Архив категорий Повести

Мама

Мама умерла в канун Нового года.

В Сибири, где она прожила пятьдесят лет, в это время стояли сильные морозы, но в день похорон температура смягчилась на одиннадцать градусов- как будто сама природа выполнила последнюю волю покойной — чтобы провожающие ее в последний путь, не замерзли, — даже после смерти она подумала о других так как и при всей своей жизни.

К своим 88 годам она пережила всех своих подруг, поэтому для нас, ее детей, было неожиданным, когда дома начали раздаваться звонки с соболезнованиями от совершенно незнакомых нам людей: кто-то когда -то жил с нею на одной улице, кто-то встречался по работе, кого-то свел с нею случай. -Хорошая была женщина, — говорили звонившие и каждый вспоминал свою историю, когда Надежда Николаевна Дресвянникова пришла на помощь в трудную минуту: кому-то одолжила денег, кому-то дала приют, кого-то поддержала добрым словом…

-Мы с мужем только приехали в Урай,- рассказала Галина,-я только устроилась на работу в котельную на промбазе, как попала в больницу. Никто ко мне не приходил, муж меня бросил, а подругами обзавеститсь не успела — словом, жить не хотелось.. Но вот однажды санитарка принесла мне передачу со вкусностями и запиской от Надежды Николаевны.»… скорее поправляйся, на работе тебя все  ждут..» А, я, ведь, успела проработать там всего неделю и ни с кем еще толком не познакомилась! Потом мне рассказали, что заменить меня на суточном дежурстве поставили Дресвянникову, -так она узнала, что я в больнице. По окончании смены сразу же пошла ко мне. И потом навещала. Приносила продукты, утешала.. Наверное, благодаря ее участию я пошла на поправку, но , главное, она вернула мне веру в людей.

Осиротевшей почувствовала себя и Лидия — семидесятилетняя женщина так же со сложной судьбой. Мама часто зазывала ее в гости, чтобы накормить повскуснее и дать с собой продуктов, ведь у Лиды пенсия маленькая, а помочь некому…Она даже наказала ей не тратиться на цветы если придет на похороны.-мол она их не любит…

Это было неправдой, — на самом деле мама всегда очень любила живые цветы и где бы не жила, обязательно разводила их в большом количестве. В 60-е, 70-е, годы полюбоваться  ее клумбой сюда , в пригородный район Урая, названный Превомайским,  приходили люди не только с Первомайки, но и  с другого конца города. И каждого мама одаривала маленьким букетиком цветов.

В тот поминальный вечер мы достали семейный фотоальбом. Рассматривая фотографии,  пролистали ее жизнь.

РЕПИНА-ЕВДОКИМОВА

Надя была вторым ребенком в семье Николая Георгиевича и Антонины Николаевны Евдокимовых. В селе Слудка Вятско-Полянского района Кировской области  проходило ее детство. Дед был партийным, поэтому редко бывал дома — приходилось ездить по командировкам. Бабушку так же, как образованную женщину, Советская власть привлекала к различным заданиям, например, она занималась переписью населеня в Малмыжском крае. Мама была не старшей из детей, но самой тихой и работящей, поэтому вся забота о доме, об уходе за  младшими сестрами и братьями падала на ее плечи.      Не удивительно, что из всех пятерых детей только она осталась с восьмиклассным образованием, — в то время, как остальные, подрастая, устраивали свою личную жизнь, выбирались в город и получали хорошее образование, она продолжала заботиться о семье.

Не только покладистым характером отличалась Надежда среди братьев и сестер, но и редкой белокуростью, — у остальных членов семьи, включая бабушку и деда, волосы были, либо кудрявые черные, либо темно- русые волнистые, а у мамы прямые ярко платинового цвета. Откуда взялся  белый ген?   Ответ на этот вопрос я узнала лишь в прошлом году, когда нашла свою родственницу в Кильмези. Нина Федоровна Брызгалова, в девичестве Лялина, рассказывая о нашей родословной, обмолвилась об одной сестре моей пра-пра-бабушки, которая была яркой блондинкой. Но об этом мама, конечно, даже не догадывалась, так же, как и не задумывалась о том, кем были ее предки, а ведь она была потомком двух славных Вятских родов Репиных и Евдокимовых, давших Родине незаурядных предпринимателей, священнослужителей, врачей, военнослужащих, ученых, артистов и наследницей не только их духовных традиций, — преправа через Вятку  в районе Гоньбы,(Федеральная трасса) например, принадлежала одному из самых богатых людей Кильмезского края Николаю Михайловичу Репину, ее деду. -А кто тогда об этом рассказывал?- удивилась она,  когда я однажды спросила ее о нашей родословной, и вспомнила о том, как арестовывали ее дядю — доброго, веселого человека, которого любили все дети. Этот рассказ —  иллюстрация к истории становления Советского государства, основанного на тотальном человеческом страхе. Маме было тогда восемь лет.

-Несколько вооруженных мужчин вывели дядю Ваню из дома. Папа рубил в это время во дворе дрова. Я закричала: -Зачем вы уводите нашего дядю Ваню? Он хороший! И бросилась к нему, но конвоир так швырнул меня в сторону, что я больно ударилась о землю:-Не сметь подходить к врагу народа! А папа даже не посмотрел в его сторону, — так и не оторвался от дров…

Дядя Ваня не вернулся, пропали в Сталинских лагерях и другие предки.

Страшные испытания постигли тогда Вятский край. Еще недавно его земли полнились многозвучьем знаменитых вятских колоколов, славивших Создателя с колоколен  величественных храмов сел и городов. Изтерзанная коллективизацией, экспроприацией, мобилизацией и другими жесточайшими репрессиями, стонала и Слудка… Но, видимо, вместе с другими святыми, молил о ней Бога и мой прадед Георгий Дионисьевич Евдокимов, служивший в Слудской церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы до Октябрьского переворота и умерший там в разгар Первой мировой войны. Каково было ему видеть, как в, некогда процветающем, селе голодали дети, а ее величественную церковь, поражавшую любого, на нее смотрящего, великолепием внутреннего и внешнего убранства, ее же прихожане сквернили и раззоряли. Мама впоминала: храм закрыли,  но мы с подружками Женей и Оксей частенько заглядывали в его окно. Все иконы, хоругвии, церковная утварь и сундуки со священническим облачением были свалены в кучу прямо на полу. Вещей было так много и все было таким красивым, богатым, сверкающим золотом, серебром, каменьями, что у нас захватывало дух.

Однажды девочки обнаружили, что окно разбито. Надя попросила подружек помочь ей подняться и пролезть в оконный проем. Оказавшись внутри, она ахнула: кто-то устроил в храме святотатсво — разорвал рясы, опорожнился прямо на иконы. Девочка стала вытаскивать из храма  иконы, которые могла поднять и протиснуть в сломанное окно. Потом церковь стали рушить, иконы растаскивать на починку заборов, выстилать пол в скотном дворе… Яркими пятнами они плыли по Вятке… А Надя  вытаскивала иконы из грязи, выпрашивала их у тех односельчан, которые еще не отважились пустить святыни в хозяйство и приносила Коке.( на Вятке так называют крестную мать) Антонина Гергиевна Евдокимова — сестра моего деда и дочь псаломщика Георгия, собирала в своей маленькой избушке, принесенные племянницей, святыни, отмывала их, складывала вдоль стен, так что, кроме стола и кровати, в ее доме больше ничего не помещалось. Вместе они вытащили из поруганного храма и крест. Антонина Георгиевна стала оплотом Православия не только в Слудке, но и во всей округе —  в богоборческие времена в ее избушку, наполненную церковными святынями, приезжали верующие, чтобы молиться Богу.

Всего, благодаря подвигу моей двоюродной бабушки и мамы, было спасено от гибели не менее 70 икон Слудской церкви. Часть их, а так же крест, находятся сегодня в Никольском храме города Вятские Поляны.

ДЯДИНА ПОМОЩНИЦА

В 1945 году маме исполнилось 18 лет — она стала взрослой девушкой, но по своему мировоззрению оставалась совсем девочкой-наивной и доверчивой. Не стал тверже и ее характер — все так же она бросалась на помощь любому, кому она была нужна. Неожиданно ей представилась возможность отправиться не только в большой город, но на другой конец  страны: в Днепропетровске жил бабушкин брат Анатолий Николаевич Репин. Он был ученым, занимался выведением новых сельскохозяйственных культур, впоследствии стал академиком и героем труда. Не однократно за выведение новых, устойчивых к болезням и российским климатическим условиям, сортов кукурузы, пшеницы получал государственные награды. Но в то время заниматься наукой ему не давали семейные проблемы:  заболела жена и мальчик, взятый им из Детского дома, оставался без присмотра.  Анатолий Николаевич написал письмо своей сестре — моей бабушке с просьбой о помощи. Бабушка отправила на Украину свою вторую дочь…

Итак, вскоре вятская девушка, никогда до сего времени не покидавшая свое село, прямо с поезда окунулась в жизнь большого города. Вагон, чем-то похожий на вагон поезда, но без паровоза  и с железными рогами над головой, с оглушительным звоном подкатил к вокзальной площади — девушка впервые в жизни увидела трамвай. Следуя дядиным указаниям, данным в письме, она села на нужный номер и поехала «…до конечной остановки…» Но трамвай почему-то все не доезжал до конца, а кондуктор через некоторое время брала с пассажирки новую плату. Через несколько часов, когда у девушки кончились, практически, все деньги, выяснилось: маршрут трамвая кольцевой, и она проезжала нужную остановку уже много раз…

Потрясенная такой неудачей, Надя, выйдя из трамвая, пошла « куда глаза глядят», уже не надеясь на дядино письмо. Дошла до огромного, каменного с лепниной на стенах, дома. Она очень устала и совершенно была сбита с толку. Решила присесть на лавочке, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями — спрашивать что-то еще у прохожих, выдавая свое колхозное происхождение, не решилась. Минут через пять массивная дверь одного из подъездов отворилась и из него вышел…дядя.

Через полгода Анатолий Николаевич плакал, провожая Наденьку домой — Как он будет без нее управляться с хозяйством, больной женой и приемным сыном? Но делать нечего, сестра, то есть моя бабушка Антонина, затребовала дочь обратно — в Слудке она заведовала колхозными складами, а значит, постоянно «горела» на работе.

Но вскоре ее вновь «выписал» другой Казанский дядя,  теперь уже папин брат Алексей Георгиевич Евдокимов. Он был известным в Казане врачом. Занимался наукой, преподавал в университете, служил в Железнодорожной больнице, был главным врачом- эпидимиологом Горьковской железной дороги, вел частную практику на дому. Как и Днепропетровский дядя был бездетен, но  на его попечении, кроме больной жены, была ее престарелая няня. Нина Константиновна происходила родом из Вятской священнической семьи Сырневых. Ее няня — тогда уже девяностолетняя бабушка Екатерина Кожевникова,  всю жизнь прослужившая в семье ее отца, теперь сама была прикована к инвалидному креслу.

Позже Алексей Георгиевич оставил свою квартиру любимой племяннице. Туда после службы в армии приехал ее жених Саша Дресвянников,  будущий мой папа,  с которым она дружила в Слудке еще в детстве. Там родилась и я. А в середине 60-х родители поехали на заработки в Западную Сибирь.

СРЕДИ ПЕРВОПРОХОДЦЕВ

В середине 60-х в Тюменской области нашли нефть. На ее освоение  съезжались добровольцы, прежде всего, с нефтяных районов страны: Башкирии, Татарии. Они ехали не только за романтикой, — по-настоящему, длинный рубль, мог спасти от полунищенского существования, в котором пребывало большинство советских простых тружеников. Папа работал в то время в механических мастерских при Казанской железной дороги. Мама — горничной в единственной международной гостинице города.. Не смотря на то, что они оба брались за всевозможные подработки — папа столярничал и плотничал на заказ, а мама стирала чужое белье, — нашей семье из шести человек денег катастрофически не хватало. Муж маминой старшей сестры предложил папе выход: съездить с ним за компанию на «Севера». Через год компаньон вернулся — не выдержал сибирских трудностей, а папа вызвал к себе маму вместе со старшим моим братом, только что окончившим первый класс. Мы с сестрой остались на попечении бабушки. Так мое детство разделилось на Казанское и Урайское. Эти части представляли собой два противоположных мира: символом одного был наш старинный каменный дом в центре тысячелетнего города с полутораметровыми в ширину стенами, такой же вечный, как тогда казалась и сама Старая Казань, раздольная Волга и яблоки на даче. Другого: ярко-малиновое зимнее солнце, замороженное над тайгой, что начиналась в метрах пяти от нашего балка, тучи звенящего гнуса и грибы, растущие прямо на городских улицах. Правда, городом Урай можно было назвать тогда с большой натяжкой — дома — сплошь деревянные, улицы — песчаные. Наверное, для того, чтобы я не забывала родителей, меня возили в Урай при каждом удобном случае по два, три раза в год. На «постоянку» меня забрали после второго класса и вернули бабушке после восьмого.

Это были годы моего взросления, обретения себя и собственного места в жизни. Правда, с родителей тогда хотелось брать пример не во всем. Например, я совсем не понимала маму: зачем ей надо помогать всем подряд  даже пьяницам, а от того, что родители пытались привить мне свою привычку к крестьянскому труду, и вовсе чувствовала себя несчастной: другие-то подружки гуляют на улице в то время, как я копаю картошку на огороде, рву для кроликов траву.  В Сибири они развили большое хозяйство: завели поросят, кроликов, кур, на отвоеванных у тайги, огородах выращивали не только картошку и лук, как это было принято здесь до них, но и тыквы, капусту, репу, а в построенных папой, теплице и парниках огурцы и  даже  томаты, что при тамошнем климате считалось чудом.

Краснеющие помидоры стали той  ценностью, за которой однажды осенью повадился вор. Не смотря на папину охрану драгоценный урожай  уплывал ночь за ночью.  -Завтра же сломаю теплицу, — в сердцах сказал папа, что толку от нее? Но мама руки не опустила. Взяв на работе «отгулы», она, вооружившись палкой, уже не одну ночь проводила в компании тепличных растений. И вот однажды нас разбудили крики: один торжествующий — мамин, другой — отчаянный — чей-то. Вскоре мама появилась дома с мужской курткой в руках:- Ушел, — победно объявила она,- но я его держала крепко — вот оставил на память. В другой руке она держала спасенный помидор. Осмотрев трофей, родители пришли к выводу, что вор, однако, ростом не велик. И не ошиблись; вечером следующего дня к нам пришла делегация из подростков просить за своего друга,- мол, его родители за «потерянную» новую куртку прибьют. Мама согласилась расстаться с трофеем лишь при личном знакомстве с вором… Каково же было ее удивление, когда пришел друг брата, один из тех, кто столовался вкусненьким у нас дома.

Но такие примеры, похоже, ничему ее не учили и все такие же ватаги ребятишек, а так же взрослых гостей из различных, как это принято говорить сегодня, социальных групп, не переводились в нашем дома.

ВСЕХ НАКОРМИТЬ…

В нашем классе училась девочка, родители которой постоянно уходили в запои. Лишенная родительской заботы, она росла ослабленной, подолгу лежала в больнице. Там при осмотре каждый раз находили у нее вшей и брили наголо, так что Аурика после поправки несколько месяцев ходила в школе в шапке. Однажды этими насекомыми заразилась от нее и я. Но мама, долгими вечерами выводившая у меня паразитов ручным способом, что было совсем не просто, ведь я тогда носила длинные толстые косы, не только не запретила дружить с неблагополучной девочкой, но и одобряла мои решения позвать ее поиграть к нам с ночевкой. А когда Аурика в очередной раз попадала в больницу, отправляла меня к ней с кошелем гостинцев.

Сама испытавшая голод в детстве, мама, словно пыталась накормить всех подряд. Помню ее большие квашни — что бы она не готовила: пироги, хворост, печенье,- всего напекала по несколько тазов, так, чтобы хватило всем: и моим подругам, и друзьям брата, и соседям, и поселковым полубродягам. Маму не редко осуждали: приличная во всех отношениях женщина, примерная мать, жена, на работе не раз отмеченная, — ее портрет не сходил с»Доски почета» — и как ей не противно общаться с такими личностями? Это правда — многих наших гостей-угощенцев в других приличных домах не принимали. Таковой была одинокая женщина, ходившая на двух протезах вместо ног. Однажды напилась до такой степени, что не дошла до дому и решила переночевать в…собачьей будке. Но поместилась в ней, разумеется, не вся — ноги в мороз остались ночевать на улице…  Но мама на ее  отмороженное прошлое не обращала внимания – относилась к ней так же, как и в другим своим знакомым.

В историю жизни бабушки Наташи я, разумеется, не вдавалась. Все называли ее просто Бабка-Нытик. Такое неуважительное прозвище было дано ей не случайно, — она все время жаловалась на жизнь и на сына, мол, выгнал мать из дома и знаться не желает. Ее сын, сорокалетний мужчина, жил тут же на соседней улице вместе с женою и сыном. Когда-то  частью его семьи была и мать — взял ее, отправляясь на Север. Не известно, какая кошка пробежала между свекровью и невесткой, но молодая поставила сына перед выбором: или я или она. В результате  матери строчно нашли избушку подальше и забыли. Она была неграмотная и не  умная, так как никакого занятия, кроме обхода соседей, найти себе не могла. Вскоре ее стали  сторониться — надоели повторяющиеся рассказы о собственной жизни в прошлом и настоящем. Так что вскоре вволю «поныть» бабушка Наташа могла только в нашем доме — Она мне не мешает,- пожимала плечами мама на замечания соседей, — пусть говорит…

По соседству жила удмурдская семья, где родители постоянно пили, поэтому их сын — ровестник моего старшего брата частенько, спасаясь от пьяного угара, царившего дома, ночевал у нас, а потом и вовсе поселился, став для нашей мамы приемным сыном. Она помогала ему и после окончания школы: посылала деньги, когда Витя поехал на Большую землю учиться в училище, сделала хороший подарок на свадьбу и потом поддерживала его молодую семью и продуктами и советами.

Кто-то оставался благодарным Надежде Николаевне всю жизнь, кто-то считал ее помощь чем-то само собою разумеющимся, но самыми благодарными ее подопечными были те, кто не мог сказать «спасибо» словами.

БЛАЖЕН ТОТ, КТО ТВАРЬ ПРЕЗИРАЕТ…

Машка несчастная и беременная, с округлившимися от ужаса глазами  бежала по улице — за нею гналась свора собак — пьянея от собственного превосходства, они, хватали ее за бока острыми зубами, все дальше загоняя в угол, вернее, в проход одного из частных домов, закрытых калиткой. Еще мгновение и  некуда будет бежать и она, забившись в сугроб, сметенный у забора, ощетинилась в последний раз в жизни, представляя, как рванет когтями хоть одну оскалившуюся морду перед тем как ее разорвут насмерть. Но калитка вдруг отворилась и в ее просвете появилась женщина с метлою в руках. Машка, забыв о предсмертном бое, инстинктивно сжалась — сейчас эта метла, как бывало не раз, обрушится на нее, но женщина замахнулась на кошкиных преследователей, а ее, как ни странно, пропустила за себя. Уговаривать Машку не пришлось: живо перемахнув крыльцо, она вбежала в сени, пробежала и их, и еще, ожидая подвоха, влетела по приставленной к отверстию в потолке, лестнице, оказалась на чердаке дома. Хотела сначала забиться в угол, но тепло, шедшее от печной трубы, поманило к себе. Только тут Машка почувствовала, как от усталости у нее подкашиваются лапы…Впрочем, то, что она Машка, она еще не знала, это имя дала ей спасительница — моя мама. Она не только не выгнала бедное животное, но и устроила ей постель — вскоре у кошки начались роды, и не только кормила, но и лечила отмороженный хвост и разорванные собаками уши. Не поднялась рука у мамы и утопить котят: -Когда я подошла к ней и взяла первого котенка, — вспоминала она, — Машка все поняла и из ее глаз выкатилась настоящая слеза. Я вернула его ей обратно…

Машка отблагодарила спасительницу сторицей. Была в мамином доме давняя проблема: крысы. Как только не боролись с ними, каких только капканов не расставляли — все было бесполезно: умные твари, выудив приманку, избегали кары и плодились дальше, воруя корм у скотины и кур. Мамина же кошка — красавица, живущая в доме, о своих прямых обязанностях и слышать не хотела, — вырывалась и убегала на крышу, едва ее подносили к месту крысиного обитания. Машка же, едва оправившись от болезни и родов, пошла на охоту и в скором времени переловила не только хозяйских, но и соседских крыс, так что  вскоре стала любимицей всей улицы.

К животным мама относилась, действительно, как к меньшим братьям. Сколько себя помню, в нашем доме всегда жили кошки, собаки. Никогда мама не выставляла нас, детей, с принесенными в дом  бездомными животными, раненными птицами — единственным условием было: ухаживайте сами.-Сначала накорми животных, а потом ешь сам — это правило соблюдалось строго.

Мама не только кормила, но и лечила несчастных. Нашего пса Димку спасла от смертельной раны. В него стреляли, видимо, из-за его роскошной каштановой шкуры. В роковой момент пес повернул голову, поэтому пуля выбила лишь глаз.. Мама нашла его на дороге умирающим. Выходила народными средствами, и другого песика, когда тот заболел чумкой, не отдала ветеринарам на усыпление, а  вылечила сама.

В последний раз мы были у мамы в прошлом ноябре и тогда, казалось, что она поживет еще. Отмечали день рождения сестры. Сидя за празднично накрытым столом, мама была в прекрасном настроении, вспоминала свое Вятское детство, юность, подруг, с которыми с малолетства работала в колхозе , крестную, отца, мать, других односельчан.

УТОПЛЕННЫЕ ВЕДРА, КРУЖКА МОЛОКА

Травы для колхозного стада на Слудской, сельскохозяйственной стороне не хватало, поэтому еще по ледоставу скотину перегоняли на противоположную лесную сторону Вятки. В, так называемых, Сушинских лугах она паслась до глубокой осени, так что  дояркам на смену и со смены приходилось переплавляться самостоятельно на лодочке. Река в районе Слудки, надо сказать, коварна своим быстрым течением, неровным дном. Однажды Надя и Женя плыли с ведрами, полными надоенного молока на Слудский берег. Надя гребла веслами, Женя удерживала в равновесии ведра, следя, чтобы их содержимое не проливалось -председатель — высокая мужиковатая женщина, за крутой нрав прозванная Катюркой Ивановичем, зорко следила, чтобы ничего из социалистической собственности не пропадало, а потому юным дояркам крепко доставалась от нее за пролитое молоко. Неожиданно налетел ветер и лодка перевернулась. Была ранняя весна. У мамы, одна из девочек -подростков была именно она, сразу намокли валенки и потянули под проплывающую льдину. Женя барахталась у тонущей лодки. Односельчане, оказавшиеся на берегу, завидя разыгравшуюся трагедию, тут же отправились на помощь. Вытащили одну девочку и долго искали другую. Но Надя от холода потеряла голос, однако, каким-то чудом ей удалось удержаться на плаву, хватаясь за край льдины, она сумела подплыть к подоспевшей лодке и ухватиться за задний борт. — Надя!-кричали наверху и рассуждали:- Если подо льдину затянуло, значит, утащило далеко. Вот горе-то матери. Потом лодка поплыла к берегу. И только там обнаружили подростка в полуобморочном состоянии. Все, кто оказался свидетелем происшествия, бросились растирать и согревать девочку. Только одному человеку не было дела до ее здоровья.- Где ведра?- резко спросила председатель, — Утопила?! За них будешь неделю отрабатывать без пайка!

Поток нищих бродяг, проходящих через Слудку в поисках лучшей доли, во время войны усилился — к раскулаченным крестьянам, обнищавшим  в годы становления Советского государства, прибавились беженцы из оккупированных областей страны. Кто-то, насобирав подаяний от сердобольных слудчан, проходили дальше, а кто-то оставался. Одними из них была старая женщина, появившаяся в селе вместе с двумя малыми внуками. Одетые в лохмотья, худые, беспомощные, они вызывали сочувствие. Сельчане старались помочь — выделили жилье в брошенной хозяином хибаре, поделились вещами. Помочь несчастным захотели и Надя с Женей, — упросили председателя взять мальчика-беженца в пастухи. Сами они были не на много старше его. Так восьмилетний Ванюша стал кормильцем своей семьи и помощником юным дояркам. За вполне взрослую работу от зари до зари Катюрка распорядилась платить ребенку не больше кружки молока в день и лично это проверяла, прибывая к вечерней дойке. Но девочки ухитрялись ее обманывать, украдкой надаивая кружку в неурочный час. Ванюша ее выпивал, а вторую меру, которую он уносил домой, они наливали  в присутствии председателя. Делились девочки с пастушком и куском хлеба — всем своим обедом .

Запомнилась история, которую можно считать девизом всей маминой жизни.

ВСЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ…

Была поздняя военная осень. Весь день переправляли скот с Сушинских лугов на зимовку в колхозные хлева. Много времени ушло на то, чтобы собрать и отправить всю колхозную утварь, собственные вещи, так что когда Надя, наконец, собралась, в лугах совсем стемнело. Вдобавок началась гроза. Стало страшно: она осталась одна, но, как назло, куда-то пропал Дружок — песик, все лето помогавший пасти коров. Девочка долго искала лохматого друга, но так и не нашла. В слезах вышла к своей лодке на берегу Вятки. — Надя! Плыви немедленно! — доносились с того берега крики, перекрываемые свистом разыгравшейся стихии. Села в лодку, поплыла, успокаивая себя, что вернется за Дружком, как только наладиться погода, но получалось плохо: в воображении стояла остренькая мордочка пса, растерянно метавшегося где-то на берегу в поисках хозяйки. Отвлекла от грустных мыслей лишь сцена, разыгрывающаяся на берегу. Немолодая супружеская пара молила о чем-то колхозного лодочника, бакенщика. Те мотали головами, показывая то на покрытое свинцовыми тучами небо, то на бурлящую воду. Женщина плакала.  Опустившись, было на колени, она вдруг повернула голову в Надину сторону и впилась взглядом в ее лодку, потом, поднявшись, бросилась к ней, торопливо объясняя:- Дочка наша лежит в больнице в Сосновке.(большое село, расположенное на лесистом берегу Вятки) Передали, что умирает…Просит повидаться перед смертью…. Надя, стараясь не замечать крики остававшихся на берегу людей, о том, что и себя погубит и этих двух несчастных, указала пассажирам на дно лодки — Ложитесь и на вставайте! Повторять не пришлось, — мужчина и женщина легли на дно и закрыли головы руками. А Надя направила свою маленькую лодочку прямо в царство разгулявшейся стихии. Поразительно, как изменилась Вятка — днем она манила к себе, серебрясь под лучами солнца, но сейчас ее почерневшие и потяжелевшие волны пытались укусить возницу вместе с ее пассажирами и утащить на дно. Огромных усилий стоило ей проталкивать свое суденышко вперед, но сил придавала мысль, что вскоре она увидит лохматого друга:- Мне собачку стало жалко,- пожала плечами мама в ответ на мое замечание, что совершила она тогда христианский подвиг ради ближних,- Какой уж там подвиг —  перетряслась вся от страха…

Но  вот лодка коснулась песчаного дна. Пассажиры лежали, кажется, не дыша. Очнулись только тогда, когда Надя тронула их за плечи: приехали. Некоторое время смотрели по сторонам, а потом, поняв, что опасность миновала, кинулись обнимать лодочницу. Не пришлось долго звать и Дружка: собачонка с радостным визгом уже прыгала в лодку.

………………………………

День выдался морозным и ветреным. Антонина Николаевна Евдокимова — заведующая слудскими колхозными складами  вместе с возницей возвращалась домой — товары, которыми она заведовала, ей же и приходилось добывать, переезжая по населенным пунктам. В тот день были добыты несколько килограммов соли — настоящее, по военному времени, богатство, но настроение испортила погода. Метель, начавшаяся еще днем, к вечеру совсем разыгралась, перегораживая дороги переметами. В таких условиях двигаться по открытому полю, через которое лежал их путь  домой, было равно гибели, поэтому Антонина Николаевна приняла решение переночевать в близлежащей деревушке, но ни одна дверь, в которую они постучали, не открылась, —  ночью люди боялись пускать чужаков. Совершенно выбившись из сил, отчаявшись, путники  остановились прямо посреди деревенской дороги, не зная, что предпринять дальше… Вдруг где-то на краю деревни засветился фонарь, и через минуту в  снеговых клубах  показалась мужская фигура с поднятой рукой. Боясь обмануться, гости продолжали стоять, но мужчина, действительно, шел навстречу, приглашая к себе: растворил ворота, подойдя, взял под уздцы их лошадь, помог завести в собственный сарай, дал сена. А дома за столом хлопотала хозяйка. На столе появилась горячая похлебка и бутыль с самогонкой — настоящая роскошь. Хранилась на крайний случай, но была поставлена  для отогрева гостей. Хозяева уступили им и свои теплые постели. За ужином разговорились. — Одиноки мы, — вздохнули пожилые супруги. Была у нас единственная дочь, да умерла нонешней осенью. Долго хворала, лежала в больнице в Сосновке. Передали нам, что умирает, хочет с нами проститься. Но пока мы до переправы добирались — буря разыгралась, — никто на ту сторону не везет. Если б не девочка — доярка, мы бы к нашей доченьке не успели… Тогда поклялись Богу, что тоже никого  в беде не оставим. Был я у кума сегодня. Слышал, как вы на постой просились…

Дома бабушка, потрясенная новой чертой, открытой ею в собственной дочери — отважностью, все же укорила ее: -Ты же могла погибнуть… — Я как-то о себе не подумала, — призналась мама. Ей тогда было 14 лет…

Помяните рабу Божию Надежду — простую русскую женщину, которая жила, не думая о себе.

Наталья Чернова-Дресвянникова

Век Марии

ЕК МАРИИ

Старик сгорбленный, с выцветшими глазами сидел на скамейке во дворе вот уже, наверное, с полчаса. Смотрел в землю и курил. Если бы дворовый конюх,  у которого он спросил, здесь ли она живет, заглянул ему в душу, то понял бы его состояние и не бросал  на него недоуменные взгляды. Он же сказал, что здесь, в комнатке на втором этаже и сейчас она дома – запрягая свою лошадь в подводу, он только что видел, как она развешивала мокрое белье.

Старик сидел и курил, невидящим взором уставившись все в ту же точку у себя под ногами. Он не смог подняться на второй этаж, потому, что их разделяют не просто тридцать с лишним лет, — между ними встали годы «без права на переписку»…Реабилитировавшись, он стал разыскивать ее, но на это тоже ушло время – она уехала из родного дома и поменяла фамилию. Наконец, ответы из  милиции, Загсов обнадежили: живет в Казане. В отделении милиции Кировского района дали точный адрес: улица Гладилова, дом 50. Он  искал его не долго – дом, действительно оказался приметным, как ему и говорили: напротив Льнокомбината, угловой двухэтажный, покосившийся от времени. А могла бы жить в большом крепком, построенном еще его отцом «на века»… И он мог бы жить вместе с нею, если бы не тот всесильный, распорядившийся их судьбами иначе…

Входная дверь хлопнула — на крыльцо выбежала молодая женщина чернобровая и статная — она. Комок в горле вырос до такой степени, что не дал ему не то, что подняться навстречу, но даже выдавить из себя слово. Она, бросив на него взгляд, пробежала мимо, весело позвякивая пустыми ведрами. – Это она – мотнул на нее головой конюх, — что же ты? А она, набравши воды где-то за воротами, вернулась, так же весело и играючи неся полные ведра, взбежала на крыльцо, отпихнула ногой дверь…- Маша! – окрикнул ее конюх. Дверь захлопнулась: Маша оглянулась — К тебе пришли, — он указал на старика. Теперь она посмотрела на него внимательно: — Папа… Вода из опрокинутых ведер, волной окатила крыльцо…

В тот вечер они сидели за столом ее маленькой комнатки долго и не могли наговориться. Как ты жила все это время? Где ты был? Они были осколками большого старинного рода, разорванного и уничтоженного страшной, подлой силой. Его взяли со старшими сыновьями. Везли как злодеев под конвоем ночами по населенным пунктам, чтобы никто из сердобольных их жителей не смог подать страдальцам ни куска хлеба, ни тряпки. Потом их разделили – глумясь над всем святым, новая власть рвала любые родственные связи, чтобы еще горше и тяжелее сделать страдания отца и сына, брата, сестры — их оторвали друг от друга, угнав в разные зоны. Ефим попал в концлагерь где-то под Томском…Только сейчас узнавал от дочери  о судьбе своих старший сыновей. Тимофей и Павел добывали руду в Сибири. В начале войны их отправили на фронт, но обоим посчастливилось выжить. Израненные, больные, но живые они вернулись после Победы, тоже долго разыскивали свою сестру,  и никто из них не поехал в родное село. Павел вернулся обратно в Сибирь, в то место, где отбывал срок. Оказывается, там он обзавелся женой – познакомился, находясь на поселении.

Временами разговор запинался, — ее или его начинали душить слезы и они, неумело обнявшись, рыдали. Многое было в этих слезах: потерянное счастье, несбывшиеся мечты, жизнь…Он гладил ее по голове, по мягким черным волосам. Она целовала его твердые, словно сшитые из старого кирзового сапога, руки. Золотые руки, благодаря которым он выжил там, где немолодому крестьянину выжить было не возможно. Их зона тоже добывала руду зимой при минус 50, летом – в тучах злющего гнуса. Но там  были не только «враги народа», но и их надзиратели, а они нуждались в нормальной человеческой пище. Для этого было создано подсобное хозяйство. Вот тут-то и пригодился талант механика – Ефим был мастером на все руки, любил машины, любой механизм мог разобрать и собрать. В подсобном хозяйстве чинил трактора, доводил до ума другую технику, инвентарь. Так что в том, что на стол надзирателей попадали овощи и хлеб отличного качества была его немалая заслуга – сколько раз он спасал страду, реанимируя умерший механизм. О жизни за колючей проволокой он не хотел вспоминать: баланда вместо пищи, хлеб с опилками за каторжную работу, издевательства охраны, ежедневные расстрелы. Утром видишь человека. Он встал вместе с тобою, умылся снегом, а к обеду его не стало: умер от истощения или расстреляли за попытку к бегству, за то, что упал не во время, за косой взгляд, просто за то, что кому-то захотелось его расстрелять…

О смерти и она могла рассказать многое: как умерла мама, бабушка, тетя, умерли все взрослые после того, как они расстались. Как сделала новая власть лагерь смерти и из их родной Обшаровки, их милой, родной, красивой Обшаровки.

