, что в з г л я д этот стал громоотводом, отвёл беду, упала перед ним на колени.

Не в красном углу с иконами, неизвестно для чего прилаженный свекровью сбоку лестницы, портрет святого был, очевидно, писан с конкретного человека. Дерево и краска впитали в себя дух плоти, что когда-то говорила и двигалась, а сейчас только взглядом выражала то, что другие и выкричать не смогли бы. Не нуждался он в благодарности, всё равно ему было хула или хвала, потому что знал он в с ё и видел до донышка. Столько раз она проходила мимо и ни разу не посмотрела ему в лицо. Она подумала об этом, пока бухалась на колени. «Спаситель», — до неё сказали ему это слово. Не знала ни одной молитвы, благодарность могла выразить только существом своим, и прильнула к лестнице, как в детстве к маме, всё ещё вне себя. Мельком луч увидела, показался он ей клинком, и знамением, и поняла, холодея, что без её греха наказана за чужой. Дед её, отец матери, никогда Ольду не видел, но это за её светлое будущее махал он клинком, проливал кровь. Подменил собою Бога, рассёк чужую жизнь. Металл этой шашки, сабли, меча — чем он там убивал? над её головой как антенна, и не даст жизни, которую заслужила бы она, не сделавшая зла. Теперь может лишь умалить грех убийцы, смягчить его для Елисея. Эти мысли так явственно прозвучали, что подумала: услышала чей-то голос. «На крови прочного не построишь. Проклинают-то как? Род весь. Мы должны отмолить тех, кто убивал в войну, отмолить праведной жизнью».

Что за сила бьёт сейчас того несчастного по земле? След, как шлейф, остался в доме. Если бы в руках был мел, не поднимаясь с колен очертила бы себя заповедным кругом, в который ни одной нечисти не шагнуть.

Лёсик не играл, ждал её настороженный, притихший. «Что ты, кроха, перечувствовал?» — взяла его на руки, тёплого, словно выхватила от опасной болезни, крепко к себе прижала.

Считанные минуты был незваный гость в доме, фильмы ужасов бледнели перед этими минутами.

Посадила Лёсика на диванчик, дала ему «кукву», кивнула ободряюще. Нечто большее, чем страх, вывело её в глухую тьму. Закрыв дверь на замок, стала спиной к дому. И — шла вокруг дома, и — «ставила экран». Экран был — зеркало, чтобы посторонний глаз скользнул по нему и «не увидел» дома, прошёл мимо, не задержавшись. Чтоб ни вор, ни лихой человек не приблизились к дому. Откуда э т о знание пришло к ней? Не понятно. Что-то постороннее властно вмешалось в жизнь, выбило из привычной колеи. Представлялось даже, что поднятыми руками она стаскивает экран с самого н е б а . Руки инстинктивно прижимала к груди, ладонями наружу. Обошла дом ни разу не споткнувшись, не запутавшись в траве.

Прислушалась к ночи. Отомкнув замок, пятясь, вошла, «стирая» вход, ладонями как бы замазывая его.

Но покоя не было в эту ночь. Чёрная туча тяжело лежала на деревеньке, не давала дышать спокойно.

III

«Смерть часто подходит к человеку близко, — такое открытие сделала Ольда утром, задавая корове охапку хрусткого сена. — Смерть победима, если жизнь воспротивится ей».

Во двор входила Ася. Кивнула, приветствуя, то ли спросила, то ли утверждала:

— Он был здесь вчера.

Глаза у Аси забегали, то взглянет на Ольду, то отвернётся:

— Никто тебе не говорил?

Молчит Ольда.

— Не знаешь… Он вчера двух женщин убил.

«Вот какая сила рвала его. Душераздирающая». Кровь бросилась в лицо. «Теперь он живёт с этим… С э т и м уже не выживешь. За что ему так? Как путаются мысли… Он свихнулся с нашим хозяйством».

В уши вкладывался Асин рассказ, новые переживания перехлестывались со старыми.

Из уст в уста расширяющейся волной передавались подробности убийства. Слова по-осиному жалили людей, чтобы ослабить яд, они делились им. Плач стоял в домах убитых. Осиротевших детей увели соседи. Ольда думала об этом, и о том, что ни разу не была в котельной, где дежурили женщины. Не понимала, почему он набросился на них, почему рвал, «проволокой лицо поковырял», почему ей жальче его, потому что восприняла анакондину удавку, в которую он попался прежде всех?

В последнее время жизнь всё чаще касалась её сердца и обнажала его. «За что окатывает меня такими испытаниями? Наждаком по нервам проводит?»

Всегдашняя отстранённость покинула Асю. Она горевала. Ольда даже вскрикнула, когда узнала, отчего та убивается: думает, что «накликала».

— Как ты можешь серьёзно к этому относиться?! — устав утешать Асю, воскликнула она.

— А ты разве не веришь? Сама же просила меня погадать, — в свою очередь удивилась Ася.

— Ну… не настолько же этому верить.

— Чёрная магия, белая магия… Каждому экстрасенсу белым хочется быть. Казаться, по крайней мере. Думаешь, почему я в деревеньке хоронюсь? Боюсь на кого-нибудь обидеться. Всякие ситуации бывают, «вспыхну» — печень у человека сожгу. Жёст кой она станет.

— Фы-ту-мываешь…- шёпотом.

— О-ой… В с ё сказать даже боюсь… Просто со временем научилась отстраняться, под землю уходить. Помнишь, «месяц под косой блестит?» Вот, представь, месяц этот, и от него лучи, как плащ, по спине в землю.

— И что ты видишь?

— Не скажу. Чувствую, о многом говорить нельзя. Сама возьми, посмотри. Нащупай. Посмотришь, что получится.

Ольда отрицательно закачала головой:

— Иногда во мне просыпается си-ила… развихривается… Понимаешь, я от неё босиком по земле… Дар случайный, понимаешь, боюсь сказать «не напрасный». Боюсь пользоваться им. Убегаю… босиком по траве…

— Ася-а… — обе руки Ольда к ней протянула, обнимая, вырывая её, вырываясь сама из кошмара. — Пойдём, Лёсик, наверно, проснулся. Молочка я подоила…

Инстинктивно она начала говорить о вещах простых, приземлённых. Но нечаянно посмотрела на небо, в томительную тучу осени, сквозь которую снова не пробилось обессиленное солнце. «Может быть, он начал перекраивать совхоз, делать всё по-книжному, как правильно, как виделось ему. А мужичье «авось» довело его терпение до предела, накалило тело до разрушения мысли. До сумасшествия. Всё эти перестройки… Восстать на миры и победить их? — нет такого человеческого сердца, что заставило бы биться в унисон сотни человеческих сердец. Лишь недолгое время можно владеть толпой».

— Ася! Ты же его совсем не знала. Поэтому никак не могла ему «накликать», — бросила спасательный круг.

— Мы того не знаем, кто знает всё наперёд. Но ты права, выбрасывать это нужно, а то голова разбухнет. Сделай доброе дело, пригласи в дом.

Ольда снова посмотрела в ту сторону, где должно было быть солнце, хотела света, словно он мог согреть её сердце до состояния счастья. Они пошли в дом, завтракали, мыли посуду, возились с проснувшимся Лёсиком, ж и л и. Жизнь простая, без игры и прислушивания к себе, потому самая серьёзная, очищала мысли. У молодого сердца нет привычки к печали, оно бьётся и старательно отталкивает чужие переживания.

IV

Вернулись из гостей старики, Ольда смогла почаще ездить в город. Помогала тёте Клаве продавать свою картошку, бегала по магазинам, выискивала хорошие вещи, подходящие ей, или родне, покупала. Однажды повезло купить чёрные югославские сапоги. Две пары. Принесла тёте Клаве, но еле уговорила примерить.

— Баловство, такие деньги за сапоги отдавать. В мороз в валенках хожу, в грязь московские ещё хорошие…

— Третий год носите, — кивала Ольда.

— Смотреть на них не хочу, — отбивалась тётя Клава. — Ты молодая, наряжайся.