ЦЕРКОВЬ, ГИМНАЗИЯ, ТЕАТР

Советские учебники истории представляли дореволюционную Россию, как сугубо аграрную, отсталую, в сравнении с Европой, страной. Наверное, это потому, что авторы тех учебников ничего не знали о той самой аграрной России, иначе до подрастающего поколения была бы доведена другая информация: после отмены крепостного права был  проведен ряд реформ, в результате которых трудовой люд получил  не только гражданские, но и предпринимательские права. Свободный бизнес подкреплялся и научно-техническим прогрессом,  становящимся все более доступным для простого крестьянства. Поэтому в конце 19,начале 20 века наметился мощный подъем, буквально, во всех областях общественной, промышленной, аграрной областях. Как пример тому можно было привести село Обшаровка Самарской губернии. Этнограф, побывавший  в нем в начале 20 века, наверняка,  оставил бы такую запись:

Село крупное, расположено на правом берегу реки Волга. Основной род занятий жителей сельскохозяйственное производство, животноводство. Успешно выращивается рожь, пшеница, подсолнечник, различные крупяные культуры, а так же овощи, бахчевые. Крестьянские хозяйства крепкие, во многих имеются трактора, другой инвентарь для высокопроизводительной обработки земли. Зерно обрабатывается на местных мельницах: водяной – от плотины на местной речушке – притока Волги и паровой. На средства общины в центре села выстроены церковь, гимназия, причем, и размерами, и убранством, и качеством службы, уровнем преподавания они могли бы соперничать с крупными губернскими центрами. Гимназия мужская. Девицы же, желающие получить высшее образование, учатся на женских курсах в Самаре. На деньги общины также выстроен сельский театр – двухэтажное каменное здание с просторным зрительным залом и сценой. В спектаклях на религиозные темы и по классике русской и зарубежной литературы заняты сами же обшаровцы. Зрители платят за билеты не деньгами – куриными  яйцами.

Род Блажновых разрушал и другой миф о русских, как о ленивых, пьющих людях.

Каждой крестьянской семье от государства выделялся земельный надел, но только  из расчета на ее членов мужского пола.  У Ефима Павловича и Елены Харитоновны рождались, в основном, мальчики, поэтому их пахотная земля, увеличиваясь, доросла до обширного поля. Обрабатывают его вместе с отцом  два старших сына с помощью лошадей,  верблюдов. Не гнушаются хозяева и железной тягой – на скопленные от продажи урожая, деньги купили трактор, весь комплекс инвентаря: от бороны до молотилки, косилки. В хозяйстве есть два верблюда, коровы, козы, овечки, индюшки, а курочек  столько, что если б не было постов, то семья могла бы есть мясо каждый день. И все же, по обшаровским меркам, семья живет не богато,- средне. Так живут все соседи: летом трудятся на поле, огородах, пасеках, зимой ремесленничают, ловят рыбу.  Маминой помощницей растет единственная дочка Машенька. Именно так ласково называют проворную приветливую девчушку все соседи и родные. Она помогает маме по дому, нянчит четверых младших братиков. Машенька очень любит наряжаться  в красивые платья, платочки, купленные папой на городской ярмарке, а вот валенки предпочитает батюшкиного производства. К обшаровскому священнику – троюродному дедушкиному брату она любит бегать в гости и напоминать, что  скоро ей понадобятся новые валенки, она ведь растет. Отец Иоан не только уважаемый в селе священник, но и мастер валяния. Заказов много, поэтому батюшка нанимает работников. Вот они, в кожаных фартуках, с закатанными рукавами рубах мнут и варят шерстяные пластины. Завидя девчушку, улыбаются: Будут тебе новые валенки, подрасти до них! И девочка растет характером хорошей и лицом пригожей. Учится грамоте – в шесть лет уже по складам читает Библию. — Скоро будешь нам с дедом в церкви помогать – обещает бабушка Мария, гладя по головке внучку. Они прислуживают в храме: дед в алтаре, бабушка  на клиросе по каждым праздникам. В эти дни  Павел Дмитриевич встает очень рано,  надевает свежую нарядную рубаху, штаны, зимой достает из сундука красивую шубу и уходит в храм помогать брату-священнику, а бабушка замешивает тесто, печет пироги и успевает вместе со всей семьей, так же празднично одетой,  к началу службы. По возвращению все садятся за стол. После чая расходятся по своим делам: кто в хлев, кто во двор, кто на огород.

Бедных дворов в селе нет – все работают, а поэтому и поддерживать новую власть некому – вот уже более десяти лет они живут в новом государстве, а уклад жизни старый: в будни – работа, в праздники – всем селом в храм. И все же новая власть докатилась до Обшаровки летом 1929 года, разорвав ее историю на До и После.

ЭКСПРОПРИАЦИЯ ЭКСПРОПРИАТОРОВ

Ночью Маша проснулась от голосов за стенкой. В горнице папа разговаривал со своими двоюродными братьями – мельниками. Дяди были не просто грамотными, они, в отличие от папы, всегда интересовались политикой. Еще при царе выписывали не только самарские, но и московские и питерские газеты, а потому знали, что в мире происходит. Читают и советские газеты и вот из-за них то, поняла Маша, они и пришли к ним, но почему ночью? – Мы реакционный класс, Ефим! Пойми ты это! – горячился дядя, — ну, и что, что ты ни в какую политику не лезешь? Думаешь, те, у кого все отняли, лезли? В Самаре погромы идут…-Тише, – пытался утихомирить гостей Ефим, — детей разбудите. Но они распалялись все больше:–Поднимай семью. Надо бежать! У нас подводы, давайте с нами. Возьми, что можешь унести, остальное бросай. Мы свои мельницы бросили. Надо спасаться.

Кому может помешать простой крестьянин, честно трудящийся на своей земле? Никогда и ни кого в жизни не обижал, наоборот, все нищие и убогие, проходящие через Обшаровку, всегда находили в их доме приют. Ефим не поверил своим братьям, или не смог бросить все нажитое. Через два дня горько об этом пожалел…

Они пришли без предупреждения. Неряшливые, наглые и злые. Одетые в какую-то непонятную военную форму, с ружьями и пистолетами в руках, которыми тыкали в хозяев, в стариков, в детей.. Стали срывать замки с дверей. Разгребли сухие амбары- в них на лето в сундуках убирались шубы и другая зимняя одежда, потом амбары засыпались золой на случай пожара (зола не горит). Выносили все содержимое. Потом принялись вытаскивать продуктовые запасы, потом посуду, мебель, половики, детские игрушки. Мама упала на колени: Оставьте, хоть горсть муки, я детям лепешек испеку. Но они, отпихнув ее ногой к ее «выродкам», прошли к амбаром с метелкой и вымели чисто-чисто, не оставив ни зернышка, ни крупинки. Вступиться за рыдающих женщину и малышей было уже не кому, — отца семейства и двоих его старших сыновей арестовали и, завязав за спиною руки, увезли в неизвестном направлении.

ПЕТЮ УБИЛИ…

С арестами, убийствами, разрушениями Советская власть пришла в Обшаровку окончательно. Огромную, богато украшенную церковь превратили в руины, в театре устраивала пьяные потехи солдатня. Зачем-то разрушили мост через речку и плотину, от которой работала мельница, вырубили сады, вытоптали цветники. Вспыхнуло восстание, зачинщиками которого стали гимназисты. Мамин брат тоже учился в гимназии в старших классах.

Петю убили – сказала бабушка, их мама, придя домой вся в слезах, но Маша ей не поверила- он старше ее, буквально на два года, совсем еще мальчик, разве умирают в таком возрасте здоровые парни? Но назавтра его привезли в гробу. Отпевать пришлось дедушке — священника и весь причет тоже расстреляли…

Петю похоронили, а вскоре и его маму, Машину бабушку – не выдержало материнское сердце горя.

Продразверстка была проведена во время, когда весь урожай был собран, так что ни в доме, ни в огороде не осталось даже ботвы. Спрятаться от осеннего холода тоже было трудно, — заготовленные на зиму дрова так же забрали. Они пошли на поле, которое недавно было их, чтобы собрать колоски, остававшиеся после жатвы – их крестьяне не собирали, оставляя для прокорма птичек Божьих. Но их оттуда выгоняли люди с оружием, — вся земля стала колхозной, то есть, чужой.

Наступил голод.

Первой умерла мама, потом бабушка — папина мама, дедушка, тетя. Умерли все взрослые Блажновы. Остались дети: Маша, Коля, Саша, Витя, Миша. Девочка-подросток и ее братики – младшему Мишеньке – три года.

Что им оставалось делать? Податься в город, но у них не было ничего, что можно было бы   выменять  на хлеб: ни полотенца, ни чашки, ни подушки, ни веревки не оставили им те непрошенные гости в шинелях. Кутаясь в лохмотья, они лежали на полу (кровать тоже унесли), обнявшись, грея друг друга, и вместе молились. Не о помощи: они знали, что ждать ее не откуда: вся родня, соседи  были арестованы, или расстреляны, или бежали из села, куда глаза глядят, — все дома, еще недавно такие приветливые и теплые стояли мертвые с заколоченными окнами. Они просили Боженьку, чтобы он поскорее забрал их из этого, ставшего таким страшным и враждебным, мира, чтобы они встретились с бабушками, дедушкой, мамой…

СПАСЛА КАЗАНЬ

Был вечер, а, может, утро – они не вставали уже несколько суток – не было сил, и поэтому потеряли счет времени. Они давно не закрывали дверей, поэтому мужчина вошел без стука. Обведя взглядом горницу, он заметил горстку детей, но не подошел, а продолжал смотреть, не мигая, потом, словно очнувшись, вытер рукой глаза и сказал, насколько это у него могло получиться, бодрым голосом: -Ну, здравствуйте, племянники. Я – дядя Петя. Собирайтесь, поедем в Казань!

Дядя Петя – муж маминой сестры, живущей в Казане! Кто-то из сердобольных людей смог отправить весточку ей о сиротах и вот она послала за ними мужа. Дядя Петя привез полбуханки хлеба. Разделил ее на кусочки – дети поели, запили водой, и вышли из дома.

Много лет спустя Мария с, оставшимися в живых, братьями привезла хоронить в Обшаровку отца. Возвращаясь с кладбища, они подошли к родному дому. Зайти в него не решились – там давно уже жили другие люди, а вот надпись, вырезанная Колей перочинным ножом на заваленке,  осталась « 21сентября 1929 года. Мы поехали в Казань». Вырезал  в надежде, что скоро они сюда вернутся…

Велика река Волга. Недаром народ ее величает матушкой. Такая же древняя, и так же много повидала она на своем веку, как и сама Россия. Помнит она и этот теплоход, плывущий по ее волнам в 29. Когда –то он олицетворял силу мысли человеческой – построить да пустить на воду этакую махину,  а сейчас он не что иное, как место скорби и горя людей, заполнивших его до отказа, людей, вырванных с корнем из родных мест, бегущих от гибели, ищущих спасения в новых землях, плывущих навстречу неизвестности. Потухшие взоры, плачь голодных детей, стоны стариков. Ах, если бы это путешествие случилось с ними раньше, сколько бы восторгов вызвали проплывающие мимо картины русской природы, старинных городов: Самара, Симбирск, Казань… В ней есть университет, в который так мечтал поступить после окончания гимназии Петя…

Древний город встретил их неприветливо. Такое ощущение исходило,  то ли от тюрьмы, расположенной недалеко от пристани, то ли от черных, совсем по-деревенски выстроенных,   домов, то ли от старых корявых деревьев, росших, кажется, не ввысь, а в землю…Адмиралтейская слобода, основанная Петром 1 в Казане, была частью его грандиозных замыслов по преобразованию России.

Мужчина  с видом рабочего, девочка и три мальчика худые и полуодетые шли по улице, по которой, возможно ступала когда-то нога царя-реформатора. Но они об этом конечно, не думали – просто шли навстречу своей новой жизни. Прошли мимо оскверненного мусульманского кладбища, вышли к железнодорожному мосту, соединившему город с рабочим пригородом. Направились к мосту, выгнувшему спину, словно горб ( его, оказывается, так и звали Горбатый) через речку Вонючку. Так же народное название по неприятному запаху из-за сброса в нее отходов Кожевенного производства. Справа остался памятник-усыпальница погибшим при взятии Казани, русским воинам, слева – Зилантов монастырь, вернее, то, что от него осталось.. Вышли на улицу Гладилова, где некоторые дома выглядели богато- каменные, двухэтажные, украшенные резьбой. Но они вошли в крохотную деревянную избушку. Здесь жила женщина с двумя старушками. У них детям предстояло переночевать три ночи, пока решается их дальнейшая судьба…

ДВОРНИЧИХА МАШЕНЬКА

Дядя  Володя  работал охранником на Кожевенном заводе и только что сдал смену.  Еще не рассвело и фонарь, висевший над проходной, резко очерчивал границы между светом и тьмой, вьюга, разыгравшись не на шутку, влетала под освещение, рассыпаясь серебристыми пушистыми хлопьями. Засмотревшись на их пляску, он не заметил женскую фигурку в лохмотьях, везущую огромные санки. Она, сгорбившись от натуги, тоже не увидела  его, и   чуть было, не наехала со своей поклажей.- Ой! Дяденька! Простите!- фигура распрямилась и ею оказалась девочка с милым личиком и востренькими глазками. Из дыр платка торчали ее черные волосы, пальто, так же вытертое и кое-где проношенное до дыр, было намного больше нужного размера так, что линия плеча съехала, чуть ли, не до локтя. Но ужаснее всего выглядели перемотанные тряпками сапоги из,  уже непонятного, материала, одетые на босу ногу:- Миленькая моя! — ахнул дядя Володя, — ты же совсем голая! Не замерзла? Как зовут-то тебя, доченька? А девочка задорно рассмеялась:- Не замерзла, я ж работаю. Машенькой меня зовут.

На улице Краснококшайская находилось Управление Жилкомхоза. Туда и пошла тетя по приезде племянников. Начальник, добрая женщина, пожалела сирот и на свой страх и риск устроила дочь врага народа дворником. Маша  выходила на участок в 3 часа ночи  чтобы успеть до того как люди пойдут на работу, навести полный порядок на вверенной ей территории: вокруг Льнокомбината и 5 пошивочного цеха,  Кожевенного завода,  около магазина Торгсин,  отделения милиции, детского сада на улице Табейкина  вплоть до реки Казанки. Летом и осенью мела  и поливала водой из большой лейки от пыли  дорожки,  деревья, весной колола лед, а зимой собирала в большие санки снег и вывозила его на берег реки. Дядя Володя работал через день и его смены стали для нее праздником. В его сторожке она грелась, когда промерзала до костей, отдыхала за кружкой кипятка и душевным разговором. Сдав смену, он помогал ей возить те тяжелые санки.

Придя домой, она кормила братиков нехитрым завтраком и отправлялась на поденную работу. Выходя из двора, обязательно окидывала взглядом красивое, двухэтажное кирпичное здание театра — оно украшало не только улицу, но и ее жизнь, проходящую в, превращенном в коммунальный муравейник, доме. Театр был построен когда-то хозяином льнокомбината для своих рабочих, чтобы они в свободное от работы время не водку пили и жен гоняли, а приобщались к высокому искусству. Там же была и школа для их детей. Великолепно украшенное здание, со зрительным залом и сценой  пришлось по вкусу и советской власти. Только теперь вход в него был строжайше запрещен рабочим и их детям. Туда пускали только офицеров, их жен, ну, и других уважаемых людей. Обучение в школе тоже стало доступно не всем. Маша, например, обучалась наукам сама по книгам и учебникам, которые удавалось раздобыть у добрых людей, иногда в качестве платы за работу. Дворницкой зарплаты катастрофически не хватало, и она соглашалась на любую подработку. Маша, — звали ее одни, — Сегодня к нам гости придут, надо самовар начистить, полы выскрести, белье накрахмалить. Платили  хлебом по таковым расценкам: начистить самовар до золотого блеска– четверть буханки черного хлеба, перебить вшей в  голове старушки – полбуханки, вымыть трехметровые окна – буханка. Она стирала руки в кровь, надрывалась, таская тяжести, но самым тяжелым было не это. Настоящей мукой было видеть, как накрываются едой столы.

Однажды она мыла окна в богатой квартире под Кремлем. А на столе в гостиной стояла тарелка с селедкой. Жирно переливаясь черно-сизым цветом, нежно коричневые на срезе куски лежали на тарелке, укрытые кольцами лука и занимали все сознание голодной девочки. Каких усилий стоило ей отвернуться от стола и сосредоточиться на стеклах.

Рассчитываясь, хозяйка протянула ей сверток с буханкой хлеба:- Это тебе за работу, — сказала она, -А это за честность- в другом свертке поменьше лежали три селедочных куска! – Я видела, как ты на них смотрела и не взяла, хоть одна оставалась в комнате.

БОЛЬНИЦА

В отделение приемного покоя 4 городской больницы пришел фотограф. Готовится коллективное фото: врачи, акушерки, медсестры, санитарки  выстраиваются рядами. В центре главный врач Сергей Николаевич Петлер. Все делают серьезные, умные лица, — как же,  фото на память, для истории. Вдруг санитарка Маша обращается к, скрывшемуся за черной шторкой фотографу:- А Дусе на нос  муха села! Снимайте скорее, пока не укусила! Все смеются, а Сергей Николаевич, повернувшись к хохотушке, начинает ее отчитывать: Когда ты, Блажнова, наконец, повзрослеешь и бросишь свои шуточки, да так и застывает в окружении хохочущих коллег. Снимок испорчен. А, может, наоборот, запечатлел великолепных специалистов, которые работали в тридцатых годах здесь,  живыми и веселыми людьми? Военное лихолетье разметало коллектив – многие медработники ушли на фронт и не вернулись..

Маша устроилась сюда на работу, когда ей исполнилось 16 лет и ее сразу полюбили не только за веселый нрав, добросовестное ответственное отношение к труду, но и за явно медицинский талант. Профессор Добронецкий, например, требовал, чтобы операционную к его операциям готовила только санитарка Блажнова, потому, что знал – она сделает все так, как надо! Видимо, ей передался наследственный дар врачевания: обе тети с маминой стороны еще до революции закончили женские медицинские курсы в Самаре и работали врачами. Ее посылали учиться  в медицинское училище, и она сама давно мечтала о профессии медицинской сестры, но, увы, многодетной маме надо было зарабатывать. На первую, немногим большую, чем дворницкая, зарплату в больнице она, наконец, исполнила давнюю свою мечту накормить  братиков белой булкой. Здесь исполнилась и другая ее мечта – встретить суженого – доброго, красивого, трудолюбивого парня, чтоб настоящая большая, чистая любовь закружила ее на всю жизнь.

И это случилось.

В ЗАГС ПО ДОРОГЕ В КИНО

Алексей заболел, но идти к доктору отказывался. Наконец, после уговоров брата и снохи – она работала  санитаркой в поликлинике, согласился. И теперь в компании снохи сидел в коридоре в ожидании вызова. По коридору пробежала девушка в белом халате и косынке, зашла в регистратуру. Быстро так пробежала, словно ветерок, но он успел заметить, что у нее кругленькие, словно ягодки черной смородины, глаза, черные вразлет брови, смешливый ротик. Словом, симпатичная девушка и не такая как все, особенная. – Ой, какая девушка хорошенькая, — указал спутнице на чернявую головку, виднеющуюся в окне регистратуры. –Это Маша Блажнова – отозвалась сноха.- Сейчас я вас познакомлю, — и отправилась за Машей, так, что в кабинет доктора Алексей зашел, практически,  выздоровшим:  девушка не только не отказалась познакомиться, но и охотно согласилась на свидание.

Встреча оказалась счастливой и для Маши: Алексей Петрович Родионов был старше ее на 9 лет, неплохо зарабатывал, значит, мог помочь ей растить братьев, но главное: он был хорошо воспитанным, культурным, внимательным, высоким, стройным, симпатичным, словом, между ними возникла взаимная любовь с первого взгляда. Не удивительно, что в третий день знакомства, по дороге в кинотеатр »Звезда» Алексей предложил: — А, давай распишемся! — и потянул избранницу в ЗАГС, мимо которого проходили в этот момент. Не прошло и часа, как их брак, несмотря на то, что невесте было всего 16, зарегистрировали.

Вскоре молодым выделили квартиру в том же доме, где жила Маша и она с братьями переехала с тетиного угла в собственное жилье.

Вихрь, поднявшийся в стране после Октябрьского переворота, занес в Казань питерского интеллигента Алексея  Родионова. Он работал на Кожевенном заводе главным инженером, но все время тосковал по родному городу, по многочисленной родне. А после того, как побывал в отпуске с беременной женой, ностальгия превратилась в навязчивую идею. Масла в огонь подливали  родные, зовущие молодых к себе – они уже «выбили» для них 7 метровую комнату в…мужском общежитии.  Купать ребенка придется в комнате, по полчаса выстаивая очередь к умывальнику, чтобы набрать воды. Греть на кухне. А потом долго идти по длиннющему коридору с горячим тазом, который на подходе к собственной двери, наверняка, остынет, и все это в окружении соседей- мужчин! В ванную спокойно не сходишь! Нет, такая перспектива никак не нравилась Марии. После долгих споров супруги нашли компромисс: рожает в Казани, а после, как только ребенок чуть подрастет, едет к мужу в Питер.

Их дочка Аля появилась на свет 13 октября 1941 года…

Вскоре после начала войны Алексей прислал жене весточку: никуда из Казани не выезжай. При нынешних условиях безопаснее оставаться в глубоком тылу. Жди письма.

Алексей работал в стройбате войск МВД. Мария уже хорошо знала, что это означает – военнообязанный и, поэтому его должны были отправить на фронт. Каждый день она заглядывала в почтовый ящик, ругая себя за то, что не переехала в Ленинград, — сейчас хотя бы знала, где он…      Письмо пришло в 42 году из Ржева. Я ранен, — писал Алексей, лежу в госпитале, но ранение не опасное, так что меня выписывают. Жди, скоро приеду…

УБИТ ПОД РЖЕВОМ

Ее вызвали в Военкомат и она пришла. В кабинете, куда ее пригласили, было несколько военных. Они протянули ей небольшой листок бумаги:- Ваш муж Алексей Степанович Родионов погиб. Она взяла протянутый листок, мельком на него взглянула и…рассмеялась:- Военные люди, а какие-то не серьезные, — Алеша жив, вчера только пришло письмо, ошибка какая-то. Не верю! Военные пожали плечами – ну, как хотите, похоронку возьмите, пригодиться…

Придя домой, открыла шкаф и убедилась, что платье, которое она приготовила для встречи мужа, висит аккуратно – в нем она встретит его. Она столько раз уже представляла себе эту их встречу, что сейчас прокрутила ее в воображении как кинокадры: вот он идет во дворе, вот поднимается по лестнице, открывает дверь,  она бросается к нему на шею и обнимает крепко-крепко, шепча на ухо: Больше я тебя не отпущу…

Платье провисело в шкафу годы… Даже после Великой Победы, после того, как вернулись все живые соседи и знакомые, она продолжала ждать…

В 46-м пришел домой сосед. Оказалось, он тоже лежал в том госпитале под Ржевом. Фашисты неудержимо наступали, и поэтому было принято решение об эвакуации госпиталя. Он оказался в первой партии эвакуированных раненных, остальных вывезти не успели – госпиталь разбомбили… там же погиб и врач Сергей Николаевич Петлер с супругой Анной – тоже врачом.  Документы о их гибели пришли после войны в Казань, в 4-ю городскую больницу… Под Ленинградом погиб ее брат Витя.  В похоронке на него Мария значилась его матерью…

Аля росла и превращалась в красивую девушку. Однажды в сочельник к ней пришли две подружки. Стали гадать: чертили мелом круги с цифрами и буквами. Мария Ефимовна поругала было девчонок, что за ерундой занимаются, но вдруг и сама поддалась соблазну, а что если это единственный способ узнать правду? Трижды задавался вопрос – жив ли хозяин этой квартиры и три раза выпадали три коротких слова: Убит под Ржевом. После этого надежда, питавшая ее все эти годы, растаяла, и она, достав из комода похоронку, горько его оплакала.

БОГ В ПОМОЩЬ

Мама легкая и прозрачная лежит на подстилке из сухой травы и листьев, а, может, это вовсе не она, а ее тень, а мама куда-то вышла… Но нет, это сама мама и она умирает. Потухшим взглядом обводит собравшихся возле нее детей: Детки, живите с Богом… Хочет сказать что-то еще, но рука, осеняющая их крестным знамением, падает вниз, слеза, выкатившись из глаз, стекленеет на бескровном лице.

Эта картина последних дней маминой  жизни и ее слова навсегда врезались в машину память и всплывали всякий раз, когда  становилось невыносимо тяжко. Но как оставаться с Богом в стране, где новая власть уничтожала веру в него? Такие же коммунисты в шинелях и оружием в руках, как и в Обшаровке, основывали новое государство в Казани: в разгромленных храмах пытали и расстреливали людей, на кладбищах устраивали жилища и развлечения, не проходило ни одной ночи, чтоб на их улице не остановился «черный воронок». А на кожевенный завод он приезжал и днем: брали всех, кто хоть чем-то выделялся из серой массы: руководителей, инженеров, квалифицированных рабочих. Разрушительнее любых взрывов чистками 33-37 годов уничтожался и коллектив Порохового завода: рабочие династии, рожденные еще при Екатерине 1, вырывались с корнем, вместо опытных инженеров и руководителей ставились новички и непрофессионалы.  Переодетые в гражданскую форму, но все равно узнаваемые с первого взгляда по жесткому взгляду, ОНИ стучали в двери соседских квартир. Забирали их жильцов, и от НИХ уже никто не возвращался…

Их улица богата на исторические события. Сюда, к берегам Казанки и Волги,  приплыл Петр Великий для того, чтобы самолично убедиться,  удобен ли в этом месте залив для верфи, по ней, наверняка, проезжала Екатерина 2 к месту, выбранному для возведения порохового завода, на берегу Казанки стоял лагерь Ивана Грозного, готовясь к осаде города…  Эти места хранили в себе память о мягком свете часовен, колокольном звоне древнего Зилантового  монастыря с его вишневого садом, таким большим, что по весне бело-розовые лепестки засыпали округу ароматной метелью, о  первом в Татарстане православном кладбище возле него. Теперь часовни были разделены на коммунальные квартиры, на месте разрушенного монастырского комплекса была построена детская колония. На могилах выстроены бараки для трудящихся, разбиты огороды, танцевальные и спортивные площадки… Но Мария продолжала веровать и чувствовала божью помощь. Окружающие поражались силе ее духа — она не только кормила, одевала, но и достойно воспитывала своих братиков – сама учила их письму, чтению, этикету. Всегда была веселой и жизнерадостной. А сила ее, оказывается, была  в вере. Помолившись, она всякий раз испытывала радость, уверенность, прилив сил.  Она знала, что и в этом, оскверненном безбожниками, городе, на ее улице, носящей имя революционера, Бог являет людям свою милость, свершая по их горячим мольбам чудеса.

После войны в Казани жил один слепой музыкант. Говорят, его слух был настолько идеален, что специалисты со всей страны и даже зарубежья, тестировали у него музыкальные инструменты и даже аудиоаппаратуру. А до широкой известности он выступал в офицерском театре на Гладилова. Его виртуозная игра очаровывала. Однажды, машина подруга, услышав ее из открытых окон театрального зала, стала искать возможности увидеть исполнителя. А когда увидела, влюбилась с первого взгляда. Девушка  молодому человеку тоже понравилась, так что вскоре они поженились и родили девочку. Одно омрачало семейное счастье: незрячий папа очень хотел увидеть свою дочь. Горячо молил об этом Бога, и чудо произошло – о нем Марии рассказала сама подруга – на мгновение он прозрел, увидел малышку и  потом  описывал жене ее личико, волосики, родинку за ушком…

СНОВА МНОГОДЕТНАЯ МАМА.

В 14 лет Мария стала «многодетной матерью» — растила братьев. Выйдя замуж, успела родить только дочь, но после войны ей суждено было вновь стать многодетной.

К Марии как-то зашла знакомая, с которой они долго не виделись и прямо с порога выпалила: -Ты еще не вышла замуж? А я тебе мужчину нашла, он только что пришел с фронта, а жена умерла. Осталось трое мальчишек.

Василий Сергеевич Пилюгин оказался таким, как его и рекомендовали: спокойным, не пьющим, образованным, добрым, ответственным, словом, во всех отношениях положительным мужчиной. У него был только один недостаток – подорванное военными ранами здоровье, — форсировав Днепр, в ледяной воде застудил почки. Они переехали в новую квартиру в Адмиралтейской слободе.

Замуж выйти не напасть, кабы замужем не пропасть, — не даром эта поговорка родилась в России. Много тяжких испытаний легло на плечи российской женщины. Женщины-ветераны завода Позис, что в Зеленодольске, рассказывали, как на их предприятии в послевоенное время работали пленные немцы – оборванные, худые, терпящие грубое обращение конвоя:- Охрана не давала к ним приближаться, чем-то им помогать, но мы все равно отвлечем ее и бросим то тряпку, то картошку. Смотрим на них и плачем от жалости к ним. А они на нас смотрят и тоже плачут от жалости к нам: — Бедненькие вы, — говорят.- Наши женщины  так тяжело, как вы  не работают…

А если при такой эксплуатации на работе женщине приходилось  терпеть еще и издевательства мужа — пьяницы, то жизнь ее превращалась в настоящий кошмар. И, увы, такая история в послевоенном Советском союзе была не редкостью. Поэтому выйти замуж за непьющего, заботливого мужчину было сравнимо с выигрышем в лотерею. Марии повезло дважды. Любовь с первого взгляда оказалась на всю жизнь: ни один мужчина не смог в ней разбудить тех чувств, что хранила она к Алексею. Василий понравился ей просто как человек. Пожалела она и его сыновей, которые и при жизни их матери не знали материнской ласки. Люди  говорили, что она часто бросала их одних, уходя на всевозможные гулянки. Мария же привыкла жить для других, вот и детей Василия приняла как родных, поэтому они с самых первых дней совместной жизни стали называть ее мамой, старались помочь и порадовать — устроить уборку к ее приходу с работы, нарвать букет полевых цветов. И у Али появились сразу три защитника – брата, которые не давали ее в обиду нигде. Многодетной семье выделили квартиру в Адмиралтейской слободе возле завода «Сантехприбор»-родном предприятии Василия Сергеевича,  в маленьком деревянном доме, разделенном на 8 квартир и земельный участок. Дом стоял в конном дворе. Им достался и большой сарай, так что крестьянская привычка к подсобному хозяйству проявилась в Марии с полной силой: она тут же завела коз, поросят, кур держала до 100 штук. А на даче посадила яблони, сливы, груши, устроила парники, грядки для овощей. Урожая хватало до следующего года, а излишки продавала на базаре. На вырученные деньги могла побаловать своих деток.  Она продолжала работать санитаркой в больнице. Так и не смогла получить образование, но зато мечту о нем воплотила в детях. Аля стала работать в школе. Старший сын Василия Сергеевича Юра получил высшее железнодорожное образование, Володя стал журналистом,  младший Женя – художником. Пройдя много испытаний, подняв детей, она должна была встретить старость в окружении родных близких людей, нянча  многочисленных внуков… Но, увы, ей суждено было пережить их всех.

При не выясненных  обстоятельствах погиб в армии Володя. Через несколько лет после его похорон к ним в Казань приехал его друг, с которым они вместе служили в части где-то под Красноярском. Рассказал, что  их солдат -срочников послали на подавление какого-то конфликта. Приказали стрелять в людей. Володя не смог этого перенести и однажды, находясь в карауле, застрелился.

Загадочно умер и Юра. Молодой, сильный мужчина, никогда не болеющий, уверенно идущий по карьерной лестнице вверх, скончался скоропостижно. Слухи обвиняли в этом его жену, мол, все знали, как они плохо жили…

Молодому художнику Евгению Пилюгину предрекали известность. Но пока он был молод и беден. Поэтому подрабатывал на реставрации памятников. Стала лопаться кожа – выяснилось, что в краске, с которой ему приходилось работать, содержались токсичные вещества и вместе с деньгами он зарабатывал смертельную болезнь.

ПЕСТРЕЦЫ

В районном центре Пестрецы есть дом, который в народе называют ветеранским – его построили, согласно федеральной программе, специально для ветеранов Великой Отечественной войны и их вдов к 65-летию Победы. На втором этаже поселилась Мария Ефимовна Пилюгина. Почему в сельской местности, а не в городе, который так много значит в ее судьбе, для которого она отдала много сил и лет своей жизни? Увы, дорога сюда стала не менее сложной, чем в Казань из разоренной Обшаровки.

Зятю выделили квартиру с подселением – у них с Алей к тому времени родились двое сыновей. Соседи еще не переселились, и он предложил тестю с тещей, а что если они обменяют квартиру в Слободе на комнату в их квартире? Комнату на квартиру, но зато со всеми удобствами, да и отец, болел – ухаживать за ним, живущим через стенку, будет намного проще, чем ездить из Советского района на другой конец города. Старики согласились.      Не хорошей оказалась та квартира – в ней заболела и  преждевременно скончалась Аля. Умер Василий Сергеевич.

Овдовев, Мария Ефимовна решила оставить свою комнату семье внука – у него к тому времени родился сын,- купила небольшой дом в деревне Кульсеитово близ Казани. Люди там оказались хорошими, особенно она сдружилась с семьей Рената Ибрагимова. Известный советский, а теперь российский певец сам построил в Кульсеитово дом   и приезжал в него каждый раз, как представлялась возможность. — Очень хороший он, Ренат – с теплотой в голосе вспоминает Мария Ефимовна, –  пожилых людей уважает! Бывало, увидит меня издали, подъедет на машине и, даже если ему не по пути, все равно отвезет до места, а по дороге еще и песню споет.

Увы, пришлось дом с такими хорошими соседями продать – внуку Андрею срочно потребовалась крупная сумма денег, так что переехала бабушка в село Кулаево, что в Пестречинском районе к зятю (он так же съехал с казанской квартиры, уступив ее молодым). И вот пять лет назад после долгих мытарств, она въехала  в собственное благоустроенное жилье.

Удивительно, как тесно переплетаются, порой, судьбы людей, чужих не только по крови, но и вероисповеданию. Таким родным человеком, ставшим неотъемлемой частью жизни моей героини стала социальный работник Альфинур Гизатуллина. Их отношения из помощницы – клиент давно переросли в родственные.  Альфинур приняла подопечную в свою семью, заменила ей дочку и теперь не только она, но и ее муж, дети окружают ветерана заботой, ее проблемы решают как свои. Вывозят на машине к себе в баню, в гости. В дни постов, православных праздников  привозят к бабушке домой  Пестречинского священника отца Владимира. Нас тоже познакомила Альфинур. Узнав, что я коренная жительница Казани, попросила навестить Марию Ефимовну:- Вам, ведь, не трудно, а ей будет приятно. Продвинутые в интернете дети Альфинур устраивают сеансы связи по интернету с «немецким» внуком Марии Ефимовны.

Олег эмигрировал в Германию в 90-е годы. Он только что закончил Казанское художественное училище.  Работы найти не мог, перебивался подработками, но бежал не от безденежья и не признанности, а от грубости, хамства, в которое погрузилось общество, выживающее в условиях пустых магазинных полок. Единственной отдушиной для него была бабушка. Она – то поддержала внука в его решении попытать счастья в чужой стороне. Пенсии в то время постоянно задерживали, но Мария Ефимовна опять не подумала о себе – отдала все деньги, которые у нее были Олегу и он смог уехать. В Германии первое время приходилось трудно: работал на самых грязных, тяжелых работах, учил язык. Теперь у него все хорошо: достойно зарабатывает, обзавелся друзьями, семьей. Но самым родным и близким человеком для него остается его бабушка Маша. Каждый свой отпуск дважды в год он проводит в Пестрецах, посылает посылки – недаром у нее в квартире так много немецких вещей: от чая и какао, до посуды, одежды, мебели.

Есть у моей героини еще один по-настоящему родной человек. Елена Кузнецова студенткой жила на ее квартире. С тех пор прошло 47 лет, она давно закончила институт, вышла замуж, стала бабушкой, но до сих пор не забывает то добро, которое получила от тети Маши,- звонит по телефону, часто навещает ее, выполняет все просьбы. В тот, вечер, когда я была у Марии Ефимовны, она звонила из…Кулаева – там, оказывается, по просьбе своей бывшей хозяйки помогала ее зятю выкапывать картошку. Ему сейчас за семьдесят, много болеет, так что один с хозяйством справляться не может… — -А мне все время Они помогают- говорит моя собеседница,  кладя на себя крестное знамение перед иконами Спасителя, Пресвятой Богородицы, Святителя Николая, Божьего угодника Алексея.- Вот недавно так захотелось помолиться, стоя на коленях, а подняться на ноги обратно не могу. Но перекрестилась, Бога попросила и меня, как будто кто поднял,- встала и на диван села…

Мы сидим в уютной чистой комнате, говорим о том, сколько страданий выпало на долю нашего народа. Она, например, только в последние годы почувствовала заботу о себе государства. Говорим о том, как важно не допустить повторения той ленинско-сталинской политики, иначе Бог не простит нам безпамятства. И она, пока жива, будет рассказывать о своей жизни правду.

А ее жизнь – воплощение нашей новейшей истории, она сама  свидетель ее рождения.  До сих пор не может спокойно слышать зюгановские речи: — —Как скажет по телевизору, что коммунисты за трудовой народ, так у меня весь организм сотрясается от негодования.

И понять ее можно, ведь это коммунисты и их помощники разоряли крестьянские хозяйства, обрекая тех, кто выращивал хлеб на голодную смерть, это они увозили на черных воронках рабочих, интеллигентов, ученых, артистов…. В конце 70-х  она встретила бывшую соседку, жену инженера Порохового завода. Его забрали ночью на глазах  у маленьких детей только за то, что он был инженером, а значит, входил в чуждый новой власти, класс интеллигенции. Она всю жизнь искала его могулу, но так и умерла, не узнав судьбы родного человека…

Жизнь моей героини – прямое обвинение советской власти ( а сколько в стране таких судеб – миллионы!), той власти, которая возникла в результате политического переворота, той, которая утверждаясь, убивала все лучшее в российском народе: в верующих – веру в Бога, в рабочих – привычку честно трудиться, в военных – преданность присяге, в интеллигенции – стремление к свободе. Подозреваю, как много рук в этот момент тянется за камнями, чтобы побить меня за эти слова. И они, отчасти, правы! Для многих моих сограждан  слово Советское связано только с правом на труд и бесплатный отдых, доступным высшим образованием и здравоохранением, патриотическим воспитанием. Так как же относиться к нашему советскому прошлому?

-Как Вы жили в советском обществе, общались с коммунистами? – не случайно этот вопрос я задала моей героини после ее рассказа о своей судьбе.

— Жила как все – ответила Мария Ефимовна, — и на субботники ходила, и на демонстрации, ведь при любом строе труд остается трудом, порядочность – порядочностью, честность – честностью.  Что уж и говорить, пришлось хлебнуть лиха из-за злых людей, но, все же, в моей жизни я больше встречала хороших, добрых и среди коммунистов были разные. Кто-то шел в партию, чтобы устроить благополучие себе, а кто-то – для того чтоб другим.

Во время войны гражданам выдавали только временные паспорта на 3 месяца, поэтому улица, примыкающая к паспортному столу, постоянно заполнялась  народом. Люди выстаивали в очереди сутками. Это продолжалось до тех пор, пока начальник паспортного стола Кириллов не выхлопотал положение, по которому паспорта стали выдавать на три года. Как это ему удалось, и перед кем хлопотал, неизвестно,  но понятно одно – хлопоты могли стоить ему не только потери должности.

Многое сделал для народа и коммунист Муравьев. В его кабинет руководителя Кировского района мог попасть любой «простой «человек» и каждую чужую беду высокий начальник принимал как свою личную. Недаром, в день его похорон, ненастный ветреный, морозный день, толпа провожающих собралась со всего Казанского заречья и шла за гробом до кладбища в центре города.

Ленинизм-Сталинизм – тяжкое испытание, павшее на голову моего несчастного народа. Не справившись с ним, он поступил так же, как поступал всегда, когда не в силах был победить подлую вражескую силу: сделал ее  чем-то не правдоподобным, вроде сказочного соловья-разбойника- если затыкать уши, то его разрушающий свист не так уж и силен, жить можно…Так что в конце концов, мой терпеливый народ низвел для себя весь зловещий смысл советской политики до пустого звука, придал ей иное значение.   И пусть летят в меня камни, но я все равно скажу, что думаю: в советском государстве  хорошим был только его народ, и не потому, что он был советским, а потому, что сумел сохранить в себе лучшие черты  народа российского. Каким-то чудом в нем, несмотря на жестокое истребление вновь и вновь проявлялись гены  славных предков. Пройдя нечеловеческие испытания, он сумел остаться Народом добрым, великодушным, всепрощающим.

При расставании хозяйка просит написать пометочки – будите в церкви подайте, пусть помолятся. Перечисляет «за упокой» имена мамы, папы, братьев, дочери, сыновей. «За здравие» имена внуков, правнуков, знакомых. -И обязательно надо помолиться о всех людях , за тех кто помогает нам и тех, кто обижает. Пусть Господь простит всем прегрешения вольныя и невольныя. Я   всем все простила…

10 апреля 2018 года Марии Ефимовне Пилюгиной исполняется 103года.

Морские сказки

Девочка и Птица.

Море никогда не бывает постоянным. Всего минуту назад оно, было спокойным, почти смиренным, но внезапно, будто вызванная тревожными мыслями, откуда ни возьмись, прокатится по нему глубоким вздохом волна, набрасываясь на песчаный берег, будто ища в нём утешения, понимания. И вновь над лазурной гладью воцаряется спокойствие. Но уже иное, чуть отличное от того, что было перед тем глубоким вздохом его.
Море живёт. Чувствует, мыслит, переживает. И тот, кто жил на самом его берегу, кто имел счастье видеть, слышать его день ото дня, пребывают в полной уверенности, что это так.
Именно к ним, к людям, живущим на берегу моря, и принадлежала Галка. Каждое утро шлёпала она босыми ногами по узкой песчаной тропинке, петляющей среди огромных прибрежных валунов, и ведущей с обрыва вниз, туда, где у самой воды, перевёрнутые вверх дном, стояли рыбацкие лодки. Забравшись с ногами на раздувшееся, тёплое от утреннего солонца, пузо одной из них, она с интересом наблюдала, как ровными рядами бегут по лазурному полю кучерявые барашки волн, будто гонимые невидимым пастухом, ближе к берегу, прямо на неё, на Галку. А она, готова была поклясться, что видела, как перебирают они своими копытцами и как глядят на неё своими озорными глазёнками. А где-то там, за горизонтом, откуда бежали эти пушистые стада, представлялись Галке удивительные, сказочные страны, где на залитых солнцем зелёных лугах, среди лесов, гор и долин поджидают самые удивительные приключения.
Разные города виделись девочке, по ту строну моря. Большие, с высокими башнями, красивыми белыми домами, и маленькие, утопающие в зелени и цветах. Каждый день она приходила сюда, к старым толстопузым лодкам, и сидя на одной из них, с упоением вдыхала, приносимый ветром, аромат разгорячённой солнцем смолы, рыбы, гниющих морских водорослей, травы, цветов и ещё чего-то до боли знакомого и притягательного. И внимая этим запахам, слушала она шум прибоя, пытаясь уловить в его шепоте отголосок всего того, что происходит, по ту строну моря.
И море не молчало. Словно живое существо оно рассказывало девочке обо всём, что происходит там, на другом его берегу, который был скрыт от глаз за полукруглой, теряющейся в утренней дымке, линией горизонта.
— Здравствуй! – говорила Галка каждое утро морю при встрече.
— Здравствуй и ты! – отвечала тихим шелестом морская волна.
Общение было тихим. Безмолвным. Только, на им двоим понятном, тайном языке, который передавал все тонкости, все переливы Галкиного настроения морю, и сама девочка понимала и чувствовала всё, что происходит с ним, каждый оттенок, каждый нюанс в его настроении.
Тяжёлая волна мягко накатилась на прибрежные камни, и взорвавшись мириадами маленьких брызг, откатила назад. В небе, над морем появилась огромная птица. Большая, белая. Если бы Галка увидела такую в книге, то тот час сказала бы, что таких огромных просто не бывает. Но тут птица была перед ней наяву. Медленно летела она, делая редкие взмахи крыльями, по направлению к берегу, и едва достигнув его, уселась на перевёрнутую рыбацкую лодку, стоящую рядом с той, на которой сидела Галка.
Однако при виде такой огромной птицы девочка и не думала убегать. Напротив, жуткое любопытство овладело ею, заставив разглядывать птицу пристально, открыто, совершенно не боясь напугать её, или испугаться самой.
Птица была белая. С лёгким кремовым оттенком на кончиках крыльев и на груди. Всё её тело казалось, излучало загадочный свет, какой бывает на небе перед закатом или восходом Солнца. Большими, карими глазами, похожими на две сушёные сливы, птица смотрела на девочку так же внимательно и бесстрашно.
— Кто ты? – почему-то вслух спросила Галка у Птицы.
— Я Хранительница Морской Пены. – Ответила та, и Галку, почему-то это ничуть не смутило.
— Правда! – воскликнула она, — А я думала, что у морской пены нет хранительниц.
— Тогда бы она вмиг рассыпалась на тысячи маленьких пузырьков, и её не стало бы. – Ответила Птица, и Галке показалось, что отвечая, она слегка улыбнулась.
— Никогда не думала, что это так! – изумилась девочка, а её собеседница кивнула в знак согласия.
— От чего ты так часто приходишь сюда? — в свою очередь поинтересовалась Птица.
— Я смотрю на море, и мне кажется, я научилась его понимать. – Ответила Галка чуть смущённо, опасаясь, что Хранительница Морской Пены ей не поверит. Но та, чуть согнув набок голову, и внимательно поглядев на девочку, произнесла. Будто в раздумье: — А мне казалось, люди давно утратили эту способность.
— Я не знаю, — ответила девочка, — просто я прихожу сюда, и мне кажется, что я говорю с ним.
— Говоришь? – переспросила Птица.
— Да. И когда мне плохо, оно мне сочувствует, а когда мне весело, оно радуется вместе со мной. И ещё оно рассказывает мне о разных странах, городах и приключениях. А я слушаю.
Хранительница взглянула на Галку одним глазом, как это часто делают птицы, когда их что-то заинтересует, затем повернула голову и поглядела на девочку ещё раз. Затем, чуть подумав, она сказала: — А хочешь, я покажу тебе то, чего ещё никто никогда не видел?
— Хочу! – с радостью согласилась та.
— Тогда взбирайся ко мне на спину и полетели. Только держись крепко. – И сказав это, птица взлетела со своего места и уселась подле лодки, на которой сидела девочка. Теперь, когда спина громадной Птицы была на уровне лодки, Галка без труда могла перебраться на спину своей новой подруги, и сесть там, свесив ноги и обняв сильную птичью шею обеими руками.
— Готова? – спросила Птица.
— Готова! – ответила девочка, и в тот же миг, расправив два мощных крыла, Птица понеслась почти над самой водной гладью. До Галкиных ног даже иногда долетали солёные брызги, возникающие от столкновения морских волн, ветер свистел в ушах, играя, будто флагом её густыми чёрными волосами.
— Тебе не страшно? – спросила Птица девочку, чуть повернув голову.
— Нет! – крикнула она в ответ, чтобы сквозь свист ветра Птица могла её услышать.
— Тогда полетим выше! – И в несколько взмахов своих сильных крыльев, хранительница морской пены поднялась на такую высоту, что поначалу девочке стало немного жутко, но понемногу она освоилась и начала осматриваться.
Где-то позади, остался её дом. Отсюда, с высоты, он оказался таким маленьким и беззащитным, каким Галка его никогда не представляла. Всегда он казался ей огромным, крепким и надёжным. И только сейчас она поняла, что тот мир, который окружал её до сих пор, это всего лишь маленькая песчинка среди множества других, таких разных, похожих и непохожих миров.
Небо стало выше, горизонт раздвинулся, и там, впереди, откуда восходит Солнце, девочка увидела маленькие островки и большие острова, о существовании которых никогда не догадывалась. На незнакомых островах оказались те самые леса, горы и города, которые представлялись ей под шум морского прибоя.
— Полетели туда! – попросила она Птицу, и та, выбрав один из островов, начала снижаться.
Едва Птица опустилась ниже и замедлила скорость, как Галка увидела там, внизу молодую девушку. Подобно лесной нимфе она гуляла в изумрудно-зелёной роще, на берегу быстрого ручья из чистейшей воды, среди ореховых деревьев, и молодые олени приносили ей гроздья винограда и прекрасные белые цветы.
— Как красиво! – воскликнула Галка. – Наверное, эта девушка самая счастливая на свете.
— Возможно! – загадочно ответила хранительница и вновь начала набирать высоту.
— Да, видимо та девушка самая счастливая! – вновь повторила Галка, а Птица уже подлетала к другому острову.
Там, среди изумительного цветущего сада стоял маленький домик. Возле него, на крыльце сидела красивая, стройная женщина и качала зыбку. В зыбке лежал ребёнок, и женщина пела ему песню.
Когда Птица спустилась ниже, Галка увидела, как из дома вышел молодой мужчина. Он поцеловал женщину и с нежностью взглянул на спящего ребёнка. И в этот миг глаза женщины горели таким счастьем, что Галке вновь показалось, что нет в мире никого более счастливого, чем эта молодая мать.
— Ты знаешь, — крикнула она Птице, — мне кажется, что она даже более счастлива, чем та девушка. Ты согласна со мной?
— Тебе виднее. – Снова загадочно ответила Птица, и полетела дальше.
И вот уже вдали появился третий остров. Он оказался большим, покрытым лесом. Широкая река величественно текла через его долины, зарождаясь из маленького ручейка, где-то высоко в горах. И здесь, на берегу реки, в тени высоких дубов, в красивом плетёном кресле сидела пожилая женщина. Рядом с нею, в таком же большом и красивом кресле сидел старик с окладистой седой бородой. Старик и женщина держались за руки, а вокруг них, на зелёной траве играли дети. Несколько взрослых мужчин и женщин работали в саду, собирая сочные плоды с деревьев.
— Смотри, смотри! – закричала девочка Птице, они тоже счастливы. – И в их глазах и улыбках счастья даже больше, чем у той молодой женщины.
— Да, больше, я знаю. – Тихо ответила хранительница. – А теперь посмотри туда!
В несколько сильных взмахов своих сильных крыльев, она взмыла высоко в небо. Так высоко, что большой лесной остров стал казаться совсем маленьким, не больше ладони. Но за ним… За ним Галка увидела ещё целую вереницу островов. Больших и малых, покрытых песчаными дюнами и густыми, изумрудного цвета, лесами. На некоторых островах девочка отчётливо различила очертания городов. Другие же острова были пока не заселены.
— Мы сейчас полетим туда? – спросила Галка Хранительницу Пены.
— Нет, пока тебе туда нельзя. – Спокойно и тихо ответила та. – Но когда-нибудь ты всё это увидишь.
— Когда? – с нетерпением спросила девочка.
— Этого не дано знать никому. – Так же спокойно и тихо произнесла Птица, и Галке вновь показалось, что она улыбнулась.
— Даже тебе? – не унималась она.
— Даже мне. – Кивнула Птица. – Но главное, ты видела, что эти острова существуют.
— И там тоже все счастливы? – девочка не отрывая глаз, смотрела вдаль, туда, где до самого горизонта протянулась длинная вереница островов.
— Да. Там тоже все счастливы. – ответила Птица, и взмахнув крыльями повернула обратно.
Галка узнавала всё, что проносилось под ними, далеко внизу. Она узнала и женщину, качающую младенца, и девушку с оленями… Волны играли белыми барашками, и казалось, приветливо махали вслед девочке, сидящей верхом на Птице.
Вот уже и родной берег. Птица плавно села возле той самой перевёрнутой рыбацкой лодки, с которой и началось Галкино путешествие.
— Теперь нам пора прощаться. – С грустью сказала она.
— Ты ещё когда-нибудь вернёшься? – спросила её девочка, обнимая за шею.
— Конечно вернусь, если ты этого хочешь. – Пообещала птица, и обняв её своими крыльями на прощанье, оторвалась от земли, и полетела к морю. Туда, где на гребнях волн паслись прекрасные белые барашки.
Галка ещё долго стояла на толстом брюхе рыбацкой лодки и смотрела вдаль, туда, куда улетела птица. А море ласково глядело на неё, и девочке казалось, что оно улыбается ей той самой улыбкой, какую заметила она у белой Птицы.

Солёный ветер надежды.

Васька с матерью жили на самом краю рыбацкого посёлка. В покосившейся белёной хате, смотрящей парой маленьких окошек на пыльную дорогу, уходящую далеко в степь.
Отец Васьки был рыбаком, как и все сельские мужики, и однажды пропал навсегда в этой безбрежной солёной пропасти. Каждый год море забирало себе кого-нибудь из рыбаков, будто бы брало плату с людей за тот улов, который помогал им покормить себя и свою семью, в этом безграничном мире между пыльной степью и морем, под палящими лучами южного солнца. Потому и смерть рыбака была хоть и печальным событием, но делом почти будничным, будто само собой разумеющимся.
Пока Васька был мал, мать штопала порванные рыбацкие сети, да рыбаки, бывшие товарищи отца помогали, кто чем мог. Затем, когда светловолосый мальчуган немного подрос и окреп, он постепенно стал осваивать премудрости рыбачьего промысла, и вскоре уже начал выходить в море наравне со взрослыми.
Отца Васька помнил смутно. Густая, короткая борода, открытая улыбка и какое-то доброе тепло, такое, что порою, мальчугану хотелось прижаться к сильной отцовской груди и закричать, что есть сил… вот и всё что мог он вспомнить из забытой поры своего младенчества. Старая зюйдвестка да большая брезентовая куртка теперь по праву стали принадлежать ему, и Васька с нетерпением ждал того дня, когда отцовские вещи придутся ему в пору.
Несмотря на свой юный возраст, он так же как и все, тянул сети, сортировал улов и получал такие же как все ссадины синяки и царапины. Этого добра было уже в достатке на загорелых, не по-детски мозолистых, крепких Васькиных руках. Но на свои изъеденные солью и исколотые острыми рыбьими иголками ладони он смотрел даже с какой-то неудержимой мальчишеской гордостью.
Лето было жарким, знойным. Сухая степь играла пыльными буранчиками, гоняя их, будто маленьких бесенят из края в край своего выжженного солнцем тела. Дождя не было долго. Но в воздухе было какое-то жуткое, напряжённое беспокойство, какое бывает лишь в ожидании чего-то серьёзного.
— Ждите бурю. – говорили старики, с тревогой поглядывая на небо, и покачивая седыми головами вслед уходящим к морю рыбакам.
— Авось, успеем до окаянной. – Отвечали те, закидывая снасти на баркас, и весело подмигивая в ответ на предостережение. – Ну не дарить же ей сети да ещё с уловом.
И хотя на лицах рыбаков и были улыбки, в глазах их читалась тревога. Но такая уж была рыбацкая доля, вести вечный спор со стихией, то побеждая её, а то, платя за проигрыш своими жизнями. Видимо тем и отличается настоящий рыбак от всех остальных людей, что в беспрестанной борьбе со стихией верит в неизменную свою удачу, и несмотря на все трудности, не представляет себе жизни без этого непредсказуемого безбрежного и бездонного мира.
Одним из первых Васька запрыгнул в баркас, и уселся на деревянную скамейку, возле самого борта. Вслед за Васькой на судно поднялся дядька Гриша, бывалый рыбак с большими, пропахшими табаком, рыжими усами, и загорелым обветренным лицом, иссеченным мелкими морщинками.
— А ну-ка, Василь, брысь от борта. – ласково, но настойчиво приказал он.
— Да дядя Гриша, что со мной случится то. – запротестовал Васька, но от борта отодвинулся.
— Мало ли… — дядя Гриша кинул под лавку большой холщёвый мешок и сам уселся на то место, где только что сидел Васька, — утащат тебя русалки, что я потом мамке скажу? – отшутился он, но мальчуган понял смысл предостережения.
— Да не маленький уже. – буркнул Васька, и шмыгнув носом, размашисто подтёр его кулаком и уселся на скамейку широко расставив ноги, изображая из себя взрослого.
— Не маленький, да есть постарше. – осадил его дядька Гриша, и цыкнув зубом, принялся скручивать «козью ножку».
Вслед за дядькой Гришей на баркас поднялся крепкий коренастый Петро, в нахлобученной на глаза старой зюйдвестке, похожей на ту, что ждала Ваську дома, вместе с отцовской курткой. Петро уселся ближе к корме, возле самого руля, и так же как дядька Гриша задымил папироской, недовольно косясь на горизонт.
Старая сходня, идущая от берега до баркаса, жалобно застонала, когда здоровяк и весельчак Сенька простучал по ней своими тяжёлыми сапогами.
— Здорова, мужики! – грохнул он на весь баркас своим густым голосом, и не дожидаясь ответа, плюхнулся впереди всех, на самом носу. Мужики буркнули ему в ответ что-то невнятное и вновь занялись своими делами. Последним появился дед Авдей. Возраста и опыта у деда Авдея было хоть отбавляй, и потому мужики на баркасе почитали его за старшего.
Рыбаки, завидев своего главного, встали, и принялись готовиться к отплытию.
— Ну, что, сынки, с богом! – скомандовал дед Авдей, едва его старый, но крепкий ещё сапог, коснулся палубы. Дядя Гриша с Васькой затянули на баркас старую сходню, и едва коренастый Петро управился с якорем, как взметнулся над баркасом огромный, выбеленный солнцем и морскою водой парус, и вот уже судно с лёгким журчанием направилось прочь от берега, туда, где возле нескольких островов ставили рыбаки свои сети.
Весельчак Сенька, правил парусом и тихонечко, себе под нос, тянул какую-то песню, а дед Авдей с тревогой вглядывался в горизонт. И на обветренном лице его не было привычного спокойствия.
— Что, дед, — нарушил раздумье старика Петро, — до бури успеем?
— Должны успеть. – тихо протянул дед, не отводя глаз от неспокойного моря.
Морской ветер, не сдерживаемый ничем, словно рассерженный лисёнок, трепал парус, набрасывался на рыбаков, стараясь толкнуть посильнее, и видимо, от того, что на него не обращают никакого внимания, с каждой минутой становился всё злее и яростнее.
Постепенно и море стало серым, в цвет суровой пелены, закрывшей надолго и небесную синь, и солнце и всякую надежду на хорошую погоду.
Буря приближалась неумолимо.
Уже были видны белые поплавки, обозначившие место, где находились сети. Уже баркас делал поворот, стараясь подойти к поплавкам бортом. Но вдруг возле самого горизонта полыхнуло. Яркий огненный серп разрезал пополам небо. И в тот же миг всё оно загрохотало, заохало, будто проснувшийся от долгой спячки медведь.
— Будь она неладна. – выругался дед, от досады. – А ну-ка, навались!
И дружная рыбацкая команда слажено и проворно бросилась вынимать сети, вываливая из них живую ещё рыбу прямо на дно баркаса. Острые рыбьи плавники царапались и кололись, морская вода попадала и в сапоги, и за пазуху и в глаза, но, несмотря на это, рыбаки продолжали делать своё дело слаженно и уверенно, так, как делали это много раз.
От одной сети они перешли к другой, затем к третьей…
Пол баркаса, заваленный рыбой, мешал передвигаться, и Васька, хоть и привычный уже к таким сложностям, один раз, всё же споткнулся, и сильно ушиб колено.
— Быстрей, быстрей, ребята! – поторапливал рыбаков дед, сам с быстротой молнии выбиравший сети своими сморщенными руками, не потерявшими былой проворности.
В небе ещё раз сверкнуло, ещё раз, как следует, жахнуло, и в ту же секунду сверху, из самой серой пелены, и на море и на рыбаков и на старый баркас, хлынули тяжёлые капли дождя.
— До самой бури успеем! – крикнул дед Авдей, — стараясь перекричать нарастающий шум волн и ветра. – Всё, амба! Идём домой!
И вновь, вся команда, переступая через пойманную рыбу и спасённые сети, бросилась по своим местам.
Борясь с упорной стихией, старый баркас медленно развернулся, постанывая и скрипя, как настоящий старик, и зарываясь носом в тяжёлые волны, направился в сторону дома. Но вдруг что-то тревожное произошло там, прямо по курсу. Что-то такое, что заставило видавшего виды деда Авдея привстать, держась за краешек борта, и от того, что он смог разглядеть среди серых валов разъярённой стихии, лицо его стало каким-то суровым, почти страшным. Вскоре и вся команда увидела, как прямо перед баркасом, среди тёмных, суровых волн мелькает то серая спина, то раздвоенный хвост огромного кита.
— Кашалот! – крикнул дед Авдей что есть сил, — На нас прёт! Поворачивай баркас.
Но рыбаки уже и сами видели как серая тупая морда с маленькими глазками всё ближе и ближе подбиралась к судну.
Петро и дядя Гриша навалились на руль, а весельчак Сенька, вместе с Васькой, возились с парусом, выполняя команды деда Авдея. То влево, то вправо сворачивал баркас, стараясь увернуться от встречи с морским чудовищем, но кашалот всё кружил и кружил возле самого судна.
— Рыбу он, что ли, чует! – с досады крикнул Сенька, стараясь удержать ветер в парусе.
— Да и откуда он тут взялся, – сквозь зубы процедил дядя Гриша, наваливаясь всем телом на руль баркаса. – шельма приблудная!
— Заблудился, видать. – попытался ответить полушуткой Сенька.
Волны становились всё выше и выше. Дождь холодной плетью стегал рыбаков по лицу, но они уже не обращали на это никакого внимания. Несколько раз кашалот выпрыгивал из воды, поднимая целый каскад брызг и волн, в дополнение к буре, помогая раскачивать судно. Море будто игрушку гоняло старый баркас между волнами, видимо играя в какую-то, одному ему ведомую, страшную игру.
— Всем привязаться к лодке! – крикнул дед Авдей, но в ту же секунду Васька почувствовал сильный удар в висок. Перед глазами выросла серая стена, и в рот и нос хлынула обжигающая солёная влага. Ещё через секунду всё тело обдало холодом, и тяжёлые рыбацкие сапоги начали тянуть на дно.
Скинув их, Васька изо всех сил бил по воде руками и ногами, стараясь в этом буйстве стихии увидеть хоть маленький краешек белого паруса, и понять, куда же ему теперь плыть. Совершенно инстинктивно он вцепился обеими руками в какой-то обломок доски, оказавшийся поблизости, и стараясь не наглотаться солёной морской воды, пытался высмотреть в этой сумасшедшей пляске обезумевших волн свой баркас, или тонкую полоску берега, чтобы понять, куда ему теперь следует плыть. Но, ни баркаса, ни берега не было видно. Кругом были волны и ветер. Неистовый дождь больно хлестал Васькины руки, стараясь выбить из них обломок доски, от которого теперь полностью зависела Васькина жизнь. А волны набрасывались на него откуда-то сверху, и на этот миг пропадало и серое небо, и капли дождя не хлестали по лицу и рукам, и грохот грома и шум волн становились тише. Была только вода. И эта вода дарила плывущему миг тишины и спокойствия, будто маня к себе, говоря ему «брось, отпусти руки и перестань бороться, останься здесь». И в какой-то момент Ваське очень захотелось так и сделать. Отпустить руки, и спрятаться под толщей волн, навсегда избавив себя и от грохота, и от боли, и от страха. Но внезапно, какая-то неистовая сила пробуждалась в нём, и он снова и снова вырывался из манящей его пучины на свет, туда, где в грохоте волн слышался ему крик ищущих его рыбаков.
Обезумев от шума, дождя и качки, он совсем потерял чувство реальности. И серые волны виделись ему, то спинами огромных слонов, которые катали его, как индийского принца, то эти же волны превращались в огромные горы, над которыми Васька парил, как птица, держать за обломок доски. Сколько прошло времени, он не знал. Когда буря утихла, обессиленный мальчуган обнял руками свою досочку, прижался к ней, как прижимался когда-то к материнской шее, и уснул, качаясь на морских волнах, как в колыбели.
Разбудило его странное ощущение, совсем непохожее на морскую качку. Васька открыл глаза, и увидел огромную белую бригантину, стоящую по близости на рейде. А ещё он увидел себя, лежащим на дне большой лодки, видимо посланной с этой самой бригантины. Сильные и молодые моряки дружно наваливались на весла, и лодка шла по воде ровно и быстро.
Вскоре, чьи-то сильные руки подхватили его и понесли на корабль. Обессиленный, Васька не мог пошевелиться, и видел всё через полураскрытые, слипшиеся от морской соли, веки. Матросы положили его на тюк парусины, и мальчик почувствовал, как кто-то стал растирать озябшее Васькино тело. Постепенно чувства и силы начали возвращаться, и первое, что он сделал, это чуть сильнее приоткрыл веки, стараясь пересилить запёкшуюся на них соль.
Рыжебородый капитан в белом кителе смотрел на него большими добрыми и внимательными глазами. А полноватый кок в белом колпаке подносил к Васькиному рту чашку с чем-то тёплым и приятно пахнущим. Сделав несколько глотков, Васька почувствовал как теплая, и приятная волна пробегает по всему телу, возвращая его к жизни.
— Спасибо. – прошептал он потрескавшимися губами, но непослушный ещё язык во рту ворочался плохо, и у Васьки получилось что-то нечленораздельное.
Матросы заулыбались, приветствуя первое сказанное спасённым слово, а рыжебородый капитан присел на корточки рядом с мальчиком, и зачем то потрогал его лоб и потрепал густую Васькину шевелюру.
— Как тебя зовут? – спросил он тихо и медленно.
— Васька. – ответил мальчик. – А вас?
— У меня много имён. – с улыбкой ответил капитан. – Зови меня Утренний Ветер.
— Какое странное имя. – подумал Васька, а рыжебородый капитан, будто прочитав его мысли, добавил: — Так меня называют мои друзья.
Ваське было приятно считать себя другом рыжебородого капитана, и он улыбнулся.
— Ну, вот и прекрасно. – видя что мальчику лучше, ответил капитан. – Ты, я вижу, из той деревни, что на берегу?
Васька кивнул. Больше всего он сейчас хотел именно туда, в свою маленькую прибрежную рыбацкую деревню, где, возможно, его уже считали погибшим. Ваське так хотелось обрадовать свою мамку, обнять за шею, поцеловать в щёку и сказать «я живой, живой, не плачь».
— Вот мы уже и на месте. – капитан Утренний Ветер подал Ваське руку, и к своему удивлению, встав на ноги, мальчик чувствовал себя уверенно. Вновь ярко светило солнце и голубое небо раскинулось над всем миром. А там, справа по борту уже виднелась родная Васькина деревня. Вот они, знакомые домики, тропинка, лодки, берег…
А там, на самом берегу… Васька в начале не поверил своим глазам. Там стояла мамка и смотрела вдаль, на море, и взгляд её был устремлён к самому горизонту.
Едва матросы скинули трап на берег, Васька попрощался с капитаном, и махнув на прощание всей команде, опрометью побежал к мамке.
— Мама, я тут, я тут! – кричал он, на бегу, махая руками. И мама его услышала. Обняв сына, она стала часто, часто осыпать его лицо поцелуями, нежно прижимая сына к себе.
— Мама, меня спас капитан, Утренний Ветер. Он там, на белом корабле. – кричал Васька, отбиваясь от материнских поцелуев. – Он там, смотри. – Васька обернулся, чтобы показать матери и белую бригантину и рыжебородого капитана. Но за его спиной ничего не было. Лишь морские волны, накатываясь на берег, пели свою мелодичную песню.
Так они и стояли рядом, глядя на море. Молодой рыбак Васька, спасённый загадочным капитаном белой бригантины, и его мать, удивительным образом получившая сына, чуть не пропавшего в морской пучине.

Свет в тумане.