Но когда всё же надела сапоги, завздыхала, задумалась.

— И то сказать, жизнь прожила, хороших сапог не износила.

— Да не носить берите, — радовалась Ольда, — так, куда выйти. До конца жизни хватит.

— И то верно. Надолго хватит. Ноге-то как тепло в них, ладно. В мороз не озябнет…

Тёти Клавиным сапогам Ольда радовалась больше, чем своим. Себе всё равно купила бы.

По посёлку Ольда теперь не ходила, а выступала. Помнила, что она красивая и модная, что с ней хоть кому приятно пройтись. Ловила на себе взгляды женщин, присматривающихся к её одежде.

Наконец, свежий снежок прикрыл и тротуар, и развороченную строителями землю. Запорошил и поля, и леса. Низкое солнце улыбалось, щурилось.

И в Ольде всё улыбалось. Настолько была рада за Асю, что к ней вернулся Николай Васильевич, как будто и ей, Ольде, счастье улыбнулось.

Слушая такие хорошие стихи поэта об их деревеньке, Ольда поняла: зачем жить ожиданием будущего? Таня, например, могла бы погружаться в воспоминания, благо, было что вспоминать, но полнее всего она чувствовала настоящую минуту. Подставляла лицо солнцу, и оно светило только ей. Так умела смотреть на траву, что, казалось, слышала, как та растёт. Вдыхала воздух, как любимые духи. Любование жизнью жило и в Асе, и должно быть у всех живых.

Таня не присылала писем, но это не сильно печалило Ольду. Знала, что всё равно они встретятся, чувствовала, что эта встреча будет уже на равных. Для этого раздобыла она учебники и готовилась к вступительным экзаменам. В сельскохозяйственную академию, так решила. Ей само слово очень нравилось: «академия».

Однажды ранним вечером гуляли с Лёсиком. Вернее, гулял он, бегал туда-сюда. Ольда стояла и смотрела на свой бревенчатый дом, сбоку. На крыше резной конёк приделан. Она этого конька как раз в профиль видела.

Небо синее-синее, белые облачка по нему тянут, клубятся. Перевела взгляд на высоченное дерево, по голым ветвям которого сновали две сороки.

Свет в доме зажгли. Дымок над крышей вьётся. И тишина такая лёгкая… И вдруг Ольда увидела, что конёк мчит в мироздание, дерзко так голову держит, только что пар из ноздрей не идёт. И она, Ольда, плывёт с ним через вселенную.

ЖРИЦА

Тебе, кто решится повторить мой путь: выйти на контакт с Высшим разумом.

Если ты уже знаком с магией — остро почувствуешь скрытые движущие силы таинственных явлений.

Если впервые пытаешься постичь сокровенное — для тебя так подробно это дневниковое изложение. Как прозаик, я убрала бы некоторые цитаты, чётче обозначила бы литературную форму.

Не поверишь, не захочешь проверить — просто не забудь, вспомни в критический час. Это — ключ, спасение в роковую минуту.

Глава первая

I

В КАЖДОЙ НОЧИ ЕСТЬ СВОИ ТАЙНЫ. ОНИ ВО КРИКЕ ПОТРЕВОЖЕННОЙ ПТИЦЫ, в хрустнувшей ветке. Падающая капля, вздох ветра, стук сердца — невнятные голоса темноты, наслаждение в них? страдание?

Ребёнок лежал рядом и держал её за руку, так, как они делали, гуляя.

  • А ты, мама, разделась? — он спросил негромко, чувствуя ночь.

  • Да.

  • Ну, хорошо, — шевельнулся, прижимаясь к ней. Разделась, значит, не уйдёт работать, а будет спать с ним. Через минутку она услышала его дыхание.

«Уснул. Теперь не проснётся».

Стёкла выгнулись от косых ярких полос света. Притянутая им, она встала, в ночной рубашке подошла к окну. Перезрелая луна сияла над крышами. С дальних высоких клёнов, из-за которых она поднималась, листва уже опала, не мешала смотреть.