Скала поднималась вертикально, вырастая из моря холодным каменным замком, хранящим память былых сражений, и каждую ночь стонущим от глубоких боевых ран. Но и тут, подле мрачной её громады кипела, бурлила незаметная для беглого взгляда, жизнь. Многочисленные каменные выступы скалы были населены, неизвестно откуда взявшимися здесь, растениями. А порою, и птичьи гнёзда появлялись здесь, принося в этот размеренный, привыкший к спокойствию мир, несмолкающий гомон птичьих забот, тревог и радостей.
А на скале стоял маяк. Высокий, с массивным основанием, делающим его похожим на настоящую боевую башню, он отлично дополнял иллюзию старинного замка. А когда над морем поднимался густой, молочно-белый туман, на вершине маяка загорался одинокий, но яркий огонь, своим светом указывающий проплывающим кораблям верную дорогу.
Чуть поодаль, возле пыльной дороги, идущей от дверей маяка прямо в степь, стоял небольшой, глядящий тремя окошками в степь, дом с белёными стенами и черепичной крышей. В доме этом жил со своим отцом Колька, светловолосый парнишка лет десяти, с ярким созвездием веснушек вокруг задиристо вздёрнутого носа. Зимой Колька жил у матери в деревне, а на лето перебирался к отцу. Отца его звали дядя Семён, и был он смотрителем маяка, следил за исправной работой всех его машин и механизмов, и проводил на нём почти всё время. Колька же стремился быть рядом с отцом, и в свои десять лет постиг уже многие премудрости работы маячника. А то, порой просто бежал на берег, и стоя на самом краешке обрыва, смотрел в эту бесконечную лазурную даль, наблюдая, как по сияющей водной глади несутся куда-то белопарусные яхты, большие и малые корабли, а над ними носятся с протяжными криками белокрылые чайки.
Так и жил Колька почти на краю мира, радуясь Солнцу, белым парусникам да солёному ветру, зовущему туда, в море, на встречу с невероятными приключениями.
Но море есть море. Переменчивое, оно могло в считанные минуты поменять погоду, и ясный солнечный день совсем неожиданно перерастал в серый проливной дождь, а то и в настоящую бурю.
Но сейчас было всё по-другому. Серое небо висело и над морем и над всей степью уже целую неделю. Мокрая пыль, висящая в воздухе, на некоторое время превращалась в шумный проливной дождь, и затем снова тянулась холодная унылая бесконечность.
Болезнь подбиралась к Колькиному отцу медленно. Вначале он начал чувствовать, как слабеет, и усталость стала приходить как то быстрее. Через три дня дядя Семён слёг. Неподвижный и бледный лежал он в своей кровати, что-то бормоча пересохшими губами. Или вдруг бросался в жар, и мотая головой из стороны в сторону, выкрикивал непонятные обрывки фраз. Колька остался один. Не зная, чем и как помочь отцу, он то подносил стакан с кипятком к высушенным болезнью отцовским губам, то вытирал белым, вышитым мамкиными руками, полотенцем холодный липкий пот с его бледного, почти ставшего белым, лба. Отец не приходил в себя уже второй день, и Колька понимал, что если вовремя не долить топливо и масло в машины, то маяк может погаснуть. А если погаснет маяк, то с курса собьются корабли, и обязательно разобьются, налетев на прибрежные скалы.
Дождь за окном перестал, и мальчуган, накинув старый свой плащ с капюшоном, отправился на маяк. Туман был густой и влажный. Несколько шагов песчаной дороги, ведущей к самой двери старого маяка, это и всё, что мог увидеть в этой молочной мгле Колька. Остального мира, будто не существовало. И только где-то впереди и высоко над головой то вспыхивала, то гасла, пробивая белую пелену тумана, яркая звёздочка. И Колька знал, там впереди маяк. И никак нельзя было позволить ему погаснуть. Потому, назло темноте, сырости и туману шёл он вперёд сквозь непроглядную тьму.
Сколько времени ушло на то, чтобы добраться до входной двери маяка, пожалуй, определить было трудно. Ночью в тумане время движется как-то по-особому. Не медленнее, не быстрее, а просто иначе. Потому и рассчитать его ход бывает невозможно.
Открыв дверь, Колька сразу поспешил к машинам. Топлива оставалось немного, и мальчик был рад, что успел вовремя. Сделав всё, что нужно, он направился к выходу. Но едва он сделал всего несколько шагов, как в дверях неожиданно появился старик. Незнакомец был в длинном чёрном плаще, доходящем до самых пят. Лицо его было скрыто за длинной седой бородой, и лишь глаза, чёрные, живые, казалось, излучали силу целого океана. От неожиданности Колька попятился назад и даже чуть не споткнулся о какую-то трубу.
— Не бойся меня. – сказал старик сильным и звучным голосом. – Я не причиню тебе вреда. Только попрошу разрешения тут переждать дождь и дождаться утра.
Только сейчас Колька услышал, как вновь начинают молотить по земле частые капли дождя.
— Здравствуйте. Конечно, проходите. – попытался улыбнуться мальчик, но страх перед незнакомцем всё-таки не проходил.
— Почему ты здесь один? Где отец? – спросил старик, усаживаясь на старый диван, стоящий в углу комнаты.
— Он заболел. – тихо ответил Колька. – Лежит дома и не может встать.
— Вот беда. – Произнёс старик, и покачал головой.
— А Вы с ним знакомы? – спросил мальчик, внимательно разглядывая старика, и пытаясь вспомнить хоть что-то знакомое в его образе. – Отец мне о Вас не рассказывал.
— Да, твой отец не знает меня, — заговорил старик, поглаживая свою густую седую бороду, — но я знаю о нём и о его работе. Этот маяк всегда помогал мне находить дорогу к берегу.
— Вы приплыли сюда по морю в такую погоду? – удивился мальчик.
— Да, у меня хорошая лодка, и к тому же это не так далеко. – улыбнулся старик. – Я живу вон на том острове, подойди, взгляни.
Старик подошёл к маленькому круглому окну и подозвал мальчика. Туман рассеялся, и через мокрое от дождя стекло, Колька сразу же увидел маленький остров, всего в пяти – семи кабельтовых от берега. Как странно, что раньше он не замечал его.
— А чем болен твой отец? – спросил старик, заглядывая в глаза мальчику, своим пронзительным взглядом.
— Не знаю, кажется, он сильно простудился, и у него то жар, то озноб. – ответил Колька, и отвёл глаза. – Он лежит и не может встать.
— Да, плохо дело. Может даже умереть скоро.– протянул старик, и снова погладил свою густую бороду. – Но, всё же, его можно вылечить.
— Можно? – воскликнул Колька, и с надеждой заглянул в глаза старику.
— Да, есть одно средство… — уклончиво ответил тот.
— Какое, расскажите! – потребовал мальчик очень настойчиво.
— На моём острове растёт такая трава. – начал рассказ незнакомец. – Листья у неё резные и длинные, а по краям белая полоска. Называется эта трава живоцвет. Вот из этой самой травы нужно заварить чай и от него твой отец снова встанет на ноги.
— Тогда отправимся сейчас! – с решимостью в голосе воскликнул мальчик, глядя на старика.
— К сожалению я слишком долго плыл сюда, и нуждаюсь в отдыхе. – печально ответил тот.
— Тогда я поплыву один на ваш остров и найду эту траву. – ответил Колька и шагнул к двери.
— Лодка там, внизу. – крикнул ему вслед незнакомец, и Колька со всех ног кинулся вниз, по тропинке, ведущей со скалы к морю, туда, где у самой кромки воды, была небольшая песчаная полоска, позволяющая рыбакам причаливать лодки.
Всё оказалось, как и говорил старик. Небольшая вёсельная лодка ждала у самого берега. Ловко запрыгнув в неё, мальчуган схватил тяжёлые вёсла, и быстро поплыл в открытое море.
Туман снова сгущался, и начавшийся было дождь, вновь сменила висящая в воздухе водяная пыль. Лодку мотало по волнам, но Колька отчаянно боролся со стихией, стараясь не сбиться с курса. То слева, то справа ударяла его волна, пальцы, казалось, одеревенели, но, не смотря на это, он продолжал грести в направлении острова, где по рассказу таинственного старика, растёт трава, способная вернуть отцу силы.
В белом мареве растаяла полоска берега, и только яркая звезда маяка продолжала указывать направление. Если бы не этот свет, Колька давно бы сбился с пути. Никогда ещё он не встречал такого густого тумана. Лодка плыла, будто в большой крынке молока, управляемая мальчиком – гребцом по какому-то наитию. Невероятная тишина стояла кругом. Каждый всплеск весла отдавался гулким странным эхом. Но иных звуков здесь, в этой части тумана не возникало. Казалось, весь мир растворился в нём, оставив существовать лишь мальчика в лодке посреди бескрайнего океана.
Но вот с тихим шуршанием лодка уткнулась в песчаный берег острова. С трудом оторвав руки от вёсел, Колька размял пальцы, и потирая затёкшие ноги, перелез через борт лодки.
Привязав её к корявому дереву, стоящему на берегу, мальчуган, как мог, быстро, направился в самую глубь острова. В тумане он увидел очертания большого дома, стоящего на поляне.
— Наверное тут живёт этот старик. – подумал Колька, и тут же на поляне принялся искать ту самую траву, которую описывал незнакомец. Как ни странно, на глаза попадались диковинные цветы и травы, названия которых Колька не знал, и не мог припомнить, видел ли такие в книгах. Но вот среди всего этого разнообразия трав, он, наконец, увидел то, что искал. Живоцвет рос большим и красивым кустом, возвышаясь над остальными нравами. Даже странно, что Колька его не заметил прежде. Хотя в таком тумане это не мудрено.
Срезав большие резные листья перочинным ножом, который всегда таскал в кармане, и спрятав их за пазуху, мальчик поспешил к лодке. Отвязав её от дерева и толкнув в воду, Колька запрыгнул в неё, и изо всех сил стал грести, держа курс на яркую, мерцающую звёздочку маяка. По мере приближения к берегу туман редел. Сырая пыль, висевшая в воздухе, стала пропадать, и к тому времени, как лодка пристала к берегу, совсем исчезла. На небе одна за другой появлялись звёзды, прогоняя серую мглу туч, царившую над миром больше недели.
Старик ждал в той же комнате, сидя на том же диване.
— Вот, нашёл! – выпалил, вбежав в комнату, счастливый Колька, доставая из-за пазухи недавно сорванный пучок травы.
Старик с улыбкой поглядел на него, подошёл. Погладил по голове, и сказал: — Ну вот, теперь мне пора. Всего тебе доброго, Колька. Беги лечить отца.
И с этими словами незнакомец вышел, оставив мальчика одного.
Сунув сорванную траву снова за пазуху, паренёк выбежал вслед за стариком, но его уже нигде не было. Пулей помчался он к своему дому, прижимая к груди спасительное растение.
А дома, не медля ни минуты, разжёг печь, вскипятил воду, и, как учил старик, заварил чай из принесённых листьев. Сложнее всего было сделать так, чтобы отец, лежащий без сознания, выпил его. Едва чай остыл, Колька начал выливать его маленькими ложечками на растрескавшиеся губы отца. Через минуту губы зашевелились, и ослабевший отец сделал первый глоток. Чуть приподняв его голову, мальчуган поднёс к губам отца всю кружку, и со счастливой улыбкой смотрел, как глоток за глотком отец выпивает всё снадобье.
Когда кружка была пуста, Колька рухнул на кровать, рядом с отцом, и не помня себя от усталости, забылся в глубоком сне.
На другой день мальчик проснулся оттого, что солнечные лучи, попадавшие из окна в комнату, светили ему прямо в лицо. Колька открыл глаза, и увидел сидевшего рядом отца.
— Как ты себя чувствуешь? – спросил Семён, едва заметил, что его сын поснулся.
— Я отлично, а вот ты как? – улыбнулся Колька.
— И я хорошо. – ответил отец, спрыгивая с кровати. – Хотя думал, что уже не встану.
— Это всё тот старик, с острова. – ответил мальчик. – Он подсказал, как вылечить тебя.
— Какой старик? – не понял отец.
— Ну, с острова, что неподалёку от маяка. – попытался объяснить Колька.
— Сынок, возле маяка нет никаких островов. – недоверчиво поглядел на сына дядя Семён. — Только скалы и рифы.
— Как нет? – переспросил мальчик. – Да я же сам собирал на этом острове траву для тебя. Ну, пойдём, я покажу тебе его.
И они пошли. Отец шёл медленно, на слабых ещё ногах, но походка его была уже уверенной. А рядом шёл Колька, и рассказывал о ночном визите загадочного старика.
— Ну, вот он, там! – воскликнул он, когда вместе с отцом они подошли к самому берегу. Но, ни там, куда указывал рукой Колька, нигде в округе, насколько хватало глаз, не было никакого острова.
— Но разве такое может быть? – тихо прошептал Колька, глядя на ровную гладь моря.
— Значит может. – ответил отец.
А море весело играло солнечными зайчиками, купающимися в волнах, и как всегда молчало, скрывая бесчисленное множество своих тайн и загадок.

Идущий за звездой.

Ночью море не такое как днём. И штиль и буря ночною порой выглядят иначе. По-другому оно и дышит, и двигается. Будто кто-то невидимый заменяет каждый вечер одно море на другое. И когда в небе над дремлющей водной гладью загораются звёзды, кажется, что и вода становится небом, и тысячи ярких звёздочек горят в ней, словно рассыпанные по чёрному бархату драгоценные украшения.
А быть может, в эту ночную пору, отворяется под водной гладью таинственная дверь в другой, незнакомый и неизведанный мир, который в чём-то похож на наш, но в то же время он так же неповторим, как и другие многочисленные миры, из которых состоит Вселенная.
Давным-давно, когда ещё не все земли были открыты, а люди почитали Солнце как бога, жили в маленькой деревне на берегу моря парень и девушка. Парня звали Ладимир, а девушку Мирослава. Были они прекрасны и молоды. Часто их видели вместе гуляющими по берегу моря, или сидящими на высокой скале, на самом её краю, и глядящими оттуда и на водную гладь, и на небо, и на парящих в вышине чаек.
— Как ты думаешь, — спрашивала Мирослава, — что такое небо?
— Мне кажется, — отвечал Ладимир, — небо это купол огромного шатра, которым накрыт этот мир от бури и холода.
— А море? – не унималась девушка, — Зачем существует море?
— Я думаю, что море существует для того, чтобы и Солнце и Луна и все звёзды могли смотреться в него, как в зеркало, любуясь своей красотой. – отвечал парень. Мирославе нравились ответы Ладимира, и она спрашивала и спрашивала. И так они сидели вдвоём и смотрели на ночное небо, ведя неспешный разговор о мире, что был вокруг них.
Внезапно одна из звёзд сорвалась со своего места, и пролетев по небосводу упала в море где-то за горизонтом. За нею упала ещё одна звезда, потом ещё и ещё.
— А из чего сделаны звёзды? – спросила Мирослава, глядя на то, как новая звезда, пролетев по небу, скрылась за горизонтом.
— Может быть, это крошечные живые существа. – чуть подумав, ответил юноша. – Они живут на небосводе, а иногда падают с него в море.
— Как интересно! – удивилась Мирослава. – Вот бы найти такую упавшую звезду.
— Хочешь, я достану её для тебя? – спросил Ладимир, глядя в глаза девушке.
— Достанешь для меня звезду? – удивилась Мирослава, и лицо её покрылось румянцем. – Если ты это сделаешь, — сказала она, опустив глаза, я буду с тобой навсегда. Хочешь?
— Я отправляюсь в путь завтра на рассвете. – ответил ей Ладимир, и в его глазах девушка прочла всё, что хотел он ей сказать, но видимо не мог выразить этого словами.
На другой день, рано утром Ладимир уже снаряжал лодку, чтобы плыть далеко в море, туда, куда упала самая яркая звезда. Бросив на дно узелок с едой, он оттолкнул судно от берега, и расправил парус. А позади, возле самой воды, стояла Мирослава, и смотрела, как уплывает вдаль большой белый прямоугольник, раздуваемый ветром, и от того, похожий на большое облако, парящее над самым морем. Рядом с тем самым облаком сидел её Ладимир, и улыбаясь махал ей рукой на прощанье.
Лодка неслась, легко разрезая носом волны, и слегка покачиваясь, будто играя, разогретая нежными лучами утреннего Солнца. Вдали скрылась узкая полоска берега, а Ладимир продолжал править в море, на поиски упавшей звезды.
Целый день плыл он, не зная устали, любуясь красотой безграничной водной глади и ясного неба. Но ближе к вечеру возле лодки появились незваные гости. Два больших чёрных акульих плавника маячили над водой как напоминание о том, что приветливая красота лазурных вод, порою может быть и обманчива, и таит в себе множество опасностей.
Видимо, почувствовав в лодке присутствие человека, акулы так и плыли рядом с нею, заходя то с левого, то с правого борта, будто в поисках любой возможности напасть на юношу. Так прошёл вечер. А ночью над морем и над лодкой раскинулся шатер, покрытый яркими звёздами, будто расшитый драгоценными камнями бархат лёг пологом, прикрывая собой весь мир.
И снова, как и прошлой ночью, оторвалась от небосвода звезда, и прочертив тонкую светлую дорожку, упала в море. Именно туда, куда она упала, и направил свою лодку Ладимир. И лодка послушно неслась в выбранном направлении, разрезая волны, и стараясь обогнать два зловещих чёрных плавника, кружащие поблизости.
Вот и место, куда упала звезда. Юноша не спускал с него глаз, пока лодка несла его по морской глади. Но что делать с акулами? Ведь они того и ждут, чтобы юноша покинул безопасное судно, и оказался с ними рядом в морской пучине. Они будто знали, что сидящий в лодке человек, обязательно должен будет нырнуть в море, и предстать беззащитным перед их мощными челюстями. И Ладимир решился принять бой. Вытащив свой длинный охотничий нож, он прыгнул в воду, навстречу опасности.
Акулы лишь этого и ждали. Медленно и важно подплыли они к барахтающемуся в воде человеку, уверенные, что спешить им некуда. Сделав несколько кругов вокруг Ладимира, они так же чинно, отдалились на некоторое расстояние. Но вот одна из акул решилась напасть первой. Обнажив острые зубы, она ринулась на юношу. Но, в тот же миг, готовый к нападению человек, нанёс чудовищу сильный удар ножом, оставив глубокую рану на акульем брюхе. В этот момент вторая акула бросилась на него с широко распахнутой пастью, и юноша едва успел отдёрнуть назад руку с ножом, чуть было не ставшую охотничьим трофеем хищницы. Воздуха в лёгких не хватало, и приходилось то и дело всплывать на поверхность, чтобы сделать новый вдох. И кажется, морские разбойницы это поняли. Не рискуя больше нападать открыто, они стали оттеснять Ладимира от поверхности воды, не позволяя ему дышать. Но видимо в этом и был главный просчёт чудовищ. Необходимость в воздухе лишь придала ярости юноше, и утратив чувство опасности, он с ножом в руке кинулся на одну из хищниц. Не ожидавшая нападения, она не смогла увернуться, и острый охотничий нож легко вонзился в серое, изогнувшееся от боли тело. Не мешкая, Ладимир быстрым движением нанёс ещё один удар, опасной разбойнице, и та, пытаясь справиться с глубокими ранами, отплыла в сторону, но зато вторая, полная сил, ловко извернувшись, оказалась возле самой ноги Ладимира. В последний момент юноша успел отдёрнуть её от акульей пасти, но острые зубы зловещей хозяйки моря всё же, оставили на ней глубокий след. Солёная вода, попав в рану, больно обожгла ногу, но это лишь придало ярости охотнику. Однако от крови, попавшей в воду, злость и голод морских обитательниц тоже обострились до предела. Словно две серые молнии бросались они на человека, едва успевавшего встречать их атаки длинным охотничьим ножом, оставлявшим на телах хищниц глубокие раны. И вот уже окончательно обессилев, одна из нападавших отступила, и израненная отправилась умирать куда-то на глубину. Но вторая акула ещё могла сражаться, и человек решился на отчаянный шаг. Чувствуя, что вскоре силы покинут и его, Ладимир кинулся на чудовище, обвил руками и ногами его серую спину, будто сросся с ним в единое целое, и удар за ударом стал наносить хищнице глубокие раны, не обращая внимания на все её безуспешные попытки сбросить или укусить седока. Через некоторое время и со второй акулой было покончено. Человек вернулся в свою лодку, и обессиленный, рухнул на её дно, покрытое мягкими овечьими шкурами. Раны его горели от морской воды, будто в каждую из них были насыпаны раскалённые угли. Но юноша старался не думать об этом. Теперь, когда акулы были побеждены, предстояло ещё найти и достать упавшую звезду.
Закрыв глаза, он лежал на мягких овечьих шкурах до самого рассвета. Раны на его теле запеклись, высушенные морской солью, но утреннее солнце, постепенно набирающее силу, прижигало их всё сильнее и сильнее.
Разбуженный ото сна беспощадным светилом, Ладимир открыл глаза, попытался подняться, упираясь руками в борт лодки, умылся чистой морской водой, и позавтракал, собранными в узелке, припасами. Завтрак быстро вернул силы, и казалось, заметно уменьшил боль ран.
Теперь предстояло найти звезду. Но как он будет искать её на самом дне моря?
Набрав полную грудь воздуха, юноша нырнул в голубую пучину, и изо всех сил работая руками и ногами, стал погружаться на самое дно. Но всё же, на этот раз море оказалось сильнее. Словно лёгкую щепку, вытолкнуло оно Ладимира на поверхность. Обессиленный, вновь вернулся он на борт лодки, чтобы перевести дух, но внезапно, лёгкое и простое решение пришло ему в голову. Отвязав от верёвки большой и тяжёлый якорь, Ладимир взял его в руки и вместе с ним прыгнул в воду. Тяжёлый якорь быстро потянул вниз, и вот, наконец, ноги юноши коснулись холодного морского дна. Оглядевшись вокруг, Ладимир сделал первый шаг, подняв со дна облако мути. Затем ещё шаг, ещё. Но ничего похожего на звезду он не заметил. Оттолкнувшись ногами, он медленно поплыл наверх, неся с собой и тяжёлый якорь.
Немного отдохнув возле борта лодки, юноша снова погрузился на морское дно, и осторожно ступая, стал продвигаться вперёд. На этот раз он снова не заметил ничего похожего на звезду. И снова после короткой передышки на поверхности, Ладимир отправился на поиски звезды. Шаг за шагом он изучал морское дно, но лишь водоросли, да стайки цветных рыбок, снующих меж ними, были перед его глазами. Раз за разом нырять становилось всё труднее. С каждым погружением усиливался шум в ушах, кровь стучала в виски, готовая вырваться наружу. Но юноша не сдавался. И вот, вновь заставив себя погрузиться на самое дно с якорем в руках, он заметил какое-то странное свечение всего в нескольких шагах от себя. На грязно-жёлтом песке лежала небольшая, полуоткрытая раковина, а в ней, чуть присыпанная серым налётом, лежала и поблескивала, словно маленькая звёздочка, в пробивающихся сюда слабых лучах Солнца, настоящая жемчужина. Зажав в кулаке свою находку, Ладимир поднялся на поверхность, и перелез в лодку. Только здесь смог он более внимательно рассмотреть маленькую белую звёздочку. Круглая, похожая на обычный морской камешек, она сияла каким-то внутренним, живым светом, в котором чувствовалась и сила моря, и чистота безбрежных просторов неба.
Положив жемчужину в ладанку, висящую на шее, Ладимир расправил парус, и лёгкая и послушная лодка, полетела по волнам в сторону дома. Туда, где в родной деревне ждала его возвращения Мирослава, девушка, краше которой для юноши не было во всём мире.
Белоснежные чайки, кружили над мачтой и пели свои песни. Солнце палило всё сильнее, припекая раны Ладимира. Но боль их уже не была такой сильной. Ожидание встречи с любимой было самым лучшим лекарством для ран во все времена.
И вот уже тонкая полоска суши стала приобретать более чёткие очертания. Вскоре и родная деревня стала заметна на жёлтом прибрежном песке. А Мирослава стояла по-прежнему на том самом месте, где стояла она тогда, когда провожала своего возлюбленного в далёкое и опасное путешествие.
Причалив лодку, Ладимир достал из ладанки жемчужину и протянул любимой. Но не на звёздный блеск камня глядели её глаза в этот миг. Светом любви пылали сердца Мирославы и Ладимира, и свет этот был во много раз сильнее и краше всех драгоценных камней и всех звёзд на небе.
И жили они вместе долго и счастливо. А маленькая звёздочка бережно хранилась в их доме, как доказательство того, что истинная любовь существует. И внуки, и правнуки, и все последующие потомки Мирославы и Ладимира передавали её как талисман неподдельного семейного счастья и сильной любви на всю жизнь.

Тишкины Ворота.

Причудливы порою бывают очертания берега моря. То прибрежные скалы напомнят нам контуры старинного замка, то каменными исполинами выстоятся громады камней, неизвестно откуда взявшиеся, и неизвестно кем поставленные друг на друга. А иногда вдруг протянутся ровнёхонькие каменные дороги от берега в самую морскую пучину, да ещё и украшенные вбитыми по краям каменными столбами. Разные чудеса можно повстречать на морском берегу. Иные объясняют это игрой природы, а иные рассказывают о древнем и мудром народе, что жил когда-то в этих местах, но потом вдруг пропал куда-то в одночасье, и вот остались с тех давних времён такие вот грандиозные памятники и сооружения.
Было такое сооружение и возле той деревни, в которой жил Сенька. Сам Сенька был озорным пацаном лет двенадцати, с белокурыми волосами, загорелым лицом и белоснежной улыбкой, какая бывает у всякого, кто живёт возле самого моря и впитывает в себя и его силу, и радостное сиянье южного солнца в придачу.
С самого раннего детства полюбил Сенька разные истории и про таинственный морской народ, который будто бы жил тут когда-то в древности, и про большую каменную арку, что стояла в самом море, метрах в пятистах от берега, неподалёку от его родной деревни, и которую в народе называли Тишкины Ворота. Много удивительного, таинственного и даже страшного рассказывали старики про те ворота. Кто говорит, что слышал, как доносятся из них странные и непонятные звуки, кто клянётся, что видел, как страшные чудовища показывали оттуда свои жуткие головы, а кто рассказывал и о том, что если взглянуть сквозь Тишкины Ворота на море, то будет оно выглядеть совершенно иным, нежели то, что плещется вокруг. Названье же своё, массивная каменная арка, получила по имени местного рыбака, Тишки, который, как гласит древняя легенда, когда-то, давным-давно вошёл в эти ворота и пропал. И не было его почти месяц. А через месяц, возвратившись из своего удивительного путешествия, Тишка рассказывал множество удивительных историй. Но только никто ему не верил, а место это деревенские рыбаки стали считать нехорошим, и предпочитали обходить его стороной.
Но Сенька, давно причислявший себя к числу смелых и отважных, слушая рассказы про чудесные ворота, давно уже лелеял мечту побывать там и всё увидеть и разузнать самостоятельно. И вот в самую жаркую летнюю пору, когда солнце на безоблачном небе обещало хорошую погоду на всю неделю, а морская вода, подсвеченная лучами дневного светила, переливалась лазурно-бирюзовыми оттенками, юный искатель приключений решился отправиться к таинственным воротам. Собрав немного провизии, взяв спички, нож и удочку, будто бы собираясь порыбачить, мальчуган выбежал из дома, и направился к лодкам.
Шлёпая босыми ногами по пыльной деревенской улице, он торопился как можно быстрее добраться до их с отцом шустрой и надёжной лодки, на которой не раз приходилось ему и на вёслах и под парусом ходить в море. Возле деревенского магазина повстречался Сеньке дед Пахом, идущий по каким-то своим делам на другой конец деревни.
— Здорово, дедушка Пахом! – поприветствовал его Сенька ещё издали и при этом постарался выглядеть как можно более просто, чтобы дед не дай бог чего-нибудь не заподозрил.
— Здорово, здорово! – отозвался дед. – Куда это ты собрался?
— Рыбачить иду. – весело ответил Сенька, и чтобы старик окончательно поверил в правдивость сенькиных слов, показал ему удочку и узелок с припасами.
— Рыбачить? – переспросил он, и как то странно посмотрел на мальчугана. Хотя, быть может, от волнения Сеньке просто померещилась искра недоверия в добрых и внимательных глазах деда.
— Да! – кивнул паренёк. – А что в такую погоду дома сидеть?
— Эх, и то верно! – согласился дед и засеменил по своим делам.
На песчаном берегу, где стояла лодка, никого не было. Небрежным движением Сенька закинул на дно снасти, забросил ржавый ощетинившийся якорь, отпихнул свой маленький корабль от берега, и шлёпая по воде, заскочил сам. Взметнулся белый парус, вода за кормой закипела, разбегаясь в стороны небольшими волнами, похожими на два длинных уса. Путешествие началось.
Солнце палило нещадно, но мальчуган прятался в тень выбеленного его лучами паруса, и потому среди этого царства жары и влаги, чувствовал себя прекрасно.
Впереди, над самой поверхностью воды, угрожающим выступом, нависала толстопузая скала, будто готовая в любой момент оторваться от берега, да и рухнуть в морскую пучину. Вот за этой самой скалой, чуть вдаль от берега, и находились эти самые Тишкины Ворота.
Ловко управляясь с рулём и парусом, мальчуган повернул лодку, и она, чуть скрипнув, стала плавно поворачивать за мрачное брюхо грозно нависшей скалы.
Внезапно налетевший ветерок одарил Сеньку волной приятной прохлады, и вновь умчался путешествовать по бескрайним морским просторам. Каменная арка ворот выползала неспешно и величественно, что произвело на Сеньку довольно сильное впечатление. Всё вокруг было так же спокойно и жизнерадостно, как и по другую сторону каменного брюха, и юный мореплаватель уже было решил, что все те жуткие истории о Тишкиных Воротах явная выдумка, не стоящая внимания. Но в следующую секунду новый порыв свежего ветра дунул ему в лицо, и Сенька готов был поклясться, что порыв этот шёл как раз из самого нутра каменной дуги. — Ну, что ж, вещь довольно странная, но совсем не зловещая. – решил парнишка, и направил лодку прямо в открытую пасть каменной арки. Лодка послушно повернула, но в этот момент новый, более мощный поток прохладного воздуха дунул в лицо Сеньке, и теперь уже не было никаких сомнений в том, что дул он именно из самого свода Тишкиных Ворот. Чем ближе подходила лодка к арке, тем сильнее и прохладнее становился ветер, тем чаще его потоки вырывались из-под каменной дуги. И вот уже они стали настолько сильны, что сбивали раздувающийся от ветра парус уверенными встречными ударами. Тут уж Сенька, встревоженный не на шутку таким поворотом событий, поспешил убрать его, чтобы, сбавить скорость, и внимательней осмотреться. Управившись с парусом, он вновь взглянул в направлении арки, и то, что предстало его взору, было так удивительно, что мальчуган поначалу отказался верить собственным глазам.
Море, видимое через арку, было иным, не таким, как то море, что плескалось вокруг. Мало того, что внутри арки был вечер, и на фоне заката уже начинали появляться первые звёзды, да и сам цвет воды был более синим, холодным, отличавшимся от тёплой лазури окружающего арку моря.
Но самое ужасное было то, что сенькину лодку неумолимо тянуло в этот незнакомый, запредельный таинственный мир, который, быть может, совсем не ждал его появления. Заметив неладное, юный мореплаватель схватил вёсла, и что есть сил, принялся грести прочь от злополучных ворот. Но какая-то неизвестная сила затягивала, ставшее беспомощным, судно вопреки желанию, сидящего в нём, маленького гребца.
То, что произошло дальше, было самым настоящим чудом для паренька. На огромной скорости его лодка влетела в самую середину ворот, и тотчас, пролетев их, вышла с другой стороны, оказавшись в том самом, чужом для Сеньки мире. Летний полуденный зной мгновенно сменила вечерняя прохлада, да и ветер здесь был более резким и злым, чем с сенькиной стороны.
Сенька огляделся. К его удивлению место было тем же самым. Он узнавал и очертания скал и камни на прибрежных склонах. Только вот деревья, почему-то, росли не там, где росли они по ту строну ворот. Но самое удивительное было впереди. Едва Сенька повернул голову, чтобы поглядеть на море, как из-за пузатой скалы, за которой должна была находиться его, сенькина деревня, показался огромный белоснежный корабль. Но не такой, какой Сенька привык видеть. Это был не современный корабль, с трубами и двигателем. Мимо его маленькой лодки проплывал самый настоящий старинный двухмачтовый бриг. Сенька отлично видел, как бегают по палубе матросы в белых рубашках, слышал, как трепещут от ветра паруса и скрипят натянутые канаты. Как заворожённый глядел он на то, как огромный парусник выполняет разворот, как суетятся маленькие человечки на палубе. Судно развернулось и бросило якорь. Сенька видел, как матросы, снова забегав по палубе, стали спускать шлюпку на воду. Затем шесть матросов налегли на вёсла, и шлюпка направилась прямо к каменной арке.
— Заметили! – испугался мальчуган, и взяв в руки вёсла, попытался развернуть лодку и отплыть ближе к берегу. Но, куда там. Лодка по какой-то причине, двигалась крайне медленно, не смотря на все усилия двенадцатилетнего паренька. В то же время шлюпка с матросами приближалась стремительно быстро. Сенька уже слышал, как один из них, что-то кричал ему, но вот слова пока разобрать было трудно.
От напряжения лицо мальчугана покрылось потом. Не смотря на вечернюю прохладу и резкий ветер, стало жарко. Тяжёлые вёсла отчаянно хлопали по воде, но лодка практически стояла на месте. Поток жаркого воздуха ещё больше усилил волнение паренька. От волнения Сенька даже не сразу заметил начавшееся движение воздуха. И только когда в проёме Тишкиных Ворот вновь показался его, сенькин родной мир, радости паренька не было предела. И вновь, как и прежде, лодка сорвалась с места и рванула в самый центр каменной арки. Последнее, что запомнилось Сеньке в том холодном вечернем мире – это удивлённые и даже испуганные лица матросов.
Изо всех сил работал вёслами мальчуган, чтобы как можно дальше оказаться от загадочных ворот. И только отплыв на безопасное расстояние, он позволил себе сложить вёсла и уже не спеша, расправил белый парус. Солнце родного мира стояло в самом зените, но его жар уже не казался Сеньке таким назойливым. Напротив, мальчуган был так счастлив, что вновь видел приближающийся родной берег и свою деревню. Вот только жаль, что его рассказу там никто не поверит. Разве что некоторые старики, что в былую свою молодость так же как он, однажды отважились познать тайну Тишкиных Ворот.

От Солнца к Солнцу.