  • Здесь находятся большие объекты, сэр! Огромные! О, Боже! Здесь находятся другие космические корабли! Они стоят с другой стороны кратера! Находятся на Луне и наблюдают за нами! — она повторила слова Армстронга с «Аполлона — II» негромко, сохраняя, однако, тревожные интонации.

Но чувства тревоги не возникло.

Опустила глаза на сад, выращенный ею. Уже пожухлые, листья малины ярко освещены. Взглянула на яблоню. У неё листья всё росли, облетать не собирались. «Живое. За всем живым наблюдают. А как же. Питомник. Сами засеяли. Сама садик я садила, сама буду поливать». Неприятное чувство, вроде озноба, возникло. «Ца-арь природы — подопытный кролик. И ведь десятилетие я об этих НЛО знаю, почему же никогда не думала о них в связи с Библией? с астрологией? хиромантией? Породили и весь жизненный путь предопределили. До конца».

Не было в яснолобой луне поэтического, волшебного, как никогда ощущался только отражённый планетой свет.

«Волшебное будет сейчас, в этой комнате. Волшба. Такое лёгкое — лёгкое гадание. Иногда можно».

Включила малый свет, взяла с полки толковый словарь, поставив его переплётом на колени, кончиками пальцев по кругу стала водить по обложке. Таня, которая её этому научила, говорила, что она ответ чувствует через покалывание пальцев.

  • Умная книга… Мудрая книга… — начала приговаривать, — помоги мне, скажи, что делать мне?

Кончики пальцев чуть прикасаются.

  • Мудрая книга, вечная книга, помоги, пожалуйста, мне… — она действительно не знала, что ей делать. — «То ли здесь, в столице, хоть и азиатской, оставаться, замуж ли выйти, или уехать в какую-нибудь Рязань-Калугу, а может, вообще, сигануть в Америки… Сейчас это модно. Лишь бы от с е б я не уехать…»

Вот он, ответ, будет здесь. Чувствует, как горячо вот в этом месте, осторожно открывает, прикрывает на секунду ладонью «горячий» столбик. Потом читает, недоумевая.

«Роман — большое повествовательное художественное произведение…», «Роман — любовные отношения…»

  • Так всё же какой?! Письменный или устный? — смеётся, фыркает, читает дальше. Нужно несколько слов читать.

«Романс…»

  • Ну, это ближе. А романтичный, так это вообще в точку.

Стихи она сочиняла с детства. Лири-ческие, как говорят. Три переложили на музыку, получились романсы. Ей их даже расхваливали, вполне искренне. «Романс Арсении Зерновой…»

А она слушать их не могла: душили слёзы. Музыка проницала сразу в кровь. Воскресали переживания, от которых когда-то родились стихи, жгли так остро, что невозможно было выдержать.

Она раздумывала, прикидывала путь от стихотворения до романа. Да вообще, никакого пути нет. Стихи — вот она, страничка, вся перед тобой. Вдохновилась, и —

Есть лунные слова.

Есть солнечная сила.

Неистовство воды,

Несокрушимость дня.

Ты помни, жизнь, о том, как я тебя любила,

Как по земле я шла легко, нежней огня…

А проза… Не-ет… Пробовала когда-то писать рассказы. Сначала нужно стать актёром, за каждого героя проиграть, вчувствоваться, потом не запутаться в словах, и чтобы жизненно было. Проза — проз-водительность горба… — изводительность.

Вспомнила Танино: «А ты бы об этом написала!» О том… И сейчас в памяти осталось необычностью своей, неожиданностью…

II

Ровный без подушки, а потому подчёркнуто горизонтальный операционный стол. Ноги привязанные. Как на кресте руки раскинутые, прибинтованные широким белым полотном. Круглые электрические часы справа на стене, стрелка скачущая. Арсения всё смотрела на них, а то на свой живот: он полкомнаты заслонял.

С утра подчинялась: купалась, надевала чистую рубашку, легла на каталку, и маленькая тонкая девушка повезла её через всё отделение, такую большую… От неловкости, что её везут, всё поднимала голову, хотела идти сама, пыталась встать, пугая сестричку, и, наконец, посмотрела в потолок. Отдалась медикам. Им-то не впервой, знают, что делать.

В операционном зале было много женщин в белых халатах. Никто не командовал, но все что-нибудь делали. К ней, справа, подставили капельницу, пробили вену толстой иглой. В кровь ей стал капать раствор из пузырёчка. Наблюдала, обеспокоенная одной мыслью: не повлияет ли наркоз на её память. Целый океан поэзии помнила она и не хотела утратить ни капельки.

В небытие провалилась мгновенно. «Вырубили» — вернее слова не найти.

Разбудило странное ощущение. Что-то делали в её животе. «Так бельё в проруби полощут», — первая вялая мысль была. «Плюх-плюх». Словно большую простынь таскали. Тогда не подумала, что это освобождают ребёнка, «спа-ала…» И вдруг вовсю защебетали женские голоса, слов не разобрать, быстро-быстро говорили, так пластинка звучит, когда её на большую скорость нечаянно поставят. Голоса звучали весело, с беззаботным смехом, она отчётливо слышала их, а вот крика ребёнка не было. Почему она его не услышала?

А может, вот только сейчас Арсения об этом подумала, это были не их голоса, не медиков, а другие? Потусторонние? И они радовались, что родился новый человек. Может быть, знали, что ему предназначено что-то хорошее. А может быть, каждого так встречают, радостно. А был ли крик ребёнка?

  • Просыпайтесь, просыпайтесь, — это обратились к ней, нормальным голосом, он направлен был ей в уши и дал толчок.

«Краткие жадные встречи. Не явь и не сон. Алая нежность касаний. Ни слов, ни кольца».

Оборванная мысль «не ухудшится ли память», возникла. «Синяя птица взлетает над шатким крыльцом, Крылья усталые бьются над белым лицом. В тайне начало полёта и сумрак конца». Совсем чётко. «Хорошо помню». Продолжала лежать с закрытыми глазами.

  • Просыпайтесь, просыпайтесь.

Но чтобы ответить, оказывается, нужно собрать все силы.

  • О-оп-ация ко-челась? — язык ворочался непослушно, издавая какие-то пьяные звуки.

  • Кончилась.

Глаза не открывались, голос опять затормошил её:

  • Просыпайтесь, просыпайтесь.

Сосредоточившись, стараясь выговорить каждый звук, переспросила:

  • Опе-ация ко-чилась?

Как ноги в резине на льду, звуки разъезжались. И когда в третий раз она промямлила то же, голос рассмеялся и ответил:

  • Мальчик родился, мальчик.

Открыла глаза и посмотрела на часы. Оказывается, уже обеденное время. Возле неё осталась одна медсестра. Она никуда не отлучалась, только меняла пузырёчки на капельнице.

Укрыла Арсению простынью, тёплым одеялом, но озноб бил тело, оно подпрыгивало от крупной дрожи.

  • Это так должно быть? — удивлённо спросила и получила утвердительный ответ.

Ни до операции, ни после неё она не волновалась, почему-то была уверена: всё будет хорошо. Может быть, потому, что за этим «хорошо» пролетела более трёх тысяч километров в лучший московский роддом? Иногда опускала глаза вниз и смотрела на свой прежний плоский живот.

В операционной она почему-то оставалась долго, а потом её перевезли в палату. Там она уснула.

Вот такое у неё было кесарево сечение. Вот он рядом спит, мальчик, который тогда «родился». Что же, его р о ж д е н и е было запланировано? кем-то? Именно так, как оно случилось?

И это ты только сам не знаешь, как быть дальше, как существовать, а кому-то это доподлинно известно?

  • Нет уж, не-ет… Не до такой степени.

«А до какой? Если взял, погадал, и всё известно? Ну, всё-всё. А интересно, что скажет словарь об НЛО?»