Вначале появилось море. И только потом, в его глубинах зародилась жизнь. И потому море намного старше нас всех. Нас, живущих на Земле, и обязанных жизнью своею этой синей колыбели. И море помнит, какими мы были. Хранит память о том, как выглядела наша планета прежде, и какие причудливые существа жили на ней до нас. Помнит вода и события, что происходили с нею в разное время, и каждый корабль, что проходил в прошлом по морским просторам, и города, что в былые эпохи вырастали на берегах его, моря, и потом, стёртые неумолимым временем в песок, исчезали почти бесследно. Возможно и память о каждом человеке, что жил на земле, хранит эта таинственная стихия. А если есть память, то не теряется и связь между мирами. И возможно, по этой самой причине, возникают иногда над водной гладью образы загадочных городов, которые никто из ныне живущих уже не помнит, и даже не знает о том времени, в котором такие города могли бы существовать.
Никто не знает, почему море дарит людям эти таинственные образы. Быть может, хочет, чтобы и мы увидели и восхитились красотами и величием былых городов, а возможно, хочет сказать нам что-то, на своём, непонятном живущим ныне людям, языке.
В маленьком рыбацком посёлке, что стоял у самого синего моря, такой город в небе видели часто. Словно огромный корабль выплывал он откуда-то из небытия, и висел в воздухе, над ровной морской гладью довольно долго. Но потом таял так же тихо и исчезал бесследно, чтобы через несколько дней или месяцев вновь появиться в голубом, как морская гладь небе, и будоражить фантазию отдельных рыбаков, да ещё местной детворы.
Многие считали появление этого чуда дурной приметой и не выходили в море, но иные же, особенно дети, с замиранием сердца глядели в голубую бездну неба, туда, где невероятным образом появлялись призрачные башни, дворцы, городские улицы и даже деревья, покрытые густой зеленью. А по тем самым улицам, и вдоль крепостной стены спешили по своим делам местные жители, одетые в забавные одежды, не знакомые даже солидным учёным, что несколько раз приезжали посмотреть на удивительный феномен. Но, поглядев, так и уезжали в задумчивости, не в силах хоть как-то объяснить происходящее.
Ирка всегда ждала появление города в небе с нетерпением, стараясь поймать тот самый момент, когда начнут вырисовываться в небе таинственные белые башенки с цветными флюгерами, крыши дворцов за белой крепостной стеною, и маленькие фигурки местных жителей то входящих, то входящих в распахнутые городские ворота. Но город будто дразнил Ирку тем, что появлялся как раз в тот момент, когда она не глядела пристально в небо, сидя по своему обыкновению, на огромном синем камне возле самого моря, а была занята обычными повседневными делами. То перебирала рыбу – дневной улов отца, то штопала, пропахшие морем тяжёлые рыбацкие сети, то помогала матери готовить обед или убираться по дому. И лишь случайно подняв глаза к небу, замечала она, что парящий над морем город снова вернулся.
Ах, как хотелось ей хоть на миг заглянуть за его резные белые стены хоть одним глазком! Но город — мираж был высоко, а потому и самая мысль о том, что можно рассмотреть его ближе, увидеть скрытую за высокими стенами жизнь его обитателей, была, такою же призрачной, как и сам город.
Часто, когда появлялся мираж, бежала Ирка на высокую скалу, что поднималась над морем, будто древняя сторожевая башня, и старалась рассмотреть оттуда чуть больше подробностей из жизни города, чем другие, те, что смотрят на него снизу. Хотя, многие уже в посёлке перестали обращать внимание на эти необычные миражи, не дающие ни какой практической пользы, и на страстное Иркино рвение увидеть город поближе, отвечали снисходительной улыбкой. Мол, маленькая ещё, подрастёт и бросит эти глупости.
Но Ирка не унималась. Она пробовала читать учёные книги и журналы, все, которые только смогла найти в небольшой поселковой библиотеке, но про город в небе так ничего вразумительного и не нашла. А один журнал даже утверждал, что таких городов просто не существует. Как это не удивляло Ирку, но всё же, пришлось смириться с тем, что не только ей, но и учёным об этих удивительных миражах ничего не известно. И Ирка решила начать изучение таинственного города самостоятельно.
— Дядь Коль, дай бинокль! – Выпалила она на одном дыхании, почти вбежав в дом бригадира рыбаков, бородатого, пропахшего табаком Николая Прохоровича, которого чаще в посёлке звали просто Бригадиром. Бригадир был высоким бородатым мужчиной, лет пятидесяти. Многие в селе слегка побаивались Бригадира. Даже взрослые мужики. Под его командованием всегда был порядок, и потому слаженная работа бригады обеспечивала хороший улов, а значит и жизнь в посёлке становилась лучше.
— Опять пойдёшь на этот призрак любоваться? – Строго спросил дядя Коля.
— Ага. – Кивнула Ирка.
– Воздух один! – Проворчал он. — И что там нашла такого? Лучше бы уроки делала.
— Так ведь лето, дядя Коля. – Засмеялась Ирка.
Выбежав с биноклем из дома, она направилась на самую вершину большой скалы, что сторожевой башней нависла над морем. Стоя на покатом сером камне, что лежал с незапамятных времён у самого обрыва, неотрывно глядела она в небо, где под высокими белыми стенами загадочного города гуляли люди, точно такие же, как и тут, в иркином мире, только одежда была какая-то другая. И не восточные халаты, и не греческие хламиды, их бы она сразу узнала. Но что-то напоминающее и то, и другое сразу. Одежды в основном, были белые или голубые. Хотя женщины могли носить и желтые и розовые. Ирка это отчётливо видела в бинокль. У стен города сидели торговцы, разложившие свой товар прямо на земле, постелив вниз всего лишь цветные покрывала. Чем именно торговали на этом базаре, Ирке было не видно. Всё, что она могла наблюдать, так это то, как горожане приходили на базар за покупками, и уходили домой, унося с собой мешки, сумки, ящики, погрузив их на телегу, запряженную ослами или лошадьми, а то и просто держа их в руках, или на голове.
— Ты куда смотришь? – услышала она внезапно чей-то незнакомый голос почти над ухом.
Обернувшись, Ирка увидела мальчишку, примерно одного с нею возраста. Голубые глаза его смотрели весело и прямо. Он улыбался так искренне и открыто, что девочка ответила ему такой же улыбкой.
— Смотрю на тот город! – ответила она, протягивая бинокль. – Хочешь взглянуть?
Парень протянул руку, и взял поданный Иркой предмет с какой-то странной осторожностью, поднёс к глазам и стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону города, повисшего над морем, будто огромный корабль. Паренёк был так сосредоточен, что Ирка боялась нарушить это торжественное созерцание хоть словом. Рот незнакомца был чуть приоткрыт, голова застыла слегка поднятой в направлении этого небесного зрелища. Обеими руками он вцепился в бинокль, который, кажется, стал продолжением его глаз, а быть может и всех органов чувств.
— Нравится? – Наконец смогла спросить девочка, нарушив молчание.
— Как всё близко! – Восхищённо прошептал незнакомец, не отрываясь от бинокля.
— Ты хотел бы там оказаться? – Вдруг спросила Ирка, внезапно сформулировав мысль, давно вертевшуюся у неё в голове.
— Я и так там. – Паренёк снова улыбнулся, и посмотрел на Ирку своими голубыми глазами, будто хотел посмотреть, какую реакцию вызовут его слова. Она же смотрела на него, не понимая, с лёгкой улыбкой, пытаясь вникнуть в смысл сказанного.
— Я сейчас нахожусь в том городе. – Повторил мальчик, осторожно выделяя каждое слово.
— То есть как? – Решив, что её разыгрывают, спросила Ирка, уже начавшая раздумывать засмеяться ей или обидеться на такую нелепую шутку. Но паренёк был серьёзен, не смотря на свою широкую улыбку.
— Я сейчас нахожусь внутри того города. – Почти рассмеялся он, глядя, как Ирка пытается изо всех сил поверить ему. Только сейчас она заметила, что и загар у паренька не местный, и одежда какая-то не такая, какую Ирка привыкла видеть, да и говорит он тоже очень и очень странно, не открывая рта. Кажется, его речь сама возникала в иркиной голове. И только осознав это она начала верить, что её неожиданный собеседник мог и вправду оказаться из того города, что виднелся сейчас в небе, над самым морем.
— И как ты оттуда спустился? – Робко спросила она, вслушиваясь в то, как странно звучит эта фраза.
— По дороге. – Мальчуган указал рукой на море. Ирка взглянула в направлении вытянутой руки, но ничего не увидела.
— По какой дороге? – Не поняла она.
— Я знаю способ путешествовать из нашего мира в ваш. Это не сложно. – Уже по-деловому ответил мальчик, возвращая Ирке бинокль. – Каждое утро и каждый вечер, на рассвете и на закате, там, в море, возникает алая дорога, соединяющая наши миры. В тот момент, когда солнце сливается с морем, утром и вечером.
— Но тогда от солнца до берега тянется лишь след красных бликов. – Недоверчиво возразила Ирка. – Это всего лишь свет.
— Именно. – Улыбнулся парень. – Это свет. Но когда ты спишь, этот свет становится для тебя настоящей дорогой между мирами. Погляди, — парень обвёл рукой круг, указывая на край скалы, выходящей далеко в море, — там Солнце встаёт, а там, — он указал на другой край скалы, — оно садится. И каждый раз от него через море к этой скале тянется дорога из света.
— И во сне ты можешь по ней путешествовать? – Догадалась Ирка.
— Да. Можно. Но сейчас уже Солнце садится, и скоро я уйду обратно. – С небольшой долей грусти произнёс он.
— Так значит, на самом деле, сейчас ты спишь там, в том городе? – Ирка поглядела в небо, будто могла там, за белыми башенками крепостной стены увидеть спящего мальчика.
— И да, и нет. – Ответил он. – Я и сплю там, и нахожусь тут, с тобой.
— А разве такое возможно? – удивилась Ирка.
— Конечно. – Без тени сомнения ответил паренёк. – Если путешествуешь не весь, а только часть тебя.
— Как это «не весь»?! – Почти воскликнула девочка. – Ведь ты не сон. Ты и бинокль держал и плотный весь, совсем как я. Ты меня разыгрываешь. – Решив, что парень просто решил посмеяться над ней, она уже приготовилась заплакать от обиды или даже сказать какую-нибудь гадость в ответ. И даже чтобы подтвердить свои слова она попыталась схватить паренька за руку. Но в этот миг ладонь девочки прошла сквозь тело паренька, будто его и не было. В ужасе Ирка отпрыгнула назад, и поглядела на свою ладошку. Она была совсем такая же, как и прежде. И в то же время, эта самая ладошка беспрепятственно прошла сквозь тело человека, стоящего сейчас напротив и всем своим видом показывающего, что ничего ужасного не случилось.
— Так ты призрак! – Удивилась девочка, разглядывая своего собеседника более пристально.
— Почти. – Ответил тот, протягивая ей руку. Ирка снова попыталась дотронуться до смуглой от загара руки мальчика, и вновь её пальцы прошли сквозь эту руку, будто её и не было вовсе.
— Но ведь ты брал у меня бинокль! – не выдержала она.
— Брал. – Ответил парень и поднял с земли несколько камешков. – Просто я сосредоточил своё внимание на этом и у меня получилось.
— А я могу так? – Вдруг спросила Ирка. – А я могу отправиться по солнечной дороге в ваш город?
— Сможешь, если в твоём сердце тоже горит Солнце. – Загадочно ответил паренёк.
— Солнце в сердце? – Переспросила Ирка. – Как это?
— Если человек чувствует себя единым со всей природой, со всем миром, если он любит его, то в сердце его загорается солнце. Так говорил мне мой учитель. И тогда, ты можешь путешествовать по солнечной дороге, между мирами и сквозь время, если протянешь лучик от солнца любви в твоём сердце к тому, большому солнцу на горизонте. Ты можешь путешествовать во сне от солнца к солнцу.
— Как интересно! – Ирка взглянула на солнце в небе и попробовала почувствовать такое же солнце у себя в груди, там, где бьётся маленький комочек жизни, двигая кровь по всему её телу. – А можно я попробую?
— А что! – В глазах паренька блеснул задорный огонёк. – Попробуй! Завтра я буду ждать тебя на этой скале. А сейчас мне пора. Смотри, солнце начинает садиться. Нужно успеть, пока оно не скрылось за горизонтом.
— Я приду! – Ирка почти закричала в след пареньку, который уже ступил одной ногой на алую дорожку солнечных бликов, расстилавшихся по воде до самого горизонта. Она махала рукой ему на прощанье и кричала: — Я приду!
Паренёк улыбнулся и тоже махнул рукой Ирке. – Меня зовут Ириан! – Крикнул он и пошёл по солнечной дороге навстречу солнцу, уходящему за горизонт.
— Ирка, я Ирка! – Крикнула ему вслед девочка, и потом долго ещё смотрела, как исчезает в пурпурных лучах заката маленькое тёмное пятнышко.
А вечером следующего дня, засыпая, старалась она почувствовать, как горит возле её сердца большое и яркое Солнце.

Рыба – ночь.

Днём море совсем не такое как ночью. Спокойное или бурное, суровое или ласковое, играющее солнечными бликами среди бирюзы и лазури неторопливых волн, оно живёт настоящей, полной необыкновенных событий, жизнью. Иногда поёт оно тихую песню, нежась в лучиках солнца, и летит тёплый солёный ветер от горизонта, до самого берега. А иногда, будто причудливая запятая, среди волн, мелькнёт спина дельфина, и вновь умчится в непроглядную морскую синь. И там, куда уплывёт этот весёлый морской обитатель, скрывается столько тайн, что и представить себе невозможно. Только рыбы, безмолвные жители глубин, которые заплывают в самые потаённые уголки морского дна, знают такое, о чём мы, может быть, и не догадываемся вовсе. Но, ни рыбы, ни медузы, ни даже громадные киты никогда не смогут рассказать нам о том, что встречалось им во время длительных скитаний по морским просторам.
А ночью море преображается. Начинает жить совсем по иным законам, будто становится другим существом, незнакомым, таинственным, не таким, к которому привыкли мы днём.
И многие тайны его приоткрываются. Не полностью, а лишь только для того, что бы на короткий миг привлечь наше внимание, удивить, да и вновь скрыться в морской пучине.
Нам, людям, достаются лишь старые легенды да рассказы бывалых рыбаков, которым мало кто верит, настолько они полны необычного, недоступного нашему пониманию.
Такую вот легенду и слышал от рыбаков Мишка. Будто водится в заливе, что возле самой их деревни, странная Рыба-ночь. Говорят, что она очень красива, и кто поймает её, обретёт мудрость и понимание мира. Но вот беда, поймать эту рыбу можно лишь ночью, а днём, как ни закидывай удочки, кроме бестолкового бычка, да плоской камбалы вряд ли вытащишь что-нибудь стоящее. Да ещё и клюёт эта загадочная рыбина только один раз в год, в то самое время, когда самый долгий день сменяет самая короткая ночь, да ещё обязательное чтобы эта ночь приходилась на новолуние. На какую наживку ловить, этого легенда не сообщала. Но любой мальчишка, живущий у моря, знает, что лучшей наживкой во все времена считались креветка.
Давным-давно услышанная Мишкой легенда накрепко засела в его светловолосой голове, вызвав тем самым, сильнейшее желание, во что бы то ни стало поймать таинственную рыбу. Да вот беда, то мал был, то, как назло, в ту самую единственную в году ночь, луна на небе сверкала, будто начищенный медный пятак на испачканной лодочной смолой мальчишеской ладошке. Но сейчас было всё по-другому. Ещё зимой, когда мать повесила на стенку совсем новенький отрывной календарь, он тайком глянул на тот, заветный листок в самой его середине. Там чёрным по белому значилось, что 21 июня наступает новолуние.
Полгода время двигалось медленно, будто старый баркас во время шторма, пыхтя и кашляя, доживающим свой век двигателем, пытался подползти к причалу, отбрасываемый назад непокорными волнами. И чем ближе была заветная дата, тем больше пыхтел и кашлял баркас, тем настойчивее огрызались ретивые волны. Но вот прилетело лето, обрушив на рыбацкий посёлок испепеляющий зной, а на самом пике летней поры приближалась та самая ночь, когда можно поймать таинственную рыбу.
В свои планы Мишка решил никого не посвящать. Даже друга Сашку, с которым отважно ныряли с самой высокой скалы в морскую пучину, и с которым даже несколько раз совершали дерзкие набеги на соседскую грушу. Всё равно Мишка решил не говорить ему, что в эту ночь собирается на залив ловить странную рыбу.
Заранее, ещё днём, Мишка приготовил полную банку креветок для наживки. Спрятав её в укромном месте, возле самого берега, он, как ни в чём не бывало, поспешил домой, стараясь вести себя самым естественным образом. Будто на сегодняшнюю ночь у него нет решительно никаких планов.
Но, дома за ужином, Мишка всё же, чуть не выдал себя. Сказалось волнение от предстоящего приключения.
— Ты чего такой беспокойный? Не заболел? – Заботливо спросила его мать, заметив странное поведение сына.
— Нет, мам, ничего. Только может на солнце перегрелся, или перекупался. – Ляпнул мальчуган первое, что пришло в голову.
— Голова не болит? – Мать прикоснулась своими губами к загорелому Мишкиному лбу, проверяя, нет ли температуры, но Мишка завертелся с новой силой, опасаясь, что его обман будет раскрыт.
— Нет, не болит. – Юный рыбак старался выглядеть как можно более здоровым, чтобы развеять все сомнения матери.
Кое-как прикончив ужин, он поспешил на чердак, где по обыкновению спал каждое лето, скрываясь от жары. Мягкий гамак был любимой Мишкиной постелью. Часто, забираясь в него, перед тем как заснуть, представлял он себя матросом большого корабля, плывущего в открытом море навстречу необыкновенным приключениям. Как хорошо было мечтать о дальних странствиях, засыпая под шум моря. Но сегодня у Мишки были другие планы. Летом у южного моря темнеет быстро, будто кто-то в небе поворачивает выключатель. Но, не смотря на сгустившиеся сумерки, мать ещё не спала, о чём говорила чуть слышно стучащая в доме швейная машинка, производя на свет ему, Мишке новые штаны из старых отцовских. Но вскоре ритмичный стук прекратился, запели цикады, прячась где-то в невысокой, выжженной солнцем, траве. Ночь стала полновластной хозяйкой во всём мире.
Осторожно спускаясь с чердака по лестнице, Мишка старался даже не дышать, чтобы ненароком не разбудить кого-нибудь.
Но едва его ноги коснулись земли, как паренек, что есть сил, припустил по улице, захватив с собой удочку, что стояла у двери, специально приготовленная с вечера. На улице было тихо. Лишь где-то во тьме звонко залаяла собака, но вскоре умолкла. Пение цикад да шум моря нарушали эту величественную тишину самой короткой ночи, придавая миру атмосферу какой-то торжественной таинственности. Звёзды своим мерцанием будто подмигивали Мишке, подбадривая его.
Дорога упиралась в море. Дальше путь проходил по берегу. Мягкий морской песок обнимал ноги, будто желая задержать паренька, оставив так и не раскрытой одну из своих заветных тайн. Но Мишка был неумолим. Вот уже он достиг того, заветного места, где среди нагромождения камней спрятал он банку с наживкой. Далее путь проходил вдоль высокого обрыва, что навис над самым морем, словно могучая крепостная стена. Под стеной берег был усыпан огромными валунами, которые лежали здесь с незапамятных времён. По этим валунам и пробирался юный рыбак к намеченному для ловли таинственной рыбы месту. Прыжок, за ним другой. Неожиданно под лёгкой Мишкиной ногой огромный камень чуть качнулся, заставляя паренька потерять равновесие. Только одна мысль вспыхнула в его голове, затмевая собой всё остальное: как бы ни разбить банку с креветками и не сломать удочку. В следующий миг мальчуган слетел куда-то вниз. Ещё мгновение, и яркий фонтан искр брызнул из его глаз, а ушибленная щека начала разгораться ярким пламенем. Но настойчивость паренька взяла верх над случайностью. Разодранной коленкой Мишка упёрся в острый бок коварного камня, и подтянулся, чтобы вновь вскарабкаться на него. Главное — банка с наживкой и удочка были целы. А значит, шанс приоткрыть ещё одну морскую тайну был вполне реальным.
Через несколько прыжков он был у цели. Огромные валуны, будто спина дремлющего дракона, торчали из моря. Осторожно, чтоб снова не упасть, Мишка добрался до края каменной гряды. Свалиться в солёную воду и намочить разодранное в кровь колено совсем не хотелось. Открытые раны морская вода будет жечь не хуже раскалённого угля.
Выбрав удобное место, паренёк уселся на большой бурый камень, и закинул удочку.
Море плескалось у самых ног ласково, будто желая успокоить, усыпить своего ночного гостя, бросившего вызов его сокровенным тайнам.
Чернильная бездна раскрыла над миром свой звёздный купол, и Мишке казалось, что само небо смотрит, как пытается он проникнуть в святая святых морских тайн. Где-то над головой пролетела ночная птица, да порыв прохладного ветра, примчавшийся из-за горизонта, взъерошил волосы на голове юного искателя приключений. Мишка поёжился, прогоняя холодок, пробежавший по спине. От этого холодка появилась мысль, что тёплый свитер был бы сейчас не лишним.
Но в этот самый момент маленький белый поправок, что секунду назад спокойно качался на водной глади, повело, и едва он скрылся под водой, сообщая своему хозяину, что наживка проглочена, Мишка дёрнул удочку, аккуратным движением подсекая рыбу, и извлёк из воды нечто серебристое, живое, словно маленькая искорка бьющееся на крючке Мишкиной удочки. Бычок. В другое время может быть паренёк и обрадовался такому улову, но сейчас он только разочарованно вздохнул, снял маленькую серебристую рыбку с крючка и отпустил в воду. Ещё несколько бычков были так же пойманы Мишкой, существенно сократив количество креветок в банке. Ветер с моря становился всё прохладнее, словно море старалось прогнать юного рыбака, так и не дав ему прикоснуться к одной из своих тайн.
— Какой странный ветер. — Подумал Мишка, подёргивая плечами, когда новая волна морской прохлады опять ударила в лицо.
Насадив на крючок ещё одну креветку, он с досадой отметил, что наживка заканчивается, и скорее всего, домой придётся возвращаться без улова. Уже почти потеряв надежду, Мишка закинул удочку в солёную, чуть мерцающую при свете звёзд, воду, и принялся ждать. Ночная птица с шумом пролетела над его головой. Заметно похолодало. Прежде, проживший в рыбацком посёлке всю жизнь паренёк, даже не предполагал, что летняя ночь у моря может быть такой холодной. Однако так просто сдаваться он не собирался. Растерев руки и плечи, Мишка зевнул, и тут же встряхнул головой, чтобы прогнать нападающий на него сон. Отражения звёзд качались на волнах, будто крошечные кораблики. Где-то среди них прыгал вверх и вниз маленький белый поплавок. Один прыжок, другой, третий… Мишка привстал и в очередной раз дёрнул удочку, подсекая улов. Чёрная рыбина, размером с две Мишкиных ладони болталась на крючке, виляя хвостом, в надежде сорваться со стального острия, и вернуться вновь, в загадочную морскую пучину.
Но крючок держал крепко. И даже когда Мишка дрожащими от волнения руками снимал свой драгоценный улов, это ему удалось не сразу. Рыба была покрыта странной чешуёй чёрного цвета, удивительно похожей на ночное небо. Чёрными были плавники, хвост, и всё её гибкое тело. Однако глаза загадочного существа поражали таким пронзительным голубым цветом, что казалось, в них собралась вся синева моря, вся его сила и величие.
Глаза смотрели печально, будто просили о чём-то.
Положив свой трофей в банку, где только что были креветки, Мишка помчался в посёлок. Ловко перескакивая с одного камня на другой, он думал, как бы ни уронить драгоценный трофей на беспощадные каменные рёбра. Как бы в целости и сохранности донести его до дома. Думал он и о том, сразу ли собрать вокруг себя весь посёлок и показать свой удивительный улов, или, оставив его дома, приглашать полюбоваться на него всех по одному, даже самых бывалых рыбаков.
Небо светлело. Бежать по бесформенному нагромождению валунов становилось всё легче. Почувствовав это, Мишка ускорил шаг. Вот уже и Солнце показало из-за горизонта свою выгнутую спину, и будто кот потягивалось, прогоняя остатки недолгого сна. Первые его лучи, сусальным золотом, покрыли и верхушку скалы, нависшую над морем, и крыши домов далёкого ещё рыбацкого посёлка, да и само море начинало расцветать совсем иными, не ночными красками. Спрыгнув с каменной гряды на остывший за ночь песок, паренёк мельком взглянул на свою добычу, узнать, в порядке ли она. Но одного мимолётного взгляда на чёрную рыбку было достаточно, чтобы Мишка остановился, с ужасом глядя на происходящее в банке. Там, высвеченная багрянцем первых лучей дневного светила, только что пойманная таинственная рыба-ночь исчезала, становясь прозрачной будто призрак. Плавников и хвоста её уже не было видно, а сквозь тело рыбы можно уже было различить и море и восходящее солнце, неумолимо убивающее её своими лучами. Даже пронзительные голубые глаза рыбы поблёкли, но глядели по-прежнему печально, с какой-то неистовой мольбой.
Бросив удочку, Мишка побежал в море, не обращая внимания на жгучую боль от разодранного колена, попавшего в солёную воду. Обеими руками он укрывал банку от губительных лучей солнца, чтобы спасти умирающую рыбку. Пробежав несколько шагов, он выпустил свою пленницу на свободу. Ослабевшая рыбка на мгновение замерла, быть может, ещё не веря в такое чудесное освобождение, а потом с быстротой молнии умчалась в морскую пучину. В туже секунду, глядящему в след удаляющейся рыбке, пареньку, показалось, что её очертания стали более отчётливы.
Над миром вставало солнце, освещая и крыши домов, и песчаную полоску вдоль берега, и широкую степь, что простиралась по ту сторону от посёлка. И ещё освещало оно мальчишку, что стоя среди волн, пристально вглядывался вдаль, туда, куда умчалась таинственная рыба- ночь, туда, где, быть может, скрыты от людей ещё тысячи других загадок.

Приключения Онфима, мальчишки из Великого Новгорода

Аз да Буки отворят науки.

Меж озёрами Ильменем и Ладогой протекает река Волхов. На её берегах раскинулся город большой, красивый, богатый. Известен этот город на весь мир. Люди назвали его Господин Государь Великий Новгород.
По реке Волхову, что через город течёт, проходит торговый путь от свейских и урманских земель до самого Константинополя.
Проживали в Новгороде крестьяне с лошадьём да куричёнками , ремесленники с горшками муравными да всякой одёвиной , войско с князем, попы с архиепископом, бояре с посадниками. Жили в городе и купцы с лавками торговыми да товарами русскими и заморскими.
Отец мальчика Онфима и был Новгородским купцом. Звали его Есиф. Торговал Есиф и лесом, и инструментом столярным да плотницким, а то и другим товаром, пенькой, мёдом, воском. Коли на что спрос падает, так на другое растёт. Выгодно!
Мать Онфима зовут Ярина. Она весь дом ведёт, пока Есиф торговыми делами занят. Тяжёлую да грязную работу выполняли наёмные смерды, но как и что делать, решала Ярина. Есть у Онфима и старшая сестра Мирослава. Училась она у матери всем женским наукам: вышивать, шить, ткать, готовить еду… Целыми днями Мирослава сидела в своей комнате и шила себе приданое. Своими руками. Конечно, простыни да платья можно было и на рынке купить. Но такова уж традиция. А традиции в купеческом доме – это главное.
Онфим же учился у отца боевому мастерству, как с конём управляться, да как мастерить руками что надо. Хоть лавку, хоть сбрую конскую. На рынке, конечно, и это можно было купить, но опять – традиция. Учится Онфим и как торговые дела ладить, чтоб без убытка жить. Подрастёт – станет во всём опорой Есифу, его правой рукой. А после уж и своё дело начнёт.
Заведено в Новгороде было и так, чтобы всякий, кто не дурак, грамоте разумел. Оно и понятно. В большом городе, где и наука и ремесло и торговля всякая без грамоты не прожить.
Вот и Онфим, с пяти лет уж читать да писать учился. Приходил к нему, нанятый для этого, монах Гавриил, из Антониева монастыря.
Поднимается Онфим с солнышком, рано вставать у новгородцев принято. Одевается, умывается, да, за стол садится. А после ежки , вскоре уж в дверь стучат. Учитель Гавриил пожаловал.
— А благослови Господь дом сей! – Говорит монах, входя в горницу. – Здрав будь, отрок.
— И тебе доброго здоровья, отец Гавриил. – Отвечал Онфим, садясь за стол.
— А прочти мне Онфиме от сих, до сих… — указывает монах на текст псалтири.
Онфим читает, Гавриил поправляет, если что не так. После просит записать на церах прочитанное. Церы – это такая деревянная дощечка с воском, по которой специальной палочкой царапают слова. Пишет Онфим, пишет… а потом и спрашивает: — Отец Гавриил, а много на свете книг написано?
— Много, Онфимка. – Отвечает монах.
— А ты все читал? – Не отстаёт мальчуган.
— Нет, не все.
— А сколько?
— С десяток. – Улыбается Гавриил.
— И всё знаешь?
— Нет. Всего не знаю. – Вздыхает монах.
— А как же учишь? – Искренне удивляется Онфим.
— Что знаю, тому учу. А пуще грамоте, чтоб сам мог книги читать, и поболее моего прочёл. – Гавриил треплет Онфимку по пшеничного цвета волосам и улыбается.
— А письму учишь, чтоб я сам мог написать книгу? – Заглядывает он в глаза иноку.
— А что в книге напишешь? – Смеётся учитель.
— Ну,… — Онфим задумался, – не знаю…
— Вот для того, чтобы книги писать, знания нужны, и много. – Поднял указательный палец вверх Гавриил. – А ты отрок неразумный, но зело любопытный. Сущий лататуй . А от любопытного носа плохо бывает, сам знаешь чему…
— Знаю. – Вздохнул Онфим.
— Да и негоже купецкому сыну колобродством заниматься. – Строго сказал монах. – Лучше перепиши-ка ты мне этот псалом. Да запомни!
Делать нечего. Пишет Онфим на церах названный псалом, а сам думает: — Вот бы все книги перечитать, что есть на земле! А потом свою написать, чтоб читали её, да уму набирались. Хотя для этого самому надо умным стать. Строг монах Гавриил, тяжело да занудно учение, а выучиться надо. Интересно же, что в мире делается, какие с кем приключения случались.
— Ты о чём задумался? – Прервал мечты мальчика голос Гавриила. – Написал уже?
— Написал. – Ответил Онфим, показывая деревянную дощечку, исцарапанную неровными рядами букв.
— Как кура лапой. – Покачал головой Гавриил. – Всё правильно, а не красиво. Буквы кривые, словно браги опились.
— А зачем красиво писать? – не понял Онфим.
— Буквами свои мысли пишешь. Красивы буквы – красивы и мысли. А от красивых мыслей и жизнь краше ладится. Да и читать тобой писаное легче. Понятно? – В голосе Гавриила слышались ворчливые нотки.
— Понятно. – Вздохнул Онфим.
И с новым усердием принялся выводить букву за буквой, стараясь писать их ровными, буковка к буковке. Ведь они открывают дорогу ко всем наукам, а значит и ко всему миру.

У иконописца.

Дождь закончился. Солнышко ласково грело землю, траву деревья, да кажется всё вокруг. Стоя на крылечке Онфим с интересом наблюдал, как от крыш домов, разогретых солнцем, от спины отцовского коня Орлика , от мостовой поднимался пар, словно все они только что вышли из бани. Ах, как хотелось поглядеть на этот чистый, умытый дождём, мир! Онфим вышел на улицу. На мостовой пахло свежим деревом, печным дымом и полевыми цветами.
— Эй, Онфимка! – Услышал мальчуган за своей спиной знакомый голос и обернулся. Это был друг отца, дядя Вышата. Шёл он, видимо, с Торга, ибо вёл под уздцы коня с поклажей. — Дома ли отец?
— Дома. – Ответил Онфимка. – Скоро пойдём с ним лодью править, чтоб к Готскому берегу идти. – Гордо добавил мальчуган.
— Что ж, и ты пойдёшь? – Рассмеялся дядя Вышата.
— А то! – Онфимка гордо выпятил грудь, мол, гораз взрослый, да и говорит с важным видом: — А ты с Торга, дядя Вышата?
— С него! – Вышата вытянул из кужонки ещё горячий пирожок и протянул мальчику. – Держи-ка. С зайчатиной!
Приняв ароматный подарок, мальчуган поблагодарил знакомого и побежал по улице. Пробежал он мимо Кремля, глянуть, нет ли у его стен друзей — Зубера да Твердяты, сына дяди Вышаты. Так и добрался Онфим до Людина конца Великого Новгорода. Возле ограды Варварина монастыря он уселся на груду брёвен, и принялся лакомиться неожиданным угощением.
— Р-р-р! – Послышалось откуда-то сбоку. Онфимка насторожился. – Р-р-р! — Снова послышалось рычание. Вскоре из-за кустов показался большой чёрный пёс, Буянко. Слава о нём шла не добрая. Говорят, что когда-то один человек сильно побил Буянку палкой, с тех пор пёс и стал относиться к людям, словно к чужим. Кусать он никого не кусал, но ребята его боялись. Хозяина у собаки не было, и потому голодный, привлечённый запахом пирожка, Буянко решил отнять его у мальчика.
Вот Онфим и бросился бежать от пса. А тот за ним. Чует он аромат мясной начинки, а брюхо голодное зовёт в погоню, да еды требует. Вот пробежали они по улице Ярышева, свернули на Пробойную, после добежали до Черницына. Чует Онфимка, не убежать ему от собаки. Тут он открыл калитку и нырк в чей-то сад. А Буянко за забором остался. Забежал Онфимка в чужой дом, отворил дверь в горницу, а там на него как глянет кто-то — глазищи большие, и пальцем грозит! Совсем страшно стало мальцу. Сел он в уголок, подле крылечка и заплакал. Тут его кто-то легонько за плечо тронул. – Ты кто таков? – спрашивает. Поглядел Онфим, а это дядька какой-то в иноческой рясе, бородат, на голове кудри, что смоль черны, но глаза добром сияют, словно улыбаются. И говорит как-то тепло, по-домашнему, что и не страшно совсем. Успокоился Онфимка, да и рассказал, как зовут его, да как от собаки удирал.
— Ну, тут тебе бояться нечего. – Незнакомец погладил по голове мальчика.
— А ты кто? – Поинтересовался Онфим.
— Я то? Зовут меня Олисеем. Я иконописец.
— Ух ты! – Онфим даже привстал, и от прежнего страха его не осталось и следа. – А дай поглянуть , как это? – Стал просить он.
– Ну, пойдём. — Олисей открыл дверь в горницу и позвал за собой Онфимку. Тот осторожно подошёл к порогу, поглядел на мастера, а затем тихо произнёс: — Не-е. Там какой-то дядька пальцем грозит.
— Дядька? – Изумился Олисей. А потом рассмеялся. – Да это же Никола Мирликийский. Посмотри!
Онфим заглянул в горницу и рассмеялся сам. Прямо напротив двери стояла незаконченная икона чудотворца Николая, поднявшего десницу в крестном знамении. А Онфимке-то со страху показалось, что он пальцем грозит.
— А ты иконы на этих досках рисуешь? – Спросил Онфим у Олисея. Засмеялся Олисей: — Иконы, малец, не рисуют, а пишут. А доски это не простые, а специальные. Годится для икон не всякое дерево, а только дуб, липа, берёза, сосна или ель, а для самых почитаемых из-за моря привозят кипарис. Готовую доску покрывают левкасом.
— А это и есть левкас? – поинтересовался Онфим, глядя как иконописец кладёт на деревянную основу слой за слоем белую кашу.
— Угадал. – Усмехнулся в бороду мастер. – Делается он из рыбьего клея и мела. С ним и краска ровнее ложится, и держится дольше. Такая икона прослужит лет сто, и даже более.
— Ух ты! Больше ста лет! – изумился Онфим. – А какая здесь будет икона?
— Здесь будет Одигитрия . Для монастыря, что в Аркажах.
До вечера смотрел мальчик, как мастер Олисей иконы пишет. Даже научился сам краски творить.
— Смотри, вот белый порошок – это белила. Они получаются, когда свинец в уксусе мокнет. – Учил иконописец. А вот берём белила, и нагреваем. Видишь, он краснеет. Это сурик.
Олисей даже позволил Онфимке попробовать растереть блестящие камешки в порошок. Правда у того ещё плохо получалось. – Эх, маловат ты. Вот подрастёшь, будет у тебя силы поболе нынешнего, так и сможешь сии камешки в краску перетирать. – Вздохнул Олисей.
А дома, вечером, Онфим рассказал о своём приключении. И о собаке и о новом знакомом – дяде Олисее.
— Олисей Гречин мастер знатный. – Сказал отец. — Не плохо, коли сдружился с ним. Он доброму научит.

Дождик, улыбнись!