  • Мудрая книга, вечная книга…

Открыла. «Живица — смолистое вещество, выделяющееся при порезе из стволов хвойных деревьев». Как только Арсения это прочитала, она отбросила тяжёлую книгу так, как будто та занялась огнём. Потому что помнила: северо-американская система ПВО Норад ежедневно регистрирует от 5 до 900 НЛО. Что на Землю ведут «устойчивые торговые пути», как сказали НЛО-навты Бетти Хилл в 1961 году. «Что-то давно и систематически вывозят они от нас, да не каменный уголь же, не золото, что-то увозят, чего нет, может быть, во всей Вселенной. Ж и в и ц у. То, что мы живём и излучаем, тонкую энергию нашу. Или же души наши собирают, когда они покидают изношенный биоскафандр».

Потянулась было за материалами об НЛО, но передумала. Потому что та информация могла сбить её в сторону, а в ней зарождалась какая-то неясная мысль, тлела, и не хотелось перебить её.

«Луна уже высоко поднялась…» Посмотрела на спящего мальчика. Из-за него она не может быть беззаботной. Она — его единственная надежда. Просто жутко подумать, если с ней что- нибудь случится, как будет он расти в разорённой стране? Кто ему яблочко приготовит…

Погасила свет и подлезла к нему под тёплое одеяло. Холодные ступни прижала к его горячим ногам. Но ему не понравился холод, он дёрнулся, отодвигаясь. Тогда она легла на спину, согнув ноги в коленях, поставила их на нагретое им место и снова стала восстанавливать в памяти не такую уж далёкую осень его рождения. Спать не хотелось. А писать об этом она уже не будет. Выговорилась. Раньше нужно было. Не рассказывать, а накопить в себе, молча, и — как гидравлический удар, лавиной выплеснуть на бумагу. А сейчас хотелось вспоминать не только потому, что это всё ожило, главное, тайная догадка… Арсения о ней даже подумать отчётливо боялась. Чтобы НЛО-шники не подслушали. Кто знает, может быть, они в наш мозг как в радиоприёмник включаются. Косвенно, пряча за строем воспоминаний, теплила в себе…

III

В палате Арсению разбудили ночью. Двигали кровати, её вместе с капельницей передвинули к окну. Толстая игла так и торчала у неё в вене, привязанная, рука немного ныла.

Когда ввезли эту женщину, «из операционной», — догадалась Арсения, — поразило жёлтое, вялое её лицо, растрёпанные пучки соломенных волос, и какая-то безжизненная распростёртость. «Неужели и я такая?» Минуткою позже, пошевелившись, прислушавшись к себе: «Такая же, полуживая. Но всё уже позади».

Самое сильное послеоперационное чувство — жажда. Лёжа, Арсения пила из кружки с носиком минеральную воду, но облегчение не приходило. Горло словно на горячих кирпичах полежало, иссохло и тлело, и нужно было лить и лить в него воду.

  • Не могу, никак не напьюсь, — пожаловалась сестричке, менявшей пузырёчек на капельнице соседки.

  • Разве так напьёшься? По капельке надо, — укорила та.

И жажда, значит, так надо. Утром зародилась уверенность, что жажду эту сможет утолить кефиром, у неё оставался в холодильнике. Она попросила принести его.

  • Что вы! Вам только в обед сырое яйцо выпить разрешат, — сестричка категорически отказалась.

А жар раскалялся в ней, трудно стало дышать, наболевшие лёгкие впервые ощущала — так, как будто их только что вставили ей. И в тоске заплакала, как маленькая девочка, и испуганная сестричка привела ей врача. Большая толстая тётенька в белом халате села к ней на кровать и стала ласкать, и утешать, что это лёгкие после наркоза раскрываются, что нужно им помочь. Руками вот так подвигать: вверх — вдох, вниз — выдох, и двигала её руками и заставила улыбаться сквозь слёзы…

А потом вдруг сестричка вокруг неё забегала. Подняла, переодела в чистую рубашку, поливая из кувшина, помогла умыться. Под ноги подставила скамеечку, и она села на кровати, в белой косыночке, неизвестно чего ожидая, и женщины в белых халатах стали в дверях палаты, тоже чего-то ожидая, и, поглядывая на неё, тихонько переговаривались.

Сестричка быстро вошла, в нарядном тугом конверте несла дитя, видна была только круглая головка с редкими тёмными волосиками. «Лицо какое белое, — отметила она. — Спит».

Ребёнка подали ей, и она поняла, широко раскрывая глаза, что это её мальчик, его принесли кормить. Рана её не болела, но не давала двигаться, она даже поднять его к груди не могла и заметалась, передвигала конверт, а дитя всё спал. Наконец, сообразила, сбоку от себя положила подушку, пересунула младенца на неё, и, наклонившись вбок, дала ему грудь. Не открывая глаза, он, тем не менее, заработал ротиком.

  • Сколько смотрю, не могу привыкнуть, — с волнением сказала одна из женщин, и она подняла взгляд, сама ощущая, какой он у неё туманный, к дверям, и смотрела на умилённых медичек некоторое время, пока не догадалась: «Да они же полюбопытствовать пришли. Им же интере-есно. Как же, первый раз ребёнка матери принесли. Сердце обжигает. Потому здесь и работают».

Лицо у мальчика было аккуратненькое. И всё у него в порядке, врач сказала. Арсении только непонятно было, откуда взялись эти царапины на голове, за ухом? Одна большая, и несколько ниже её, слабее. Как кошка царапнула. Волосики над ними странно подрезаны. «Срезаны! Это же скальпелем! Резали, его поранили. Вот, первая встреча с белым светом, малыш».

Создал Бог по своему подобию… Пишут, что пилоты НЛО на нас похожи. А на самом деле пришельцы в своё время создали нас похожими на них. Причём, не с первой попытки. Всякие там неандертальцы нам нисколько не родственники. Неудавшаяся ветвь, обречённая на вымирание из-за своей агрессивности.

  • Агрессивность, — когда Арсения произнесла это слово, улежать не смогла, встала, снова включила свет. «Этой папке суждено, чтоб её сегодня взяли».

«…и это главное: общества вашей планеты имеют очень высокую степень агрессии, поэтому инопланетяне избегают встреч с агрессивными существами».

Взгляд её скользил наискось по абзацам.

«Ваша планета могла бы включиться в нашу систему межпланетных связей, но для этого уровень вашей нравственности оказался очень низким.

Далее он сказал, что человечество пошло по ложному пути и зашло в тупик».

Но ведь если вы создали человека, значит, это вы заложили агрессивность в него. Желудок — самая настоящая агрессивная точка, к примеру.

Вот он, ребёнок. Вот этот, конкретный. Когда голоден, становится капризным, бросает игрушки, вредничает. Или попробуй откусить у него кусочек чего-нибудь вкусного, пока он не наелся. Изо рта выцарапывать будет! В роддоме, вспомнилось, он спал беспробудно, даже медсёстры, теребя щёчки ему, не могли его добудиться.

И тогда она попросила, чтобы его не докармливали чужим молоком. Кормление он, как обычно, проспал, соски не получил и оголодал. Так впервые она увидела его глаза — синенькие, недовольные, на ресницах меленькие скупые п е р в ы е слёзы, и голос его услышала. И впервые почувствовала его энергию, он не потягивал лениво молочко, герметично прикрепился, не заглатывая воздуха, и работал ротиком-насосиком.

«Кормится — как надо, с большим знанием дела. А только что выброшен — из лона в жёсткий воздух. Из тепла и живительной влаги — сам дышит, может быть, такими же наболевшими лёгкими, как и у меня. И уже слышит этот мир. Каждый раз вздрагивает, когда лифт щёлкает на нашем этаже. Может быть, он не видит, так говорят, но взгляд у него смышлёный. Все задачи его сейчас — научиться дышать, кушать — врасти в этот мир. И это НЛО-навты рассчитали?

Ребёнок рождается злым. Добрым его делает воспитание. Почему же вы, создатели, не воспитываете доброту в человечестве? Ой, нет, здесь я не права. Все религии, насколько я знаю, то есть, изначальный «кодекс чести», учат добру. А насколько я знаю? Да ни на сколько. Мне с рождения внушали, что Бога — нет».

Снова потянулась читать. Всё ту же статью об НЛО.

«У вас неверный путь по