Ещё до рассвета тяжёлые капли дождя забарабанили по крыше. Разбуженный этим шумом Онфимка, представлял, как проносится над его домом рать чудесна, а в ней богатыри в сверкающих доспехах. И не дождик это стучит по тесовым доскам, а копыта боевых коней выбивают ритм: «тук-тук… тук-тук».
Утро пришло, а дождь парил и парил. От такой погоды и настроение стало похоже на дождливое небо. День собирался стать унылым и бесполезным. Позавтракав Онфим уселся в углу горницы, и глядя на стройные ряды букв псалтири, принялся за чтение: – Аз да наш – ан, глаголь да еси, людие да ер – гел – ангел. Ох, и нелегко ученье!
Ближе к вечеру пришёл дядя Вышата. Сели они с отцом за стол, мать принесла мёду да пирогов, и потекла меж друзьями беседа. И про будущую поездку к Готскому берегу, и про то, какой товар лучше в заморских землях закупать. Онфимка лежал на полатях и слушал. Конечно, с Твердяткой да Зуберем шелыгу гонять, оно весело, но быть в курсе взрослых дел и важно и до жути интересно.
— А ты что, малец, там слушаешь? Гляди, уши как у зайца будут! – Засмеялся Вышата, а вместе с ним и отец.
— Не-а, не будут! – Твёрдо ответил Онфим, устраиваясь на полатях поудобнее.
Дождь не унимался, потому друзья ещё до вечера толковали о делах, а после уж принялись шутить да балагурить.
— Батя, а правда что ты и дядя Вышата с князем в ратных походах бывали? — Улучив момент, спросил Онфимка.
— Да было такое. – Кивнул отец, улыбнулся и начал рассказ. — Помнишь, как тебя и Твердяту учил я на мечах драться?
— Это когда палки промеж нас привязывал, да ещё деревянными палками учил махать, да от ударов увёртываться? Помню. – Кивнул Онфим.
— А где ж я сам такому научился, как думаешь?
Онфимка притих. Прежде ему казалось, что отец всегда все науки знал. Словно таким народился. А то, что и ему когда-то всему учиться пришлось, Онфим даже не думал.
— А прежде мы с дядей Вышатой и у князя в дружине бывали, и в ушкуйные походы хаживали. – Не громко, словно чтобы никто посторонний не услышал, признался отец.
— Ух, ты! – Онфимка даже присел на полатях и стал разглядывать и отца и его друга, словно впервые видел. — Так вас ратному делу сам князь учил?
— Бывало и князь. Коли поразмяться вздумает. – Усмехнулся Вышата. – На двор выйдет, самого ретивого кликнет, а то и троих. Велит нападать, а сам мечом аль топором отмахивается. Да так ловко, что всех и раскидает один. Только учил-то нас не он, а дядька Гуннар, из свеев. Он был поставлен главным над дружиной.
— Да, Гуннар был серьёзный воин. – Согласился отец. – Через лицо шрам, двух пальцев нет, а стрелу на лету ловил, кулаком доску тесовую ломал. А коли меч или топор в руки возьмёт, так и не подходи лучше. А учил он нас так: топора аль меча в бою щит первее. Щитом смял строй, сломил ворога, а уж потом топором маши. Учил нас и как воевать, коли руки пусты. На то и палка сгодится, и камень, и кулак. Ремень снял, камень взял – вот тебе и праща. В рубаху камень замотал – вот и кистень готов.
— Да ещё, как бесшумно к врагу подойти, как схорониться, чтоб недруг не заметил, да как в реке не задохнуться. – Продолжил рассказ Вышата.
— Ой, да как же? – недоверчиво прищурил глаз Онфимка. – Али такое возможно?
— Возможно. А ты вот ситняк срежь, что внутри пустой, а как в воду опустишься, во рту его зажми, да через него и дыши. – Вышата отхлебнул мёду, да взглянул на Онфимку, словно два огонька задорных глаза блеснули. – А вот сидишь в стороже , и видишь — вражья рать идёт. Как ты сообщишь о том князю, коли он далече? В городе, скажем…
— Ну-у-у… — Задумчиво протянул мальчик. – Сяду на коня и поскачу.
— У врагов тоже кони. Поскачут следом, не на много раньше них к своим успеешь. – Добавил отец.
— Тогда не знаю. – Вздохнул Онфим.
— А надо костёр распалить на горушке. Коли днём, так чтоб дымил знатно, а коли ночью, так чтоб горел ярким пламенем. Так лучше видно. А по костру-то издаля свои поймут, что у тебя беда.
— А ты в стороже бывал? – Спросил Онфим отца глядя на него горящими от восхищения глазами. Дождь за окном шёл, и кажется, не собирался кончаться, а в такую пору нет ничего лучше, чем лёжа на тёплых полатях слушать удивительные истории.
— Доводилось. – Отец важно пригладил густую бороду. – Времечко было лихое. Басурмане с одной стороны, немец с другой. Князь заставы да дозоры по всей земле новгородской поставил. Сидим и мы с Вышатой в темках у Ситна-озера, холодно, дождь хлещет, а огня зажигать нельзя — ворог заметит. Сидим, на дорогу поглядываем. Вдруг видим, басурмане лагерем становятся. Ну, коль встали лагерем, до утра точно никуда не денутся. Мы тихо, чтоб не вспугнуть, к своим. Наша сотня рядом в селе стояла. А сотник, Сова Рязанец, уже князю грамотку послал не простую. В ней слова все наоборот понимать надо, чтобы враг не понял, коли прочтёт.
— Как это? – спросил Онфимка, спрыгивая с полатей, и усаживаясь на лавку, ближе к отцу.
А так… Пишем, что из Полоцка, мол, пришёл пленник, говорит что рать большая там собралась, а просим пшеницы на засаду. А понимать сие так следует — вместо пленника из Полоцка, что к тевтонам ближе, басурмане войском идут. Вместо того, что рать велика, пленником увидена, следует читать, что нету у нас войска, неприятеля встретить. А вместо просьбы прислать пшеницы на засаду, понимается что нужен тут и князь со дружиною, и новгородцы, кто с оружием дружен. А коли речь велась бы только о коннице, то просили бы овса, пешие воины – жито.
— А ночью в дождь, поди, холодно было? – Не отставал Онфим.
— А нас дядька Гуннар научил, как холод да сырость пересилить. – Отец хитро посмотрел на сына и очень серьёзно сказал: — Нужно только посмотреть в небо и попросить «дождик, улыбнись».
— И всё? – недоверчиво посмотрел на отца Онфимка.
— И всё. – Улыбнулся тот. – Принеси-ка из дождевой кадки водицы испить.
— Из кадки?! – Воскликнул изумлённый Онфим. Это же через весь двор идти.
— А ты сходи. – Кивнул отец.
Вышел Онфим на двор. А дождь холодный так и норовит за шиворот залезть. Холодные капли и по спине, и за пазуху, и по щекам ползут. Темно, холодно. Глянул Онфим в небо, да и сказал дождю, как отец велел: Дождик, улыбнись. И тут случилось странное. Тот дождик, да не тот. Такой же холодный, такой же мокрый. Но не пугает, не гонит в дом с улицы. Побежал Онфимка к бочке, зачерпнул чистой дождевой воды в кружку, что отец дал, да и бегом назад. Вернулся в горницу мокрый, да весёлый. Кружку на стол поставил и радуется.
— Не замочился? – Улыбнулся отец, взъерошив мокрые волосы на голове сына.
— Не-е-ет! – Вдруг неожиданно для себя отвечает Онфим, и все втроём, и отец и Онфим и дядя Вышата уже не могут удержатся от смеха.

На торгу.

День выдался ясный и тёплый. В такой день приятно сидеть на берегу Волхова, у крепостной стены, разогретой солнечными лучами, да мечтать о будущем. Именно этим и занимались Онфим, Твердятка да Зубер, подставляя под ласковые лучи свои босые ноги да веснушчатые носы.
— Вот стану купцом, и обязательно построю себе три больших ладьи. – Заявил белобрысый и худощавый Твердята, глядя как важно, словно лебеди, идут по Волхову купеческие суда.
— Это да… — Протянул Зубер, кареглазый и темноволосый мальчуган, лет семи. – Товара можно всякого нагрузить и за морем продать. А оттуда уж и тканей и перца и всяких разных диковин целую гору привезти. А потом ещё лόдью построить и снова за море. Стану я богаче иваньских купцов.
— Да брось ты… — осадил его Твердята. – Богаче иваньских купцов никого нет. Им даже князь денег должен.
— Ну, тогда сам выбьюсь в пошлые купцы …. – Вздохнул Зубер.
— А я мечтаю в далёкие земли отправиться и посмотреть, как там люди живут. – Тихо сказал Онфим.
— Здорово! – Согласился Твердята. – Там наверняка всё не так, как у нас.
— Да ладно… — Не поверил Зубер. – Люди как люди, что там может быть не такого?
— Да всё… — Возразил Онфим. – И еда, и одежда и язык.
— Ну, язык, это понятно. – Нехотя согласился тёмноволосый спорщик. – Но в остальном-то они такие же.
— Да пойдём и посмотрим! – Предложил Онфим, указывая на другой берег Волхова, где возле шумного рынка раскинулся готский двор.
— Пойдём! – согласились друзья, и тот час отправились смотреть на заморских гостей.
Чтобы попасть на готский двор, надо было пройти по Великому мосту, где всегда полно народа. Кто спешит на торг, кто уже с торга, кто верхом, кто в телеге, кто пеший. И толчея такая, что гляди – не зевай! Затопчут и имени не спросят. Чего уж говорить о самом рынке! В муравейнике, и то просторней!
Друзья пробежали мимо Великого ряда. Здесь каменные лавки самых богатых и уважаемых купцов. Мимо калашного ряда… Ах, до чего вкусно пахнет свежим хлебом! Потом мясной, где и говядина, и зайчатина, и медвежатина свежая. Капустный ряд – тут и репа и огурцы и свёкла. В медовом — разные сладости. Но не до лакомства сейчас… Ребята бегут дальше. Мимо кожевенного ряда с сапогами, поршнями , ремнями и сбруями, мимо оружейного с ножами, топорами и доспехами, от оружейного к плотницкому, где торгуют всем от тёса до дранки да ещё инструментом плотницким приторговывают… В том ряду лавки и Есифа, отца Онфима.
На самом берегу Волхова псковский торговый двор. За ним высокий забор. За тем забором уже и готский двор. Ворота открыты. Напротив ворот — пристань. Идёт разгрузка. Грузчики, из нанятых смердов, носят товар на склад, а сам купец стоит у сходни и считает. Волосы у купца длинные, цвета спелой пшеницы, борода лопатой, на поясе меч и кожаный кошель. Молодой толмач , лицо которого усыпано веснушками, как майский луг одуванчиками, бегает от купца к рабочим, передавая указания.
— Смотри, Твердята, всё как у нас! – Шепчет Зубер.
— Да ну, глянь, одёжа-то совсем не такая. – Упрямится товарищ.
— Да верно. – Соглашается с Твердятой Онфим. – И шапка не такая, и кафтан не похож.
— Так шапка же, не котёл с репой! – Обижается Зубер. – А одёжа похожа, только узор другой. А вон на дворе у них и церковь как у нас. Святого Олуха!
— Не Олуха, а Олафа – Поправляет умный Твердята.
— Всё равно. – Упрямится Зубер. – Они и крестятся похоже.
— А молятся по-своему. – Упирался Твердята.
— Так книги-то те же! – Спорил Зубер.
— Откуда ты знаешь? – Кричал Онфим.
— А вдруг и не те же? Нешто ты читал? – Подловил товарища Твердята, и задорно смотрел на него голубыми глазёнками, в ожидании ответа. Зубер надул губы, взглянул исподлобья на соперника, потом нахмурил лоб, подыскивая верные слова для ответа.
— А вот сейчас как дам в ухо! – Выдал он самый обычный мальчишеский ответ.
— А потому что не знаешь! – Поддержал Онфим товарища.
— А сейчас оба узнаете! – Не выдержал Зубер и стукнул и Онфимку и Твердяту. И тут уже вся компания сбузилась задиристым и шумным клубком.
— Это что за битва!? – Услышали они голос над своей головой. – Откуда такие ратники?
К лежащим на земле сорванцам обращался сам заморский купец. Причём обращался на прекрасном русском языке. От удивления желание драться у всех троих сразу пропало.
— Ух, ты! А мы думали ты иноземец?! – Онфим поднялся с земли и стал отряхивать со штанов дорожную пыль.
— Я свейский купец, Арвид из Уппсалы . – Представился иноземец.
— А я Онфим. – Представился Онфим. А это Твердята и Зубер, мои друзья.
— По-нашему говорит! – Торжествующе заключил Зубер, ощупывая рукой подбитую губу.
— Говорю. – Признался иностранец. – И говорю о том, что ворота в готский двор есть не самое хорошее место для военных драк. Тут тяжёлый товар носят. На тебя упадёт – потом виру платить. Дорого.
— Здорово говорит! – Изумлённо протянул Твердята, потирая подбитый глаз.
— А зачем язык учил, коли толмач есть? – Поинтересовался Онфим.
— Толмач есть не всегда, когда нужен. Хороший купец должен надеяться на себя. – Пояснил Арвид. – Идите драться туда, где не носят мой товар. Не хочу видеть на нашем дворе новгородского вирника .
— Вот бы так выучиться говорить по-свейски, как тот купец по-нашему! – Мечтательно протянул Онфим, когда вся компания уже шла через Торг к Великому мосту, мимо лотков с блинами да пирогами.
— А Онфим верно говорит. Вот бы языкам выучиться. Тогда бы и узнали, какие люди живут за морями. О чём думают, о чём мечтают. – Подтвердил Зубер.
— А давайте! – Соглашается вдруг Твердята. – Через толмача много не наговоришь. Он лишь приказы разносить годен. А коли хочешь понять человека, тут сам с ним толковать должен.
— Так втроём за моря и отправимся! – Воскликнул Онфим. – Посмотрим, какие там диковины есть.
Так они и решили. Изучить разные языки и отправиться вместе за моря путешествовать, посмотреть на другие земли, да поговорить с иноземцами. А коли дружба с тамошним народом завяжется, так оно торговому делу сподручней.
Только о договоре своём решили никому не рассказывать. Не хорошо, коли люди узнают, что будущие купцы науками занимаются.

Уроки Мирославы.

Утром отец сказал: — Онфимка и Мирослава, нам с мамой нужно уехать по делам, вернёмся к вечеру. Ты, Мирослава, старшая. Смотри за домом и за братом. Поучи его чему-нибудь. Онфимка, слушайся сестру. И не шалите оба.
С этими словами родители уехали, а брат и сестра стояли у ворот, и смотрели им в след, пока те не скрылись за поворотом. Большей неприятности Онфимка не мог и представить. Ну, как же! Остаться на целый день с сестрой, на женской половине – это было ещё хуже, чем зубрить псалмы, под пристальным взглядом монаха Гавриила, что приходил раз в седмицу, учить Онфимку чтению и письму. А вот Мирослава, кажется, была рада. Ей, как взрослой, доверили следить и за домом и воспитывать младшего брата. А как же! В свои одиннадцать лет она уже и готовить умела, и прясть и шить. А сейчас уже и ткать учится. Настоящая хозяйка в доме.
— Видимо такова участь всех младших братьев. – Печально заключил Онфим, и побрёл вслед за сестрой в её горницу.
– Я научу тебя вышивать! Сама с шести лет иголку в руках держу. Так что это не сложно, у тебя получится.– Сказала Мирослава, едва они вошли в комнату. – Смотри, вот это пяльцы. Между них растягивают ткань, чтобы удобно было вышивать….
— Неча со мной салиться ! – Возмутился Онфим. – Моё дело конь, топор и щит. Я буду воином, как отец, как дядя Вышата.
— Ну, будь воином. – Согласилась умная Мирослава и спокойно села у окошка, вышивать на платке замысловатые узоры. А Онфимка взял маленький деревянный топорик, что висел у него на поясе, и принялся им размахивать, оттачивая разные боевые приёмы. Мирослава спокойно вышивала, наблюдая за уверенными и весьма ловкими движениями брата. Без дела сидеть некогда. Тут рядом сундук для приданого на свадьбу. А он ещё и наполовину не наполнен. Надо и сарафанов нашить, и простыней с одеялами. Всё, что пригодится в будущей, замужней жизни. А как же иначе? Таков обычай, веками сложенный. Вот и сидит девица у окошечка, шьёт да вяжет, ткёт да вышивает. Да вот на братца младшего полюбоваться – и то радость.
— Я воин! Я иду в поход! – Закричал Онфимка, и поднял топор над головой. – Хей-хей!
— Возьми и меня в поход. – Попросила Мирослава.
— Ещё чего! – Важно ответил брат. – В поход идут только настоящие воины. А ты сиди дома и вышивай у окошка.
Мирослава ничего не ответила. Лишь незаметно улыбнулась и продолжила свою работу.
— Ага! Вороги нападают! – Онфим спрятался за спинку стула от воображаемых врагов, а потом, выпрыгнув из засады, принялся крушить топором армию неприятеля. – Ага! Вот! На, получи! – Размахивал он топором, чувствуя себя словно в настоящем бою. – Это тебе за маму, за папу, за сестру, за всех моих друзей! Ага! Отходят! – Победоносно закричал мальчик, и от радости, прокатился по полу кувырком. Неожиданно раздавшийся треск разрываемой ткани заставил шалуна замолчать. На правом рукаве, чуть повыше локтя красовалась огромная дыра.
— Ух, тюшка какая! – только и мог вымолвить мальчик, разглядывая порванную рубашку.
— Да… и не маленькая. – Покачала головой Мирослава. – Ох, и влетит тебе.
— Зашей, пожалуйста. – Попросил Онфим, уже понимая, что хвалить его сегодня точно не будут.
— Ты же воин в походе, а девчонки дома остались. Так что сам выкручивайся. – Ехидно ответила Мирослава и демонстративно продолжила вышивать.
От обиды у Онфимки навернулись слёзы, а нижняя губа предательски поползла вперёд, предвещая горькое рыдание. Заметив это, Мирослава открыла небольшую шкатулочку с швейными принадлежностями и мягко заметила: — Но, у война в походе может оказаться с собой иголка и нитка.
Вспомнив о том, что он воин, Онфимка подобрал губу, утёр слёзы, шмыгнул носом и подошёл к шкатулочке.
— Снимай рубаху. – Скомандовала сестра. – А теперь возьми нитку длиной от кончиков пальца до локтя. Отрежь её вот этим ножом. – Мирослава протянула брату небольшой ножик, что лежал перед ней на столике. – Хорошо. Теперь осторожно возьми иголку, видишь в ней отверстие. Вставь в него нитку. А чтобы она лучше вошла, смочи губами её кончик. Молодец. Теперь завяжи узелок. И начинай шить. Проколи тут, а потом тут…
— Ай! – Вскрикнул Онфим, уколов палец.
— Ничего, научился топором махать, и с иголкой управишься. – Успокоила его Мирослава.
Стежки сначала получались не ровные, один больше другого. Иголка старалась выскользнуть из пальцев, или уколоть побольнее. Но вот уже дело пошло лучше, потом ещё лучше. А там уж оторванный лоскут и вовсе оказался пришит на своё место.
— Молодец! Теперь можешь снова в бой! – Улыбнулась Мирослава.
— Только не говори никому, что я девчоночьим ремеслом занимался. – Попросил сестру смущённый Онфим. – Ведь я воин.
— По поводу ремесла… — Девочка взяла со стола тот самый ножик, которым отрезали нитки, и с быстротой молнии метнула его в направлении двери. Нож сверкнул в воздухе и с тихим стуком вонзился в дверной косяк. Несколько секунд Онфим молчал, поражённый случившимся.
— Как это ты? – Наконец вымолвил изумлённый мальчик.
— Отец научил. – Просто ответила Мирослава и снова взялась за вышивку.
— Но ведь не женское это дело ножи метать. – Упрямо возразил Онфим.
— Но и рубашки зашивать не мужское, а пригодиться может.
— Это точно! – согласился мальчик.
А вечером, когда вернулись родители, отец нахмурил брови: — Как же ты порвал рубашку, скаженный ? – Строго спросил он у сына.
— Я порвал, я и зашил. – Важно ответил тот.
— Ты зашил? Сам? – Удивились родители.
— Да, я сам! – Гордо повторил Онфим, и весело поглядел на Мирославу.

Онфимкина охота.

Утром зашёл к отцу неизвестный монах. Онфимка видел, как поприветствовали они друг друга словно старые друзья, только гость, сетуя на своё иноческое положение, за стол садиться не стал, а коротко изложив дело, удалился.
— Кто это? – поинтересовался Онфим, едва за таинственным гостем закрылись ворота.
— Помнишь, я рассказывал тебе, как служил у князя, да в ушкуйные походы хаживал? – Спросил отец вместо ответа.
— Помню. – Кивнул Онфимка.
— Так вот, было нас три друга верных, Вышата, я и Немир. Все военные дороги нами вместе пройдены. Вместе ворога били, вместе раны лечили, вместе на пиру гуляли. Да вот, время пришло семьями обзаводиться, да деток растить. Тут мы с Вышатой торговым делом занялись, а Немир в монахи подался. И зовётся он теперь брат Никодим, настоятель Аркажского монастыря.
— Так он к тебе в гости заходил! – Догадался Онфим.
— Не так что бы в гости. – Уточнил отец. – Больше по делу. На монастырские поля, где овёс посеян, стал медун похаживать. Лакомится косолапый, а от этого монастырю убыток. Зверя того извести надо, а монахам такое дело не по сану. Немир и сам уж зарок дал в жизни больше оружие в руки не брать. Да помнит он, что когда-то хаживали мы на косолапого. Потому Никодим и попросил меня старое вспомнить. Ну, а добыча мне. Мясо и шкура в доме не лишними будут.
— Ты с медуном дрался? – не поверил Онфим. – Он же сильный какой, и здоровенный!
— То-то и оно что большой, да неповоротливый. Хоть и силища в нём великая, да тот, кто ловок, да повадки косолапого ведает, быстро справится. – Усмехнулся отец.
— Это как же?.. – Не понял Онфим.
— А вот есть такое копьё, вроде как большой нож на палке. Нож это зовётся рожон, а всё копьё – рогатина. На пару вершков под ножом крестовинка. Вот выходит на поле медун, видит человека. А коли видит, так на него бросается. Тогда вот эту рогатину в землю, либо в дерево упираешь, и ждёшь. Зверь он большой, тяжёлый, разгонится шибко, так не остановить. Вот он сам на рожон и налетает. А крестовинка не позволит косолапому, слишком глубоко на рогатину наколоться, да к охотнику приблизиться. А то ведь поранит. Вот и вся охота. Понял?
— Понял! – Кивнул Онфим, но от отца не отходил. – Батя, а возьми меня с собой на медуна этого.
— Тебя?! – Удивился отец. — Затем задумался ненадолго, хмыкнул в бороду и потрепал мальчугана по волосам. – А что, поехали. Только матери ни слова, чтоб не волновалась. Скажем, что поозёрские мужики хотят лес дешёвый продать, потому и едем, на ночь глядя.
— На ночь глядя? – изумился Онфим.
— А ты как думал? Косолапый в овёс в потёмках приходит. Так что ступай спать, а вечером я разбужу тебя.
Но Онфимке не спалось. Лёжа на полатях, он смотрел, как бегает по горнице Мысятко – юркий хорёк, гроза всех мышей в доме. Был он в доме вместо кошки. Характер у Мысятки добрый, потому и Онфим и сестра его Мирослава любили зверька, и всякий раз старались угостить, то кусочком мяса, то рыбкой, а то и просто погладить.
— Вставай, охотничек! Зверя проспишь. – Услышал Онфимка сквозь сон голос отца.
Не понимая, как уснул, мальчик потряс головой. Соскочил с полатей. Прогнал остаток сна студёной водой из умывальника и уже был готов.
Отец уже ждал во дворе, одетый в лёгкие доспехи, и даже топор на поясе висел.
— Садись на Ветрилу. – Кивнул он на гнедого коня, стоявшего рядом с его Орликом. Верхом Онфимке ездить не впервой. Ещё трёхлетним впервые посадил отец мальчика на коня, а теперь уж он держался в седле вполне уверенно.
В Аркажах к путникам присоединились трое монахов на подводах и ещё трое мужиков из монастырской деревни, вооружённые кольём да вилами.
У края поля все спешились. Монахи взяли коней под уздцы, и сделав крюк по полю, увели их подальше, в сторону деревни.
— Медун учует, что лошади приходили, а с ними и люди. – Пояснил Онфимке отец. – А так мы обманем его. Пусть решит, что и люди и лошади уже ушли.
Затем отец велел встать с подветренной стороны, так чтобы медведь не учуял запаха притаившихся в засаде людей. Стали ждать. Было довольно зябко, но костра тоже не зажигали, чтобы медведь не учуял. Тот пришел тихо, лишь едва различимый шорох стебельков овса говорил о присутствии зверя.
Есиф, отец Онфима, вышел на медведя, пряча рогатину за спину, чтобы не показывать хищнику блестящий наконечник. Увидев недруга, лесной хозяин зарычал, словно предупреждая чужака о своём присутствии. Затем рык зверя стал более грозен, медведь бросился на человека. Сердце у Онфимки сжалось, и он даже вскрикнул от страха. Тут Есиф с быстротою молнии выставил рогатину перед несущимся на него хищником, уперев другой её конец в толстое дерево. Едва острие копья вошло в тело зверя, отец выхватил топор, и с силой ударил косолапого по голове. Медведь упал и затих. Крестьяне подошли ближе, вытянув свои колья и вилы в направлении мохнатого тела. Зверь не двигался.
Огромное тело медведя на подводу грузили все вместе – и монахи, и мужики, и отец, даже Онфимка попытался помочь, насколько хватило силёнок. Длинные верёвки пропустили под лежащее на земле тело поверженного зверя, концы их перекинули через телегу. Монахи тянули за верёвки, а все остальные толкали огромную тушу. Тянули долго. Онфимка даже устал. А по дороге домой он молчал, сидя верхом на Ветриле, и слушал, как скрипят позади колёса телеги, везущей к ним в дом ночную добычу.
— Ты чего загрустил, сынок? – Ласково спросил отец, подъехав к Онфимке на Орлике. – Жалко косолапого?
Онфим молча кивнул.
— Зверь сам убивает, когда ему это надо. Убивает, и не сожалеет о том. Так негоже и ему на нас сетовать, коли дела его таковы. – Ответил отец. Онфимка понял. Понял умом. Но сердце по-прежнему печалилось о судьбе зверя. И дома, забравшись на полати, поглаживая, свернувшегося клубком, Мысятко, он дал себе клятву, что никогда не станет убивать никакую зверюшку, без особой на то нужды.

Весёлый человек Якошка.

День удался. С утра, как приходил монах Гавриил учить письму да чтению. Солнышко так ласково манило из окна на улицу, что Онфимка еле дождался окончания занятия. А едва вышел из дому, да повстречал Твердятку да Зубера, так и потянуло на приключения всех троих с утроенной силою.
Миновали сорванцы стены детинца , пробежали мимо моста Великого, мимо Пискупли-улицы , да после уж по Пробойной до городской околицы. А там, за околицей-то, воля-вольная, травы да небо синее. И птицы поют на все голоса – лету радуются.
Улеглись сорванцы на пригорочек под берёзкой. Пичуг слушают, на кузнечиков любуются. Хорошо!
— Вот жаворонок, вот коноплянка, вот дрозд, щегол… — узнаёт Твердята, вслушиваясь в птичье пение.
Внезапно в слаженный птичий хор влился совсем необычный и непонятный звук. «дили-дили, тюрлю-лю» — слышалось весьма отчётливо, и казалось этот необычный звук рождался где-то совсем рядом.
— Кто это? – Зубер даже привстал, пытаясь определить кто и где так поёт.
— Это там где-то! – Воскликнул Онфим, указывая на соседний пригорок. – Пойдем, посмотрим!
— Пойдём! – Согласились Твердята и Зубер.
До то, что друзья увидели, заставило их удивиться ещё больше. Какой-то человек с короткой бородкой, длинными светло-русыми волосами, перевязанными по лбу тесьмой, голубыми добрыми глазами и такой же доброй улыбкой, извлекал, удивившие ребят звуки, дуя в непонятную штуковину, вроде палочки с отверстиями по бокам. С одной стороны он дул, да зажимал дырочки, что сбоку, тогда и выходил этот удивительный звук: «дили-дили, тюрлю-лю».
— Будь здоров, добрый человек! – Поприветствовали его дети, сняв шапки.
— И вам здравия, детушки. – Ответил незнакомец. – Кто будете?
— Я Твердята, сын Вышаты – купца, с Чернициной улицы. – Представился Твердята.
— А я Онфим, сын купца Есифа, что с Неревского конца. – Поклонился Онфим.
— А я Зубер, купца Якима сын, с Даньславли. – Гордо сказал Зубер.
— Ух, ты! Отцы ваши купцы знатные. — Поклонился музыкант. — А я Якошка весёлой . На дуде да на гуслях игрец, по свадьбам гуляю, песни распеваю. Народ потешаю, да горя не знаю.
— Так уж и не знаешь? – Удивился Онфим.
— А чего его знать? – Улыбнулся Якошка. – Коли знать, так в гости звать. А оно мне без нужды, друг дружке мы чужды.
Складная да умная речь весёлого рассмешила ребят, и они уселись рядом с ним.
— А тут что делаешь? – Поинтересовался Зубер.
— Учусь на свирели играть. – Просто ответил музыкант.
— Так ты ж и на гуслях и на дуде, говоришь… на что тебе ещё и свирель? – Спросил Онфим.
— Так людям разное по нраву. Один дуду любит, иному песни под гусли подавай. Таков уж мой хлеб, ребятушки.
— А много песен тебе ведомо? – Тихо спросил Твердята.
— Да без тьмы сто воронов . – Как-то замысловато ответил Якошка, но ребята поняли, что известно ему немало разного.
— А споёшь? – Попросил Твердята, достав из-за пазухи пирожок, и протянул весёлому.
— От чего не спеть. Только что же? Хоть вот это… Только слушайте, ребятушки, песня древняя, многими забытая.
Друзья сели поудобнее, готовясь слушать, а Якошка достал из большой сумки гусли, слегка подладил струны, да потом, чуть прикрыв глаза как проведёт по струнам… словно добрым словом по сердцу. А потом и запел задорно, весело:
А как ты Перуне златоусый,
Днесь соколикам — ребятам грустно.
Яство им заморское не любо,
Да постылы девицы-голубы!
Ай, Перуне, красна ряха ,
Ай, черлёная рубаха!
Нам, Перуне, силы дай,
К жаркой краде закликай.
Пусть ногами соколы запляшут,
Да руками молодцы замашут.
Распотешат кровь свою младую,
Вяще пламя алое раздуют!
Ай, Перуне, красна ряха,
Ай, черлёная рубаха!
Нам, Перуне, силы дай,
К жаркой краде закликай.

Якошка остановился, взглянул на притихших ребят и улыбнулся.
— В старину на Перунов день сшибки у парней были. Так перед сшибкой такое-то и пели.
— Ах, вот она про что! – Понимающе кивнул Твердята.
— И тогда тоже на гуслях играли? – Спросил Онфим, разглядывая инструмент в руках музыканта.
— И на гуслях, вот свирель была, дуда, да ещё брунчалки, жужжалки разные. А гудок уж после появился.
— Что за брунчалки да жужжалки? – удивился Онфим.
— А смотри. – Якоша достал из сумы небольшую косточку, с просверленными по бокам дырочками. К косточке был привязан длинный шнурок. – Вот смотрите, это брунчалка. Вот как звучит.
Музыкант стал раскручивать над головой этот нехитрый инструмент. Да как быстро! Потом ещё быстрее. И вдруг инструмент ожил, зазвучал. Словно песня разлилась над лугом, густым, звучным голосом.
— А вот жужжалка. – Якошка вынул из сумы простую щепочку. К щепочке тоже была привязана верёвка. Как и брунчалка раскручивалась она над головой, но звук был ещё более удивительный, словно речь человеческая, словно голос звучал, рождаясь прямо из воздуха.
— Ух, ты! А ещё что есть? – Спросил Онфим, стараясь заглянуть в чудесную суму музыканта.
— Гудок и есть. – Усмехнулся весёлый, и достал из сумки новый инструмент. Точнее два инструмента. Один как половинка большой груши, с натянутыми жилками. А второй, словно лук, что ратники носят, только маленький. Грушу музыкант прижал к шее, прямо под подбородком, а по жилкам стал водить тетивой лука. И полилась музыка и весёлая и печальная. Вроде плачет кто-то, а потом словно передумает, и петь начинает, да посмеиваться. Вот какая музыка.
— Так бы и мне научиться! – Мечтательно потянул Зубер.
— Да разве надо? – Не понял Якоша. – Вы из торговых. Вам весёлое ремесло ни к чему. Будет у вас ладный торг, да жизнь богатая. А там глядишь, и Якошку на свадьбу позовёте песни петь, да народ веселить.
— Пригласим, обязательно. – Ответили ребята, почти хором.
Да солнышко уж к обеду близилось. Пора и домой возвращаться. А дома, Онфим понял, что весёлого музыканта Якошку и задорную песню, что хранил тот с древних времён, не сможет уже забыть никогда.

К Готскому берегу.

Время пришло, и отец объявил, что лодья готова.
— Завтра едем к Готскому берегу . – Потрепал он по густым, пшеничного цвета волосам Онфимку.
— Завтра! – Не поверил тот своим ушам, желая услышать эти заветные слова вновь.
— Мамка с Мирославой уже нам вещи в дорогу готовят. – Усмехнулся отец. – Завтра встаём в потёмках , а поутру уходим в Висбю .
Опрометью бросился Онфимка на улицу. Твердятку да Зубера отыскал почти сразу. У самой стены детинца сидели они в любимом своём месте и грелись на солнышке, любуясь на то, как плавно движутся по Волхову купеческие ладьи.
-А мы с отцом завтра поутру уходим к Готскому берегу! – Тут же выпалил Онфим друзьям новость.
— Ай, не ври! – Недоверчиво прищурил глаз Зубер.
— Да, правда он едет. – Кивнул Твердятка. – Мне батя говорил, что Есиф с Онфимом за моря отправляется, новое дело налаживать.
В тот вечер больше не говорили о поездке. А вернувшись с прогулки, Онфим даже лёг спать пораньше. А как же… вставать-то до зари.
Отец разбудил, прошептав в самое ухо: — Пора вставать.
Летняя ночь светлая. Потому огня не зажигали. Быстро умывшись и перекусив отправились к пристани.
Пять больших лодей качались на волнах. Отцовскую Онфим узнал сразу, по знакомому красно-зелёному орнаменту по бортам. В сумерках цвета различались плохо, но сам узор был отлично знаком мальчугану.
Кроме Есифа и Онфима на борт судна поднялись ещё шестеро воинов в коротких синих плащах, под которыми сверкали металлические доспехи. На поясе у каждого воина грозно покачивался боевой топор, а за спину был закинут тугой лук и колчан полный смертоносных стрел. А как же иначе? Поход дальний, дорога опасная. Мало ли что приключится.
Подняли паруса. Длинным величественным караваном потянулись купеческие суда на Север. Позади остался родной Новгород, позади остался дом Онфима, где ждали его возвращения мать и сестра Мирослава.
Светало. Онфимка смотрел на ровную гладь реки, любовался лесами, полями. Изредка показывались деревни, в которых жили люди. Люди ловили рыбу, стирали бельё, растили хлеб. Всё было ново, всё было в диковинку для Онфима.
Деревни, правда, встречались редко. Всё больше леса. Густые, дремучие. Маленький путешественник представлял, что где-то там, в самой глуши, живут сейчас и медведи и лисы и волки. И от этого становилось и жутко и интересно одновременно.
Две стрелы с тихим свистом воткнулись в борт корабля. Сильный толчок отцовской руки заставил Онфимку оказаться под лавкой прежде, чем смог он осознать опасность.
— Лежи тут, не высовывайся. – Тихо и грозно велел отец, а сам, положив стрелу на тугую тетиву лука, стал вглядываться в полоску кустов, растущий у самого берега. Воины, что плыли с Есифом в одной ладье, тоже держали свои луки наготове. Ещё две стрелы пропели свои смертоносные песни. Одна из них вошла в лавку совсем близко от того места, где стоял отец Онфима. Вскоре показались и сами стрелявшие. На лёгких и быстрых лодочках вырулили они из малозаметной заводи, и с жутким гиканьем направились к каравану, посылая вперёд калёные стрелы. Лодок нападавших Онфиму было не видно. Но он видел как отстреливались бывалые воины, что плыли на одной с ним ладье, как воевал отец, спокойно, сосредоточенно, с блеском в глазах, словно чему-то улыбаясь. Одна стрела воткнулась в палубу прямо перед лицом мальчика. Хорошо, что одеты кольчужка и шлем. Ещё бы на вершок ближе, и не было бы глаза. От такой мысли Онфим содрогнулся и сильнее забился под лавку. Двоих из воинов ранили. Но не смотря на это, они продолжали сражаться.
Острые крючья, закинутые на верёвках, впились в борт ладьи. Значит лодки нападавших совсем рядом. Выхватив топорики, воины обрубали верёвки, но крючья летели ещё и ещё.
Вот уже и показались лихие головы разбойников. В таких же доспехах, в таких же шлемах, как и новгородские ратники, только глаза злые, да кричат страшно. Онфимка видел, как завязался бой уже на палубе, как его отец ловким ударом отправил за борт рыжебородого разбойника, как совсем близко дрались ещё несколько воинов. Очень хотелось кричать, плакать, только бы это всё закончилось. Но мальчуган сдержал слёзы. Возле той лавки, под которой он прятался, вражеский воин бился с новгородским ратником. Изо всех сил Онфимка дёрнул за ногу чужака. Тот от неожиданности потерял равновесие и рухнул на палубу, немедленно сражённый новгородцем. Тут же рядом с другим разбойником бился Есиф. Чужак оказался и выше и шире в плечах. Да к тому же правое плечо отца было в крови, указывая на большую рану.
Выхватив свой маленький детский меч, Онфимка прошмыгнул к врагу, и изо всех сил ударил его под коленку. Здоровяк споткнулся, и этого было достаточно, чтобы отец нанёс неприятелю смертельную рану, столкнув его за борт. Вскоре остальные разбойники, чувствуя поражение, сами покинули место боя, уплывая на своих юрких лодчонках в заросли кустов. Вдогонку им было пущено около десятка стрел, дабы впредь неповадно было трогать мирные торговые суда новгородцев.
Теперь можно было и перевязать раны и посчитать товарищей. На онфимкиной ладье погибших не было. Только вот раны были у каждого.
— Ну что, сынок, с боевым крещением. – Тихо сказал отец, и сильно обнял Онфима, прижав его голову к своему плечу. Но, всё же обнимая, он взял мальчугана за мягкое и горячее ухо и слегка потрепал его. – Будь осторожен, сынок, не лезь на рожон попусту. – Ласково говорил Есиф, а счастливый Онфим улыбался и плакал одновременно.

Водный путь.

После нападения разбойников на караван, Онфимка сразу подружился с ратниками, что наняты были в охрану. Особенно с тем воином, которому помог в бою, свалив нападавшего на него, супостата. Звали того ратника дядька Данила. За помощь ту да за отвагу подарил Данила Онфимке нож. Настоящий. С ножнами, украшенными мехом кабана, да с кожаными ушками, чтоб на пояс вешать. Очень доволен был Онфим таким подарком. А отец, потрепав по голове, сказал: — В настоящем бою сражался. Стал ты у меня, сынок, мужчиной. Подарок этот точно по тебе.
Так они и сдружились. Онфим да дядька Данила. Хоть от роду тому дядьке всего было двадцать пять годов. Родом он был из Каргополя, да промышлял военным делом. Нанимался в охрану купцам. А тут в дороге, то Онфимке приём боевой покажет, то историю поведает, а то просто сядут на лавку, квадратик начертят, да начнут в мельницу играть. Раньше-то Онфимка, по малости лет, не ахти какой игрок был, а тут, с помощью нового друга поднаторел. Вроде и делов-то — ставь на квадратики камешки, чтоб три к ряду вышло. Ан нет, хитро! Соперник своими камешками мешает. Поди, разберись.
На другой день вошли в Ладогу. Никогда ещё Онфим не видел такой красоты. Берега у Ладоги каменные, высокие. А на них всё сосны да ели. Водица тёмная да холодная. И красива Ладога и сурова. А тут ещё дядька Данила стал байки рассказывать, жуткие. Про одинокого варяга , что ушёл один на корабле в озеро, да и пропал там. Теперь вот коли кто увидит полосатый его парус на горизонте, так тому не миновать горя. Разобьёт буря корабль. А то, про подводного царя, что любит поплясать, да от пляски той буря разыграется и корабли тонут. Понимал Онфимка, что всё это сказки, а всё одно жуть.
А к обеду достал отец из дорожных запасов копчёного мяса, хлеба с луком, да все тут и собрались, и отец, и ратники, и Онфим. В походе пили простую воду, чтобы хмель глаз не застил.
— Вчера весь день мясо, сегодня то же мясо, видно и завтра опять… — Вздохнул Онфим, жалуясь Даниле, и отрезая подаренным ножом от общего куска лоскут. – Нет, чтобы на берег выйти, да сварить чего…
— На берег? – Улыбнулся воин. – На берегу-то вон чего. Тут спокойней. – Показал он Онфимке перевязанную свою руку, что в недавней битве стрелой ранили. — Такова уж жизнь походная. Привыкай. Иная пища быстро испортится, да отравой станет. А коли лук ешь, так зубы на месте будут, и всякая хворь тебя не возьмёт.
— Да знаю. – Согласился мальчик. – Только непривычно. Мы дома больше рыбу едим. Судака, щуку, белорыбицу . Да каши разные. С яблоками, со сливой, с грибами. Или из ячменя с горохом.
— Эх, гущееды! – Весело усмехнулся Данила, заедая своё мясо луком. – А мы-то водохлёбы.
— Как это? – Не понял Онфим.
— А кто каши ест. – Тех люди гущеедами кличут. Вот вы, новгородцы, выходит гущееды и есть. А мы воды много пьём, потому каргапольцев водохлёбами прозвали. В Заволочье трескоеды. Иных то творожниками, то житниками кличут.
— А что же рыбы да каши не едите? – удивился Онфим.
— Едим. Только меньше. – Признался Данила.
— А от чего так? В каждом городе едят по-своему. – Допытывался мальчуган.
— Думаю, возле Новгорода вашего реки да озёра есть, да луга заливные. А лесов близко нет. Потому и рыбы вдосталь , и зерна для каш растёт обильно. А в других местах иной еды больше.
Онфимка остался доволен ответом друга, хотя и скучал по пшенной каше с грибами, или с горохом.
— А вот лакомство нашёл! – Словно читая мысли сына, громко объявил Есиф, и поставил на середину ладьи мешочек с сушёными яблоками да грушами.
— Мамка в торбеху мне сунула, да ничего не сказала. Видно нам двоим. – Тихо признался он Онфиму, пока тот лакомился сухими фруктами. – Да только негоже лакомый кус от товарищей прятать, коли они своими жизнями за тебя стоят. Так в княжьей дружине было заведено, такой закон меж воинов и ныне.
Тем временем ветер усиливался. Серое небо стало будто ниже, а волна била о борт сильнее, словно подгоняла корабли: «уходите, мол, поторопитесь, грядёт буря». А с других кораблей что-то кричат Есифу. Он прислушался.
— На первой ладье Фома Белозерец, он путь хорошо знает. – Передал он своей команде послание. – Говорит, что неподалёку бухта безопасная есть, там и бурю переждём.
Онфим видел, как стали поворачивать к берегу первые ладьи, как повернули парус и на отцовском судне. Где-то за лесом полыхнуло да громыхнуло. Видно пророк Илья уже прокатился по небу в своей колеснице, да кинул на землю молнию. Кто перекрестился, кто шепнул молитву или заговор. Стал накрапывать дождь.

Висбю.

— Эй, Онфимка, смотри – Висбю! – Отец тронул за плечо спящего мальчика. Там, на горизонте, куда указывал отец, действительно высился город. Да какой! Онфимка даже представить себе не мог, что такие бывают. Дома больше каменные, стремящиеся ввысь. Верхние этажи нависают над нижними. Забавно!
А порт так похож на новгородский. И кораблей тут великое множество самых разных. Есть и русские, и свейские, и немецкие, и даже татарские. Различать их Онфим научился ещё в Новгороде, с Твердятой и Зуберем, любуясь их гордыми силуэтами.
— Эй, Онфимка! — Позвал сына Есиф. — Сейчас перегрузим товар на подводы и поедем на двор. — На какой двор? – не понял мальчик.
— А в Новгороде Готский двор видел? – Улыбнулся отец. – Так у наших купцов здесь такой же. И церковь на нём наша, Николы Мирликийского. А тут, в порту тоже есть, церковь Климента.
Новгородский торговый двор оказался скрыт за высоким и крепким забором, за которым, кроме церкви, оказалась гостиница, да ещё мелкие надворные постройки.
— Мёд и воск будем хранить в церковном погребе. – Объяснил отец, едва подвода с товаром Есифа въехала на двор.
— А другие купцы тоже ведь свой товар сложат в церковном подвале. Не перепутаем потом? – Указал Онфим на то, как уже подъехавшие подводы разгружались у распахнутых ворот, ведущих в подцерковье.
— У каждого купца товар особым знаком подписан. – Отец показал на замысловатую закорючку, нацарапанную на бочке с мёдом. – Смотри, вот это означает, что товар наш. Запомни этот рисунок, сынок. А сейчас собирайся. Один мой друг пригласил нас с тобой в гости.
— Что за друг? – Переспросил Онфим, даже подпрыгнувший от любопытства.
— Помнишь, я рассказывал тебе про дядьку Гуннара, что учил меня ратному делу?
— Помню. – Кивнул мальчик.
— Так вот, служил с нами тогда и его сын, Эрик. А как навоевались мы, уехал Эрик на родину своих предков. Да тут торговым делом занялся.
Дом Эрика оказался большим и просторным. А сам хозяин был высоким, светловолосым весёлым балагуром. Встретил он дорогих гостей радостно, обняв Есифа как старого друга, а после уж познакомился с Онфимом.
— Хороший товарищ растёт для моего Олафа. – Важно произнёс он, разглядывая маленького новгородца. – Эй, Олаф! Познакомься! – Крикнул он куда-то вглубь дома.
На зов явился мальчик, одногодка Онфима.
— Я очень рад, что путь ваш был удачным. – Поклонился Олаф, произнеся эту фразу с лёгким акцентом.
— А ты по-русски говоришь? – Изумился Онфим.
— Моя мама русская. Настасья Новгородская. – С достоинством ответил Олаф. – Да и отец мой родился в Гардарике.
— Где? – Не понял Онфим.
— Это у нас так Русь называют. – Пояснил Олаф. – Там мой дед у князя служил, и женился на новгородской девушке Ульяне.
Так Онфим и познакомился с Олафом. Отец его, Эрик, пригласил гостей к столу, где были яства на новгородский манер. И рыба, и каши, и горох с фасолью, и репа в меду, и разные другие вкусности.
— А у вас тут шалыгу гоняют? – Вдруг спросил Онфим у своего приятеля, когда обед уже кончился.
— А что это? – искренне удивился Олаф.
— А сначала надо сделать такой шар из тряпок, а лучше из кожи, и набить его конским волосом и всякой трухой. Это и есть шалыга. Шалыгу гоняют ногами две ватаги. У каждой есть свой город, который надо защищать. И стараться загнать шалыгу в город другой ватаги.
— Интересно. – Склонил голову на бок Олаф.
— Большие мальчишки зимой на льду Волхова играют. Так сложнее, но весело.
— Есть что-то похожее. – Улыбнулся маленький швед. – Только у нас тяжёлая шалыга по льду катится, а перед ней расчищают путь.
— Да, похоже. – Согласился Онфим. — Мальчишки гоняют, и все падают и катаются кубарем.
— Чем катаются? – не понял Олав.
— Кубарем. Ну, кубарь… игра такая… не видел?
— Нет. – Честно признался мальчик.
— Нужны две палочки, тонкая верёвка и деревяшка вершка два толщиной и три высотой. Есть?
— А то! – Гордо ответил Олаф. – Идём!
И ребята побежали во двор, где Олаф показал Онфиму свои сокровища, спрятанные в дальнем углу сада – обломок рыцарского меча, страницу из какой-то книги и настоящий волчий хвост. Тут же нашлись и деревяшки. Маленький новгородец быстро выстругал подаренным Данилой ножом вполне годную игрушку, и тут же сделал два кнутика, привязав кусочки верёвки к палочкам.
— А теперь смотри! – Он намотал верёвку от кнутика на кубарь, да крутанул так, что деревяшка встала, как живая, на заточенную свою часть и принялась вертеться. Тут Онфимка только успевал подстёгивать игрушку. – Ну что стоишь? Стегай, закручивай! – Крикнул он Олафу.
Тот ударил кнутом по деревяшке, та свалилась на бок и замерла.
— Да ты не опруживай , ты закручивай! – Подсказал Онфим. И снова запустив кубарь, показал как надо. Вскоре уже оба мальчугана гоняли по двору деревянную игрушку, весело смеясь, и не замечали, как в окно любуются на их забавы два отца, два старых друга и бывалых воина.

Огонь и вода.

Всю седмицу Есиф разговаривал со свейскими купцами, продавая товар. Онфимка же был при нём на каждой встрече.
— Внимательно наблюдай, как приветствовать купца иноземного надобно, как беседу вести, чем угощать, как держать себя следует. – Учил отец сына.
Когда товара было много, и годность его проверять было долго, купцы решали вопрос по русскому обычаю крестоцелованием. Вера у всех христианская, Христа да крест животворящий и русские, и свеи и немцы почитают. Вот и прижился обычай этот во всех землях, меж всеми купцами Европы – слово перед Богом держать, а на том целовать крест. И твёрдым и честным было такое слово купеческое.
Вскоре весь товар купцами был продан, а новый закуплен, чтобы в Новгород везти. Решили они через пару дней домой возвращаться. Да вот в ночь разбудил новгородцев колокольный звон да крики: «Пожар! Пожар!».
Услышав шум, Есиф и Онфим выбежали на улицу. Горел высокий деревянный забор торгового двора, горели надворные постройки, огонь уже перекидывался на церковь. По двору бегали люди с вёдрами, пытаясь залить водой грозные языки пламени.
— Бочки с товаром надо из церкви спасать, а то сгорят… — Крикнул отец. Да тут уж Эрик и Олаф сами уж тут уже оказались. Друзей в беде не бросили.
— Увидел, что горит, и сразу сюда! – Воскликнул свейский купец, приветствуя Есифа с Онфимом. – Вы целы? Какая помощь нужна?
— Да вот товар… — Есиф указал на торбы, что держал Онфим.
— Олаф, скорее! – Скомандовал Эрик, и мальчик тут же взялся за дело.
До самого утра боролись люди с огнём. И новгородцы и свеи старались общими силами погасить пламя. От дома к дому так и весь город сгореть может. Потому пожары всем миром и тушили. И Онфим, и Олаф как могли, принимали участие в общем деле. Подносили воду, вытаскивали из горящего подцерковья товар, совсем не считая себя маленькими.
Только к утру погасло пламя. После пожара новгородцы уже жребий кинули, кому домой, в Новгород идти, а кому тут пока остаться, мастеров нанимать да двор торговый заново отстраивать. Выпало троим купцам, остальные обещали у Новгорода помощи испросить.
Перемазанные в саже, пропахшие дымом и усталые отправились Есиф, Онфим в дом Эрика, где уж ждала их помывка, трапеза и мягкая постель, в которой они проспали до самого вечера.
А когда начали спускаться сумерки, Онфим и Олаф любовались из окна тем, как алеет над Варяжским морем закат.
— Скажи, а тебе на пожаре было очень страшно? – Вдруг спросил Олаф.
— Не-е, не очень. – Ответил Онфим. – Тяжело, горячо, но не страшно. Меня мамкина любовь защищает! Вот, смотри…
И Онфим показал Олафу свой красный поясок, с белыми узорами.
— Смотри, красное, это цвет Солнышка, а белые крестики, с загнутыми концами, это его путь по небу. Такой пояс от Солнышка силу защитную берёт. А второй пояс у меня под рубашкой. Он в церкви освящён, по нему божье слово писано. Его снимать никогда не велено. Вот какая на мне защита.
— А узоры, что на рубашке, тебя тоже оберегают? – Заинтересовался Олаф.
— А то! Смотри… по вороту, на пелюшке , по рукавам кружки да крестики сплетаются. Мама сама вышивала. Говорит огонь да вода силу через узор дают и защищают. Вот эта линия, видишь, как волна. Это вода, эта, изломанная, с острыми углами, как огненные языки. Так чего мне пожара бояться. – Улыбнулся Онфим.
— Ух, ты! – Олаф рассматривал тонкую вышивку онфимовой рубашки. – Так у вас тут всё не просто так, а что-то означает?
— А как же. – Кивнул Онфим. – Это засеянное поле. – Указал он на узор из квадратиков с точками внутри, что опоясывал рукава по краю. – А тут выше петухи – Это чтоб у меня здоровья и силы прибыло. А выше крестики – это небо со звёздами. А волнистая линия – это облака, откуда дождик идёт, чтоб от большой лихости удержать, коль силы прибудет лишка.
— И все такое носят! – Изумился Олаф.
— Это мальцу такая одежда, а взрослому уже другая. А каблуки сапог о богатстве скажут. Чем богаче человек, тем крепче каблук у сапога. Так и у купца, и у воина, и у бояр, и у князя. Только у бояр одежда богаче. А понять кто перед тобой по шапке можно. У князя полукруглая, с меховой опушкой, у бояр медвежья или из бобра, купец, как деньги позволят, вольничает, но не на княжий или боярский манер. У самых именитых бояр, что на вече верховодят, пояса златом расшиты. Так боле никто не делает.
Олаф слушал увлечённый рассказ Онфима, поражённый такими сложностями в одежде, а пуще познаниями Онфима.
— У нас тоже купца от конунга отличить можно. – Отдавая дань уважения другу лёгким поклоном, ответил Олаф. – Только я всех сложностей не знаю. – Честно признался он. – Спрошу у отца. Наверняка это так же интересно, как и то, что ты мне рассказал.
На следующий день новгородские купцы покидали шумный Висбю. Поутру расписные ладьи подняли паруса, и вот уже скрылся в тумане остров Готланд, именуемый русскими купцами Готским берегом, вновь заплясали за бортом волны Варяжского моря, а после и Ладоги. А это значит, что скоро покажутся родные берега, куда принесут купцы недобрую весть о пожаре на торговом дворе. Но весть эта, всё же, не так зла, коли удачно решились торговые дела со свеями.

Ветер с запахом полыни.

Ласковое солнце припекало, разогревая деревянную стену детинца. А возле неё, по своему обыкновению, сидели три друга: Онфим, Твердятка да Зубер. Ветер, пахнущий полынью да мёдом, ласково гладил непослушную мальчишескую шевелюру, разбавляя своей свежестью летнюю жару.
— Так прямо в бою двух разбойников оплеушил ? – Прищурив глаз, недоверчиво протянул Твердята, глядя на Онфима.
— Ну, не я один. Говорю же, первого за ногу схватил и тот упал, а второму мечом под колено ударил, и его уж Данила угомонил .
— А кто врёт тому в ухо? – Склонил на бок голову Зубер, показывая свой загорелый кулак.
— Да хоть в оба. – Отмахнулся Онфим. – Вот те крест.
— Ух, ты! – Вздохнул Твердята, немного завидуя. Теперь он уже не сомневался в правдивости рассказа друга.
Поведал Онфим товарищам про все свои приключения. И про бурю на Ладоге, и про встречу с Олафом, и про пожар. А те слушали, и глаза их разгорались от восхищения и желания тут же, хоть сейчас, отправиться в дальние страны, навстречу опасностям.
— А что за товар отец от свеев привёз? – Уже по-деловому поинтересовался Зубер, когда Онфим закончил рассказ.
— Да полста бочек лому для кузнецов и ювелиров. Серебра, бронзы да меди с железом. — Ответил Онфим. – Такой товар всем нужен.
— А по мне так лучше кожей торговать. – Рассудительно заверил Зубер. – Она и швецам и книжникам и башмачникам нужна. Да всем!
— А вот и нет! – Воскликнул Твердятка. – В Новгород лучше от басурман каменья везти самоцветные. Ими и платье с оружием украсишь, и книгу, коли надо. А уж бабы да девки берут их пригоршнями, сытости не ведая. Вот товар настоящий!
— А вот и нет, без кожи ни одна работа не обходится! – Вскочил Зубер. – Кожа важнее.
— Да железо с медью в каждом доме встретишь, в каждом деле надо! – Вступил в спор Онфим, пытаясь перекричать друзей.
Так бы и спорили друзья до вечера, если бы вдруг Онфим не предложил: — А пойдём и посмотрим, без какого товара ни одно ремесло не обходится!
— А пойдём! – Решили друзья, и побежали в плотницкий конец, где жили ремесленники.
— Вон, дом мошенника! – Хитро сказал Зубер. – Пойдём, посмотрим.
Мошенник – мастер кожаных изделий. Чаще всего ему приходилось делать мошну – кожаный кошелёк, что вешался на пояс. Потому и прозывали его так. Ребята прильнули к дыркам в заборе и смотрели как во дворе, за широким столом, высокий и худой мастер сшивал куски кожи.
— Вон, глядите, сколько у его разных кож. И наши и заморские, — шептал неуёмный Зубер, — на любой окрас и выделку.
— А шьёт он иголкой, и режет ножницами да ножом. – Съехидничал Онфим.
— А в ручке ножа узор самоцветами выложен. И на шее крестик с бирюзой. – С видом знатока заключил Твердятка.
— А идём лучше к игрушечнику! – Предложил Онфим.
Игрушечник жил неподалёку. В его доме ребята разглядели много деревяшек, заготовленных под игрушки, ветоши, горшочки с клеем….
— А вон клёпки у него железные. – Шепнул друзьям Онфим, и снова нож в руках.
— А глазки у конька цветного стекла. Тоже как самоцвет. – Добавил Твердята.
— А седельце из чего? – Торжествующе спросил Зубер.
В мастерской лучника друзья увидели стальные наконечники для стрел, кожаные колчаны, на самых богатых были вставки из самоцветов, да и на пальце у мастера был перстень с камнем.
Бронник, мастер по доспехам, крепил стальные пластинки на кожаную основу. А наручи для богатых воинов украшал драгоценными камнями.
— Эй, Твердята. – Онфим торжествующе улыбнулся. – Вот в том доме опонник живёт, войлок делает. Скажешь в поршнях или валенках, а то в потниках седельных есть самоцветы?
— Ну, пойдём, посмотрим… — Упрямо засопел Твердята, чувствуя, что начинает проигрывать спор.
Осторожно подойдя ко двору опонника, друзья снова прильнули к щёлочке в досках ограды, но ничего не увидели. Тогда все трое взобрались на забор, по забору на крышу сарая, по крыше сарая осторожно и незаметно пробрались к открытому окну и тихонько стали наблюдать за работой мастера.
— Ага! – Вдруг торжествующе воскликнул Твердята! – А смотрите, где он иглы держит!
— Где? – В один голос переспросили Онфим и Зубер.
— А в шкатулочке! А крышка шкатулочки чем украшена? – Почти выкрикнул Твердята.
— Эй, кто там? – Вдруг услышали они грозный женский голос, доносящийся со двора. – А ну пошли отсюда, отрепники . Ишь они..!
И друзья бросились наутёк. По крыше на забор, с забора на улицу, а по улице до Великого моста, а там и на свою сторону. После такого приключения очень захотелось есть. Да и вечерело уже. Пора домой.
Ах, какой вкусный был судак с капустой, да кусок свежего тёплого хлеба на ужин. Ел Онфим, ел, да вдруг замер, задумался, а после улыбнулся. Понял он, что ни один мастер не обходится без хлеба, без пищи. Надо бы завтра друзьям рассказать, да подумать, какую еду лучше в Новгород везти. А тем временем уж и смеркаться стало. Пора спать. Ведь утро вечера мудренее.

Русский Робинзон как зеркало российского Декамерона (приключенческий роман)

 

Русский Робинзон как зеркало российского Декамерона (приключенческий роман)

(Мемуары безвинно пострадавшего человека, годы его мытарств и лишений)

16+

Знаков с пробелами 480000

 

Жанр: Нон-Фикшн, сентиментальный роман, любовный роман, авантюрный роман, роман-анекдот, приключенческий триллер, кинороман.

 

Аннотация:

Телевидение много на себя берёт. При его вмешательстве путешествие на корабле для олигарха оказалось роковым. Он попадает на необитаемый остров, постепенно заполняемый каннибалами. Жизнь на пределе выживаемости, герой поневоле втянут в борьбу против современного пуританства, ханжества и снобизма.

Роман продолжает серию многочисленных робинзонад. Ценен тем, что происхождение этой – Россия.

 

Краткое содержание:

Робинзонада не кончается даже в наши дни, но приобретает иные очертания.

Главный герой, олигарх Антон Куделин, за большие деньги оригинально заказан своим партнером по бизнесу. В рамках телепрограммы «Розыгрыш», которую ведет Марат Кашкин, ГГ попадает на необитаемый, находящийся в южных широтах, остров Кали-Кали, постепенно заполняемый каннибалами. Жизнь на пределе выживаемости. Противостоящая друг другу тройка Антон Куделин (Русский Робинзон) – вождь Нь-ян-нуй – шаман Ка-ра-и-ба-га определяют противоречия и приключения в романе.

У острова Кали-Кали есть соперник соседний остров Тали-Тали. Дальнейшие события происходят на этих двух островах. На первом живет племя масоку, на втором – племя манирока. Племена время от времени ведут между собой войны и делают набеги, в один из которых Русский Робинзон насильно попадает на остров Тали-Тали. Похищение ГГ совпадает с местным праздником Банановой Богини Сепе. ГГ уготована роль человекобога, что означает принесение его в сакральную жертву. Непосредственное участие в этом жестоком мероприятии принимает местная вождица Сагвора, ставшая на это время его женой. Спасение приходит с острова Кали-Кали.

Вынужденная “командировка” Русского Робинзона заканчивается через три года и Куделин возвращается на родину, где получает недопонимание от мировой общественности и соотечественников, попав в тюрьму, из которой после разбирательств был выпущен.

Розыгрыш вскрывается на очередной телепередаче «Розыгрыш». Выясняется, что Куделин невольно стал персонажем этой программы, что окружение из каннибалов на самом деле было антуражем, состоящим из известных артистов, российских и иностранных, играющих каждый свою роль, неузнаваемых героем из-за грима.

 

 

Алексей Мильков

РУССКИЙ РОБИНЗОН КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ДЕКАМЕРОНА

(Мемуары безвинно пострадавшего человека, годы его мытарств и лишений)

 

Роман написан по реальным событиям на основании свидетельств, подлинных документов, артефактов, дневниковых и других записей, любезно предоставляемых главным виновником описываемых здесь приключений любому сомневающемуся гражданину в подтверждение своей злосчастной судьбы. Было много приватных бесед и откровений, после которых автор пошел навстречу просьбам многочисленных его жён, товарищей по несчастью и просто сочувствующих видеть роман и подержать его в руках.

Никто из действующих лиц романа не пожелал изменить свое имя, если только не сам главный герой, воспользовавшийся своим правом на это.

Этот роман – вызов ханжеству и лицемерию.

 

 

Свои откровения Русский Робинзон

ПОСВЯЩАЕТ

 

Моим дорогим проштрафившимся по отношению ко мне соотечественникам, обоснованно, прочно и бесповоротно отказавшихся от двуличия и вставших на путь исправления ошибок.

 

Читателям этого романа, которые наравне со мной после каждой главы не сдерживали эмоций.

 

А также моей преданной жене, не прочувствовавшей и толики того бедствия и беспредела, что познал и увидел я.

…но без моральной поддержки которой не было бы этого романа.

 

ЭПИГРАФЫ от Русского Робинзона

Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения русского Робинзона, попавшего волею случая на необитаемый остров, куда был выброшен кораблекрушением, где далее его ждала встреча с каннибалами.

 

Да простят мне взыскательные читатели за неполный рассказ, за сознательно опущенные детали, за проявленную известную сдержанность при передаче подробностей моих приключений среди диких людей, чьи взгляды во многих отношениях так резко расходятся с нашими, за многочисленные мне предъявленные, якобы, “фальсификации”, за непреднамеренные ошибки, за всё то, что с нашей точки зрения заслуживает наложения на меня сурового порицания от цивилизованного человечества. Но не надо забывать, что действия, которые мы считаем неприглядными, более того, с подачи недругов, уголовными преступлениями, рассматривались туземцами, фактически, как проявление высокой добродетели. Не исключено, что самые неприкрытые и пикантные поступки, скрытые рассказчиком, читатель далее сам довоспроизведет силою своей фантазии.

 

– Куделин Антон Николаевич, с вещами на выход. Извините за причиненное беспокойство, с вас сняты все обвинения. Можете с чистой совестью идти домой, внизу ждет ваша жена Раиса Сергеевна…

 

Эти строки я обдумал на Лубянке, в череде бесконечно продолжающихся допросов, и в следственном изоляторе “Матросская тишина”, где “коротал” дни. Так что “времени” и “условий” было предоставлено мне более, чем достаточно, чтобы восполнить в памяти всё произошедшее со мной досконально и выразить протест беспределу.

 

 

–––––––––––––––––––––––––––––

 

О РОМАНЕ АЛЕКСЕЯ МИЛЬКОВА

Вниманию читателей предлагается своеобразное произведение, которое сюжетно во многом совпадает с известным каждому с детства романом Даниеля Дефо. Как и там, все начинается с кораблекрушения, в результате которого героя выбрасывает волнами на неизвестный остров. Но далее имеются определенные расхождения. Начнем с того, что океан снабжает первого Робинзона почти всей необходимой бытовой утварью для дальнейшей островной жизни, включая сюда огнестрельное оружие и боеприпасы к нему. Здесь же мы имеем голого человека на голой почве. Правда, прихотливые волны кое-что выносят на берег и в этот раз. Но, увы, это представляющие основной груз корабля определенные изделия, которые из-за своей специфической направленности заведомо не нужны потерпевшему крушение. Но именно с них и начинается вся оригинальная завязка в романе, и именно они сыграли свою дальнейшую необыкновенную роль. В отличие от своего прототипа герой находит на острове не одного Пятницу, а сначала троих, а потом целое племя туземцев, где-то стоящих на уровне развития каменного века. Предприимчивый кораблекрушенец использует спасенные изделия себе во благо, причем ему удается превратить их в глазах совершенно темных туземцев в высокие ценности на уровне, можно сказать, местной валюты. Благодаря “буф-буф” и “карассо”, так на местном языке назвали изделия, он обеспечил себе приличную жизнь и высокое положение среди аборигенов. И это, невзирая на не всегда благоприятные обстоятельства и интриги, особенно, местного колдуна, который пытался подорвать авторитет белого пришельца вплоть до его полного уничтожения. Но, несмотря на часто совершенно фантасмагорические обстоятельства и опасное балансирование на лезвии ножа, наш герой благополучно выжил в течение целых трех лет и во здравии отбыл с острова в цивилизацию, правда, – вот уж в чем-чем Россия всегда была последовательна – в наручниках, поскольку ему инкриминировали разбазаривание корабельного груза, который считался гуманитарным.

А теперь представьте себе, что фамилия главного героя не Куделин, а Чонкин из произведения Владимира Войновича “Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина”. За это время он, безграмотный деревенский мужик, получил образование, прошёл этапы большого пути, что это он (почему бы нет) “русский военспец, выполнявший интернациональный долг на дальних рубежах родины”, кои могли быть и Африка, и Южная Азия, и Южная Америка, и жизнь бросала его с секретными миссиями в многочисленные испытания. Далее алмазный бизнес, что это он (опять же почему бы нет) алмазный олигарх. И вот последнее испытание “деньги не пахнут”, задуманное нечистоплотными конкурентами, из которого герой также выходит с честью, благодаря русской смекалке и изобретательности по жизни.

По форме это роман, а по содержанию…

Реальная фантастика или фантастический реализм?

Войнович назвал своего “Чонкина” по жанру – роман-анекдот. И этот роман Алексея Милькова можно назвать роман-анекдот из-за анекдотической посылки, на которой он строится.

Итак, перед вами, дорогой читатель, роман-анекдот.

“Русский Робинзон” надо читать, читать именно сегодня, по причине, цитирую автора, “нашего пуританского менталитета, ретроградного воспитания и самодовольного русского снобизма”.

Игорь Терновский, член СП России

 

 

ГЛАВА 1. ГЕРОЙ ИЛИ ПРЕСТУПНИК

– Один день типичного допроса на Лубянке. – Пристальное внимание к делу самого Президента страны. – Обсуждение меня на телепередаче “Культурная революция”. – Я представлен антигероем.

 

Допросы начинались ровно в 6 часов и заканчивались в 21 час.

С немецкой пунктуальностью и педантичностью.

С американской методичностью.

С японской утонченностью.

С китайской ехидностью.

С русской основательностью и российской расхлябанностью…

Сегодня следователь Бурсиков поразил как никогда задумчивой предупредительностью:

– Подследственный Куделин Антон Николаевич…

– Я!

Следователь не обратил внимание на мою вызывающую раскованность.

– Вы кораблекрушенец, – продолжил он. – Так сколько лет вы прожили на острове Кали-Кали в племени масоку?

– Три года.

– Не так уж много, но и немало! – И тут же он поделился новостью: – А к вам повышенный интерес самого Президента страны!

– Да ну! Рад стараться! Служу великой России! – бодро ответствовал я.

– Чем его порадуем?

– Пусть он меня порадует! – ответил я. – Отрицаю вменяемые мне преступные деяния. Рассчитываю на свое полное оправдание.

– Каким образом? – пожал плечами следователь. – Вам светит от пяти до пятнадцати лет. Скостить вряд ли получится. И на амнистию не рассчитывайте.

Я терялся, роль какого, злого или доброго следователя с утра он будет играть.

У Бурсикова был неоднозначный вид. Я это сразу заметил. Не знаю от чего, видимо от постоянного недосыпания в борьбе с преступностью, его длинный, набухший нос и полуприкрытые глаза с тяжелыми веками на иконописном лице вдруг сделали его похожим на динозавра, страдающего бронхолёгочным спазмом, осложнённым поражением височной части головы, выпячиванием щечных скул и воспалением гайморовой и лобной пазух.

На него вдруг что-то нашло, он со злостью включил видеозапись. Теперь понятно. Я ждал этого момента – он раскрыл свою сущность.

– Смотри, внимай! – зашипел он. – Познакомься, что о тебе талдычат в высоких кругах. В твоем распоряжении пять минут.

О! Телепрограмма “Культурная революция”, которую ведет Михаил Сокольничий!

Тема “Куделин – герой или преступник?” Удивительно, моя трогательная история тронула за живое чопорное щепетильное общество. Над записью монтажёр из ФСБ[1] скрупулёзно поработал. Была откровенная подборка и подтасовка фраз по методу идеологической сортировки. Только персоналии почему-то вместо моей фамилии больше употребляли – “Русский Робинзон”.

Итак, с соизволения следователя галопом по Европам. Опускаю фамилии знаменитостей, общественных и государственных деятелей, произносивших следующие фразы:

 

“Русскому Робинзону, пожалуй, подошел бы ставший уже избитым эпиграф:

“…quaeque ipse miserrima vidi

Et quorum pars magna fui”.[2]

“За три года изолированной островной жизни Русский Робинзон основательно забыл родной язык, своё русское происхождение и имя, полностью усвоив традиции и нравы туземцев, их миропонимание и суеверия. Обратной дороги ему в нашу цивилизацию нет!”

“Чтобы понять образ мыслей туземцев, надо просто пообщаться с Русским Робинзоном. Человек с пытливым философским складом ума, несомненно, заинтересуется возможностью изучить примитивную логику человека, долго испытывавшего на себе влияние типичных условий первобытной жизни”.

“Русский Робинзон провозгласил себя настоящим “бледнолицым”, “налаживая” “дружеские”, в кавычках, отношения с туземцами. Тщетно пытаемся мы оправдать его, а значит, обмануть себя и других, утверждая, будто во всем, что связано с моралью и перспективами на будущее, туземцы только выиграли от общения с белым. Нигде не предстает он перед нами в более невыгодном свете, чем там, где он выступил в роли “гуманного освободителя туземцев от непроглядной “тьмы”, где он со всеми подробностями сообщает о своем лженаучном миссионерстве”.

“Только полное ничтожество станет возвышаться над слабым и порой несчастным народом”.

“Его правдивое признание можно рассматривать как явку с повинной”.

“Русский Робинзон не является специалистом этнографом, ни государственным деятелем, ни политэкономом, поэтому, мягко сказать, вызывает недоумение его жажда рассматривать себя научным исследователем или высшим судьей в любом споре. Он опроверг представления о том, что плохо и что хорошо, что честно и что омерзительно и аморально. Ему инкриминируется вмешательство в историческое развитие и личную жизнь целого племени. Проявление ложных чувств “дружелюбия и сострадания” к этой расе, родившейся, якобы, под несчастливой звездой, стало даже считаться у него признаком хорошего тона. Только с отъездом Русского Робинзона племя масоку было избавлено, наконец-то, от дальнейших бед, связанных с пребыванием чужака на острове”.

“Многие особенности приключений Куделина, несомненно, объясняются своеобразием его мышления или превратностями его судьбы. Но даже если мы сделаем на это допустимую поправку, перед нами откроется весьма мрачная картина жизни, прямо скажем, типичного нецивилизованного человека”.

“Поставим теперь вопрос: добился ли Куделин своим вмешательством каких-либо положительных результатов? Он преступно утверждал новое общество. От этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные устои аборигенов. Разве не Русский Робинзон придумал и внедрял гнусные законы, унижающие человеческое достоинство туземцев? Разве не он пытался установить новый порядок и справедливость? Разве не он, вырванный из привычной обстановки в свою очередь вырывает из привычной обстановки уже целое племя туземцев? Разве не он играл на религиозных чувствах и превращал их в инструмент давления и оболванивания?”

“Методы Русского Робинзона приобщения туземцев к цивилизации настолько спорны, что скорее ведут к варварству”.

“Кто еще выскажется о потере человеческой сущности Русского Робинзона, как образа хищника в первую очередь?”

“Его мораль повернулась на сто восемьдесят градусов и полна мерзостных примеров того, как он утратил чувство элементарной порядочности, честности, совестливости и стыдливости. Он сознательно, более того, в корыстных целях перенес не лучшую модель цивилизованного общества с его пороками и предубеждениями на условия первобытной жизни, на образ мыслей туземцев. Какое право теперь имеет Русский Робинзон апеллировать к судебной практике нашего государства, воспитавшего его в лучших традициях?”

“В обществе туземцев, признающих право на личное съедение врага чуть ли не основным средством защиты, а также умеющих единственным способом находить “консенсусы” и разъединять барьеры, разделяющие их, через всё тот же каннибализм, наш адаптированный и ассимилированный Русский Робинзон чувствовал себя не так уж плохо. Но он – каннибализм надо искоренять – ничего не предпринял для этого, он даже поставил его себе на службу”.

“Зная уровень технического обеспечения нашего общества конца 20-го века, он многое мог обратить в пользу туземцев, но не сделал этого, “сконцентрировавшись” на, так называемых, “карассо”, представляющих всего-навсего наборы из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговичек, всё на одной картонке, да на воздушных шариках под названием “буф-буф”, растолкованные и понятые туземцами нетрадиционно.

“Кто, например, всерьез поверит, будто раздача иголок, ниток, пуговиц и воздушных шариков не увеличила перечня колониальных преступлений в мировой практике? Представьте себе, что Русский Робинзон распространял не их, а спиртное. И то и другое от неправильного применения и алчности одинаково приводят к быстрому вымиранию, в лучшем случае, к обнищанию и деградации местного населения”.

“Каким образом Русский Робинзон по возвращении на родину может теперь стать мужем, отцом, гражданином, избирателем, если он изгой и его имя замарано?”

“По существу, вопрос только в выяснении и уточнении: Русский Робинзон – деградированный или деклассированный элемент?”

“Конкретно, где Русский Робинзон сейчас находится?”

“В следственном изоляторе, кажется, в самой “Матросской тишине”, уж слишком серьезные предъявленные ему обвинения, но за это время он не потерял твердость духа…”

 

Я отвел глаза с вдруг потемневшего экрана на притушившего его пассом пианиста подкравшегося незаметно Бурсикова, снова обратив внимание на его тяжелые веки и отекшие понизу глаза.

– Чего вы хотите?

– Это правда, что племя масоку каннибалы? – спросил следователь.

– Соседнее племя манирока – тоже. Точнее не бывает!

– Вы – единственный свидетель, – услышал я резкий тон. – Корабль шел, шел и вдруг бесследно пропал. Такого не может быть даже в Бермудском треугольнике, такого не было даже в самом никчемном кино. В деле много белых пятен, и в ваших интересах, и в интересах следствия, чтобы их не было совсем. Наши сотрудники прочесали весь остров вдоль и поперек и ни одной, даже жеваной резинки от воздушных шариков, благодаря вашей преступной деятельности, не нашли.

Мой ответ остался непоколебимым:

– Я вам все изложил на бумаге. Ни отнять, ни прибавить.

 

 

ГЛАВА 2. ПРОХОДИМЕЦ, ЗАТВОРНИК ИЛИ ЗАСТУПНИК ОБЕЗДОЛЕННЫХ

– Опять телепередача “Культурная революция”. – Жесткая линия следователя Бурсикова. – Жестокое обращение при дознании. – Где народное достояние? – Где гуманитарная помощь?

 

Прошло полчаса молчания.

Следователь вышел, а я мгновенно нажал на кнопку и впился глазами в продолжение показа.

Моя история нашла новое продолжение в следующей по дате передаче “Культурная революция”. На этот раз тема была “Куделин – проходимец, затворник или заступник обездоленных?” Пока я не слышал ни одного высказывания в мою пользу, но уж очень интересно было узнать о себе больше. Вторая часть даже польстила моё самолюбие.

 

“Островная жизнь не нанесла Русскому Робинзону физического и психического ущерба. Он всё того же крепкого телосложения, держится прямо, гордый взгляд. В нём в бытность свою чувствуется большая физическая сила, выносливость, энергия, которые не должны бы присутствовать в той мере, как мир узнал о его невзгодах. И всё же, перенесенные тяжелые испытания и лишения не прошли для него бесследно. Некогда привлекательные черты лица носят отпечаток философского раздумья”.

“Он всегда поступал справедливо и великодушно, если только несправедливость к нему или оскорбление не пробуждали в нём нетерпимость, но никогда жажду мести. Благодарность он проявлял так же неукоснительно, внимательно и нежно, как в разумных пределах ненависть…”

“Живой, проницательный взгляд голубых глаз выдает суровый, непреклонный и пылкий характер, заставлявший в своё время трепетать от страха многих туземцев и от страсти многих женщин, когда Русский Робинзон находился среди них.

“Жизнь в мире широко распространенного среди туземцев обычая каннибализма принесла Русскому Робинзону тяжелые испытания. Находясь в зависимом положении среди туземцев, он вынужден был проявлять покорность и уступчивость, которые претили его характеру и воспитанию. В цивилизованном обществе строгий закон охраняет права человека. В несвойственных новых условиях его сознание, естественно, претерпело изменения, не могло формироваться не иначе как в духе жестокого приспособленчества и защиты”.

“История говорит о том, что где бы и в каких бы целях туземцы или малые народности не соприкасались с белыми, от этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные и культурные устои аборигенов. Но это не вина Русского Робинзона, а его беда…”

“Жестокость, как и широко распространенный среди туземцев обычай каннибализма, напоминают нам, что мы многим обязаны цивилизации, даже когда она проявляется в как бы подсознательной форме”.

“Как ни прискорбно, этому несчастному человеку надо помочь найти общий язык со своими вновь приобретенными соотечественниками”.

“Хочется верить, что судьба Русского Робинзона привлечет внимание просвещенных и доброжелательных кругов русской общественности в его защиту”.

“Он изучал примитивную логику островитян, долго испытывал на себе влияние типичных условий первобытной жизни. Он вышел с честью из этой ситуации…”

“Не ценой ли мимикрии и приспособленчества?”

“Глубокая вера в себя заставляла его напрягать последние силы и находить выходы из самых тяжелых положений”.

“Три года прожил Русский Робинзон чуждым окружающему ему обществу масоку изгоем, а теперь изгой среди своих. Судьба, изгнавшая его с берегов острова Кали-Кали, стала по отношению к нему ещё жестокосерднее, теперь от нас, представителей цивилизационного мира”.

“Трагичность судьбы Русского Робинзона заключается в том, что он в настоящий момент оказался где-то между двумя мирами. Он ушел от одной неудачной жизни (на острове Кали-Кали) и попал в другую (под названием Родина!)”.

“Если бы Куделин попал в средневековую Японию, его бы прозвали Русский сёгун”.

“Не пора ли признать гуманитарную помощь, состоящую из воздушных шариков, из наборов с иголками, нитками и пуговицами, надругательством и глумлением над русским народом и здравым смыслом?”

“Правильно! Не пора ли поднять русский народ на борьбу с вакханалией и беспределом, пора начать общественное движение в защиту Русского Робинзона!”

“Предлагаю провести День памяти всех обманутых и оскорбленных, и назвать его именем Антона Куделина!”

“Русский Робинзон – наш национальный продукт и герой!”

 

Очень потряс меня выступающий, начавший свою речь с фразы:

 

“Русский Робинзон как зеркало российского Газпрома… – тут же поправившись: – Декамерона!”

 

Вернувшийся следователь Бурсиков, словно совершивший промашку, резко погасил экран, и голос его точно взорвался:

– Антон Николаевич, корова языком слизала гуманитарную помощь? Вы похоронили надежды миллионов россиян на достойную жизнь и счастливое будущее, вы оставили их незащищенными перед лицом роковых случайностей, вы оскорбили самосознание русского человека, вы целое государство сделали посмешищем в глазах цивилизованного мира! Вы объясните, наконец, каким образом гуманитарная помощь для всей России, исчисляющаяся миллионами штук на сумму в несколько лимонов долларов, смогла испариться в одночасье, не оставив следа?

Я, как можно спокойнее, отвечал:

– Не кричите, мой подробный рассказ об обстоятельствах кораблекрушения подшит в дело.

– Нас интересует правда, одна только правда, ничего – кроме правды.

– Тот факт, что я провел три года среди туземцев племени масоку, вам ничего не говорит?

– Я требую ответить на главный вопрос?

Бурсиков предоставил еще полчаса подумать, пока рылся в документах. Затем его терпение иссякло от моего молчания, и он взвился вепрем, точно получив импульс электрического заряда. Куда только испарилась его учтивость?

– Ну, ты, Русский Робинзон! Ты – вонючая рыба! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Ты – свиные мозги и куриные потроха! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Бедные каннибалы! Несчастные каннибалы! А ты кто такой, чем их лучше? Недалеко от них ушел… Почему они вместо омерзения вызывают к себе сочувствие, а ты вместо сочувствия – омерзение? Русский Робинзон, не морочь нам голову, хватит телезвезду из себя строить! Все граждане должны соотносить свою вину с причиненным ущербом, и ты ответишь за все до копейки по всей строгости российских законов. Охо-хо! Ты – … (непереводимое и не цитируемое). Филантроп за государственный счёт! Это даром тебе не пройдет! Признайся, куда девал народное достояние? Где гуманитарная помощь? Где буф-буф и карассо, эти… (непереводимое и не цитируемое)? Говори! Не молчи! Ты – … (непереводимое и не цитируемое).

– Хватит изъясняться гастрономическими изысками туземцев! – спокойно, но с напором остановил я его. – Я – Русский Робинзон, кораблекрушенец, и этим всё сказано.

– Нет необходимости ссылаться на Дефо или других авторитетов! – ещё сильнее взвился Бурсиков.

Я повторил рассказ слово в слово от начала и до конца.

 

 

ГЛАВА 3. СПАСЕНИЕ ВО БЛАГО

– На борту корабля. – Слухи, что в трюмах гуманитарная помощь для России. – Российский бомонд. – Марат Кашкин и программа “Угадай мелодию”. – Я критикую телепрограмму “Розыгрыш”. – Волнение в океане. – Буря. – Губительная волна. – Конец корабля.

 

 

6 июля 200… г.

В воскресенье вечером я отплыл из…[3]

Итак, круизный корабль под флагом Бахрейна покинул африканский берег.

Было всё спокойно, моё инкогнито получилось на славу, на меня не обращали внимания. Мой личный самолёт остался на стоянке в ЮАР. “Хождение в народ” для олигархов всегда проблема, но под напором обстоятельств я рассчитывал выпасть на некоторое время из зоны видимости корреспондентов, просто зевак, своих деловых партнеров из алмазной компании “Де Бирг”, оставив при себе только двух-трёх своих охранников, да и от тех под благовидным предлогом отказался. В наше время превратиться в кого-либо – элементарно. Хоть в интеллигента, хоть в человека вырви глаз. Деньги сделали своё дело – визажисты основательно изменили моё лицо, а цветом и направлением длинных волос на голове, как мне казалось, я стал окончательно неузнаваем.

Я набрался храбрости и вышел на открытую палубу. На корабле было много соотечественников (где только русских сейчас не встретишь!), преобладали артисты, певцы, ведущие телевизионных программ, замечены были и VIP-персоны из разных бизнесов. Все были заняты слухами, что в трюмах гуманитарная помощь для России. Какая? – точно никто не знал. Еще – смеялись – как бы, намекая на тяжелую социальную ситуацию в стране, не пуговицы ли и иголки с нитками! По слухам, просочилось – воздушные шарики. Ну, конечно, в самый раз! Сложное время, конец девяностых и начало нулевых. Россия нуждается в “гуманитарке”, которая идет, но больше походит на издевательство над Россией. Ну что еще можно предложить для нищей выживающей страны с протянутой рукой? Слухи оправдались, точно – наборы из иголок, ниток и пуговиц и, еще смешнее, воздушные шарики. Но какого типа и свойства – терялись сказать. Курьёз, но не такой уж безобидный. Очередная целенаправленная диверсия против России, каких было немало за ее историю от господ капиталистов.

Палуба на глазах превратилась в импровизированную студию, мелькающий на телевидении всем известный Марат Кашкин вел программу “Угадай мелодию”. В финале встречались певцы Семен Михайлич, Анастасия Вотоцкая и певица Амалинда. Михайлич больше всех тужился и пыжился, наигранно шутил, кого-то ругал в камеру, кого-то благодарил, у кого-то просил прощения, передавал приветы. Но даже это не помогло – из игры его вывели музыкальные интеллекты женщин, а точнее, их совершенные музыкальные слухи определять мелодию с трех нот.

В узком проходе лестничного марша я остановил Кашкина, который в данный момент норовил проскочить на другую палубу, и спросил:

– А как же ваше детище программа “Розыгрыш”?

– Параллельным курсом идёт. Как всегда, непримирима и неотвратима, мы не делаем различия к любым персонам. Зрелище – пальчики оближешь! Приходится разрываться на части.

– Кого решили разыграть на этот раз?

– А вы кто такой спрашивать, ваша профессия?

Я замялся.

– Это закрытая информация.

– А всё же…

– Хорошо, скажу только одно, я русский военспец, выполнявший интернациональный долг на дальних рубежах родины, дал полную подписку о неразглашении, поэтому сознательно исключаю для любопытных некоторые моменты своей профессиональной деятельности.

– А, понимаю! – воскликнул Кашкин. – Миротворческая миссия на чужом континенте, связанная с военными действиями. Догадываюсь – где. О, черный континент! О, магическая Африка! О, колдовская земля!

– Да, нет же… – я попытался перевести разговор на другую тему.

– “В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы!” – продолжал юродствовать Кашкин.

– Вас удовлетворит, если я скажу, что всего лишь сопровождал секретный борт? – остановил я его.

– Догадываюсь! В составе ограниченного и хорошо законспирированного контингента сил в одной из третьих стран?

– Марат, ну вы ехидный и беспардонный, берете быка за рога, как все телевизионщики и желтая пресса!

– Не скромничайте! Возвращаетесь домой из горячей точки с чувством исполненного долга, с гордостью за своих героических товарищей, за родину, воспитавшую вас! Я правильно понимаю?

Поддерживать своё инкогнито мне было интересно, и я с пафосом продолжил ряд:

– Безмерно счастливый, что остался живой и невредимый в конфликтной стране, раздираемой гражданской войной.

– Ангола или Кот-д‘Ивуар?

– Спросите, что-нибудь полегче, – ответил я.

– Андорра или Сейшельские острова?

– Ведёте себя нескромно, как на передаче “Розыгрыш”, – заметил я.

– На которой? – оживился он.

– На любой! И на следующей, признайтесь, будете в своём репертуаре гнуть?

Кашкин почувствовал за собой вину и даже стал оправдываться:

– Прошу прощения. У меня секретов больше, чем у вас. Я, к сожалению, не имею права выносить какие-либо подробности об очередном проекте “Розыгрыш”. Скажу только одно, что, когда познакомился со сценарием, он потряс меня. Я даже удивился, что такое возможно. Но вы необычный человек. В таком случае, у нас секретов от ветерана локальных войн нет. Но… чтобы от вас было молчание! – Кашкин приложил палец к губам. – Скажу, это, по существу, грандиозный проект, в котором задействован весь российский бомонд. Это будет такое шоу, такое шоу, которого никогда не было и не будет.

– Кто этот несчастный, который попался на вашу удочку?

– Терпение. Узнаете в своё время.

– И в какую сумму шоу встанет?

– Заметьте, не в тысячи долларов, а миллионы, возможно, миллиарды.

– Если не секрет, нельзя ли уточнить – во сколько тугриков?

– У вас гражданская профессия случайно не бухгалтер? Всё допытываетесь об экономической составляющей.

– К движению и перетоку капиталов из одного кармана в другой я имею только отчасти отношение, точнее, как все зарабатывающие и тратящие их обыватели на уровне мелкотравчатых ручейков, – ответил я.

– Мелкотравчатых – это как?

– Незначительных.

– Вам, как не миллионеру, как простому русскому обывателю, добывающему хлеб насущный в поте лица, скажу: сумма несопоставимая с прежними осуществленными проектами, но соизмеримая с проживанием олигарха три-пять лет в необычных условиях относительно неспокойного образа жизни, ограниченного скромными личными запросами, диктуемыми обстоятельствами, чтобы не забывалось ему это никогда. Предостережение и пример тем олигархам, кто еще не окончательно погряз в богемной жизни с яхтами, личными самолетами и футбольными командами.

– Вы на кого намекаете?

– Тайна следствия! Слишком много развелось, как считает народ, таких паразитов и дармоедов.

– Так их! Поделом им, упырям, кровососам и захребетникам!

– Мы тоже на стороне народа. Наша задача по возможности поднять этот застоявшийся гнилостный пласт земли и пропустить его сквозь сито народного возмущения.

– Чтобы потом этому захребетнику стать клиентом Андрея Ландышева в его программе “Вон равнодушию”!

– Вы как в воду смотрите.

А где вы берете деньги?

– С финансированием у нас проблем нет. Даже наоборот, всё больше состоятельных меценатов к нам обращаются. Они заинтересованы в качественном вложении денег и требуют от нас полного отчёта в том, что те пошли на благие цели, конкретный проект и реализованы полностью.

– Вот оно что!? Как я понял, не будем кривить душой, деньги даются под определённого высокородного, высокопоставленного, насильно взятого бедолагу, указанного неким перстом?

– Если скажу “нет”, то погрешу против истины. Тьфу-тьфу! – сплюнул Кашкин. – Пока складывается всё хорошо, сценарий пошагово реализовывается, неосуществленками и прочими неприятностями не пахнет.

– У меня есть пожелание программе, можно передать?

Кашкин взбодрился и потащил меня на следующую палубу. Я исследованием всех палуб не занимался, поэтому удивился, что мы попали в импровизированную студию. Яркий свет, режиссеры и прочие телеушники окружили нас. Под присмотром телекамер мы облокотились на поручни и продолжили незатейливый разговор:

– Интересно, интересно, давайте выкладывайте свою непримиримую позицию, – подмигнул Кашкин мне.

– Меня не удовлетворяют мелкие шутки, наподобие: “У вас вся спина белая”, или сядешь, а стул под тяжестью тела подламывается.

– Эта претензия серьёзная – мы подумаем над усложнением. Наши задачи совпадают с вашими, я бы их назвал, предписаниями. Понятно, в шоу надо вкладываться не только деньгами, но и умом.

– Далее. Я так понимаю, что возможности программы и в самом деле неограниченны?

– Я уже вам говорил, через нас проходят деньги немереные.

– Поэтому хотелось бы от неё ещё большей смелости, еще не менее разящей активности, и никакого сюсюканья, слюнявости.

– У вас есть к нам какое-то принципиальное предложение?

– Конечно, могу дать. Прежде всего, расширить круг фигурантов.

– У нас и так знаменитые музыканты, артисты, светские львицы…

– А первые люди страны? А великие мира сего?

– Кого вы имеете в виду?

– Обнаглевших лоббирующих всё и вся политиков, нефтяных, газовых и прочих алюминиевых олигархов, готовых по Марксу на всё мерзкое за пятьсот процентов годовых. Да не плохо бы подловить с розыгрышем самого Президента Америки.

– Вы против Президента Америки?

– Конечно. Не должно быть двойных стандартов!

– А что это даст?

– Программа будет поистине народной и демократичной, гарантирую. Народу что надо? Хлеба и зрелищ! Не зря же уже с древности народ ублажали гладиаторскими боями.

– Акулы большого бизнеса, говорите? Это интересно! VIP-персоны? Оригинально!

– Разыгрывать тех, на кого у народа зуб имеется.

– Заметано! Спасибо, мы учтём ваши пожелания. – Кашкин на самом деле был занятой человек, когда по его знаку выключился свет, и он попросту сбежал от меня.

Напоследок я разглядел у Кашкина злорадную усмешку.

“Как бы не узнал во мне олигарха?” – подумал я.

Итак, ничего не предвещало мне острых приключений, тем более неприятных последствий.

Вода бурлила за кормой. Вечер только намечался, прохладный ветерок приятно освежал кожу, редкие легкие перистые облака тянулись вдоль берега.

Медленно движемся под голубым небом. Я часто выходил на палубу, перегибался через борт и любовался трепыхающимся полетом летающих рыбок. Потягивая молочный коктейль, замотанный в плед, я полулежал в шезлонге на палубе, наблюдая под вечер на рваную рану кровавого заката. К исходу 22 часов исчезли сопровождающие нас лодки. С наступлением темноты стали подниматься большие волны, это означило, что находимся в открытом океане вдали от континента. В глазах всё еще стояли последние сверкающие на горизонте строения большого города.

На вторые сутки усилилось волнение. Я не выходил из каюты, доверившись мастерству судового персонала. Среди ночи мне показалось, что кто-то трясет меня за тело, плечи, дергает за руки, за ноги. Открыв глаза, я понял: не меня трясли, а корабль швыряло во все стороны.

Но это были только цветочки. Корабль шел вперед, несмотря ни на что. На третий день пути разразилась настоящая буря. Судно то проваливалось в пучину, то вдруг резко останавливалось, словно натыкаясь на непреодолимую преграду, то, как гусь лапчатый, переваливалось с боку на бок с опасным креном.

Первое несчастье произошло со мной по причине моей глубочайшей беспечности и нерасторопности на море, будучи новичком. До этого в свои путешествия предпочтения по транспорту я всегда отдавал самолетам. Мои личные не стянутые сеткой вещи сорвались с места и метались по каюте от стены к стене, поймать их и водворить на место в условиях качки было немыслимое дело – какие-то грандиозные силы играли судном словно игрушкой. Он страшно скрежетал и метался как пьяный. Но больше всего меня доняли оба чемодана, и они проделывали вакхический танец, гоняясь друг за другом и за мной, порядком отдавив мне ноги, руки и бока. Серьезные ушибы только прибавлялись, пока я не залез на верхнюю полку, не привязался сам и не обложился подушками, чтобы меня любые прыжки корабля не могли бы сбросить; и оттуда я уже спокойно созерцал, как чемоданы реагировали на качку судна и искали мою голову.

Следующий день я провалялся в каюте, разбитый морской болезнью, и был разбужен ударами кулаков и ног в дверь – кто-то из персонала спохватился, что постоялец каюты долго не показывается наружу.

Буря продолжалась ещё два дня, я как пьяный держался за стенки переборок и выходил в кают-компанию, чтобы немного оклематься и выпить соку. За всё это время буря не утихала ни на минуту. Однажды, хоть шторм был ужасающей мощи, я сделал попытку выбраться на палубу, желая лицезреть эту дикую пляску стихии и не пропустить уникальное явление природы в своей жизни. Картина была завораживающая, и в дальнейшем я находил в себе силы ещё пару раз обновлять впечатления.

Видимо корабль вошел в новый вихрь, и не стали слушаться рули, потому что он крутился волчком, подставляя под громадины-волны то один борт, то другой.

Волны, волны, волны.

На этот раз мой выход на палубу ознаменовался происшествием. Вдруг раздался надтреснутый хлопок разорвавшейся гранаты, по палубе, мгновенно расширяясь, пошла трещина. Какая-то сила вышвырнула меня за борт, и в тот же миг я окунулся в мерцающий лабиринт бездны. Барахтаясь вниз головой, подгребая руками и ногами, я ещё пытался восстановить опору и равновесие, чтобы глотнуть спасительного воздуха. Но вместо этого падал, падал, падал во вздымавшиеся стены воды передо мной, ввергался в громоздившиеся горы жидкости на пути, ввинчивался в разверзающиеся пропасти влаги под ногами, вдавливался в обрушившиеся с неба туннели из пены.

Появился свет, какой-то странный и нестерпимый, достаточный для того, чтобы разглядеть стихию. Этот свет, говорят – предвестник смерти, возвестивший путь в преисподнюю, был страшнее мрака. Новая невидимая сила снова подхватила меня и выбросила в спасительный створ из настоящих света и тепла. Я и не подозревал, что через несколько часов эта водная стихия обернется моим самым верным и надежным другом.

Из-за несоразмерности моих усилий и дикой вакханалии стихии, от забравшейся в нос морской соли я потерял сознание, а когда открыл глаза, заметил, что лежу на песчаном берегу, на меня накатываются ленивые пенистые волны. Я едва шевелился, но, как только новые силы приходили ко мне, я отползал от воды на несколько метров. И не напрасно тратил силы, подул порывистый ветер, взметнув ещё одну волну – последнюю и самую мощную, и я, взглянув на море, увидел в туманной дымке две половинки своего корабля, которые на глазах ушли под воду.

 

 

 

 

ГЛАВА 4. ТЫСЯЧА ЧЕРТЕЙ

И ОДИН ШАНС ИЗ МИЛЛИОНА

 

– Созерцание в полусознательном состоянии. – Бухта промысла Божьего. – Коробки с гуманитарной помощью. – Экспресс-осмотр острова Надежда. – Объявление чрезвычайного положения. – Разборка гуманитарной помощи.

 

 

Окончательно очнувшись, я увидел себя почти голым. На этот момент на мне, кроме – одно название – порток, была ещё рубашка. Всё в лохмотьях, раздербаненное волнами. Ещё я обнаружил успокоившееся море и себя среди многочисленных картонных коробок с названиями и надписями на иностранных языках, и дальше от берега подпрыгивающее на волнах несметное их количество. Словно в бреду, я пробирался сквозь завалы коробок и натыкался на них как слепой котенок.

Море словно не на шутку взбеленилось, коробки на берег наползают как льдины, громоздятся, запирая впереди узкий проход в бухту. Они всё прибывают, заполняя собой близлежащую акваторию. Перетаскиваю их подальше от берега, чтобы новой бурей или отливом не унесло обратно в море. Чем черт не шутит в этом незастрахованном от неожиданностей чужом мире – вдруг всё это понадобится в хозяйстве.

Я открыл первую попавшуюся коробку, долго и безучастно смотрел на её содержимое, а затем и на остальные такие же однотипные коробки непонимающим взором ещё не совсем пришедшего в себя человека.

Пока не дошло до сознания!

Анекдотичность комедии положений была следующая: к сожалению, всё, что вынесло морем на берег, не может пригодиться по причине их прикладной специфической направленности для сугубо гармоничных, увеселительных, праздничных отношений людей, то есть, между мужчинами, женщинами и детьми, которых надо ещё поискать здесь. Одним словом, не к смеху сказано, это механические средства удовольствия и настроения, а точнее, обычные резинотехнические изделия из латекса разных форм и размеров и в виде сердечков на все случаи торжественных мероприятий, известные как воздушные шарики, направленные в Россию как гуманитарная помощь слаборазвитым странам. Несколько штук я надул и развесил для демонстрации. Смотрел и дивился, что кому-то они добавят восторга, только, понятно, не мне в отчаянной ситуации.

В других коробках были наборы, состоящие из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговиц, всё на одной картонке. Но упаковки тоже не вызывали во мне стремление к одобрению, хотя бы из-за своего бесполезного огромного количества.

Коробок собралось уже целая гора. Я по берегу ходил как тень, спотыкался о них, искал пищу, и мой могучий молодой желудок выдерживал всё, что голод заставлял тащить в рот. Кричал, звал на помощь. Никто не откликался. Я поменял репертуар и стал импровизировать.

– Остро осознаю, – надрывался мой голос, – свой гражданский и общечеловеческий долг перед соотечественниками – товар на родину необходимо доставить в целости и сохранности!

Никто не отзывался. И снова я кричал:

– Как единственный из оставшихся в живых, с этой ответственной минуты официально заявляю, что я полномочный представитель России и, следовательно, сопровождающее груз физическое и юридическое лицо со всеми вытекающими на этот факт такого рода полномочиями!

Даже эхо не хотело со мной разговаривать.

Снова и снова я повторял в пространство:

– Умру, но каждая вещь пойдет по назначению, каждый российский гражданин гарантированно получит ему предназначенную гуманитарную помощь!

На этот раз эхо признало меня за своего и стало уносить куда-то в сторону гор моё воззвание.

Итог моей печальной морской эпопеи совсем безрадостный и неутешительный. Из не выдержавшего жестокого шторма, переломившегося надвое корабля спасся я один.

Царствие небесное российским бомонду и богеме!

Тысяча чертей и один шанс из миллиона! Но он оказался мой!

Прошло три дня. Крайнее истощение, тревожные хлопоты, душевная опустошенность, и, особенно, последние бессонные ночи от не дававших покоя полчищ муравьев и москитов, а днем на зное донимавших земляных и чёрных мух, роем облеплявших моё голое тело, умножая страдания, – всё перечисленное привело меня в нервное состояние на грани срыва. К тому же постоянно допекал громкий, резкий, неприятный крик чёрного какаду.

Я почти не мог держаться прямо, делал всё машинально, как во сне: голова кружилась, ноги подкашивались, руки в суставах плохо слушались. Так что пребывание на острове показалось мне, несмотря на всё великолепие природы, очень и очень тоскливым. Но, вдыхая всеми легкими, я уже почувствовал, что здешний целебный воздух словно выдувает из меня последние страхи и тревоги, а с ними и болезни, погружая в состояние спокойного равновесия.

Хотя, как я сказал, от усталости, волнения и бессонных ночей я все ещё продолжал находиться в весьма плачевном состоянии, но это уже не шло ни в какое сравнение с нервотрепкой первых дней на новом месте. И я решил проверить другие районы.

Уделил время на знакомство с природой. Очень много птиц. Растительность всевозможная – от широколистных деревьев до кустарников. И лианы, лианы, закрывающие свет и уплотняющие пространство. Ботаник мог бы сказать гораздо больше меня. Экспресс-осмотр показал, что этот Богом забытый клочок земли необитаемый остров без следов человеческой деятельности. Никакой разумной жизни, ни единого признака того, что почва где-то возделывалась. Такое впечатление, будто этого острова не касалась рука человека. Впервые близко ощутил на себе полное одиночество и мелкое свое ничтожество перед грубыми силами природы. Придется бросить ей гордый вызов и начать нелегкую борьбу за выживание.

Назвал для себя остров – островом Надежда, хотя с таким же успехом можно назвать, не знаю, не уверен, как лучше, – Безнадежности, а может, напротив, Спасения, или Забвения, в зависимости от того, как сложится моя дальнейшая судьба и сколько времени мне предстоит здесь находиться.

Чрезвычайность ситуации продолжать спасение коробок, ещё прибывающих с моря и ленивыми волнами разбрасываемых в беспорядке по всему берегу, воодушевляла меня и поднимала на работу через крайнюю усталость.

Только море, ласковый ветерок и порой какая-нибудь непонятная птица нарушали общее спокойствие. И все же эта перемена обстановки, видимо, целенаправленный мой труд, очень благотворно на меня подействовали, и я почувствовал себя почти превосходно. К тому же, разнообразие буйной растительности, красота ландшафта заставили совершенно забыть предшествующие драматические обстоятельства.

Бухта, которой не иначе как промыслом Божьим я обязан своим спасением, попав во время шторма по счастливой случайности в её спокойные воды, блестела и плескалась меж золотисто-зеленых холмов. За бухтой в отдалении открывался океан, ставший могилой моему кораблю. Ветер нес отличительные запахи соли и йода.

Такое созерцательное, безмятежное восприятие и понимание красот скоро наскучило, ибо я вовремя заметил, что чуть не пропустил немаловажный фактор. Впору объявлять ЧП[4]. Коробки были намокшие, я начал их содержимое раскладывать на просушку и уже все окончательно высохшее сносить в пещеру для последующего сохранения от осадков, жгучего солнца и, кто его знает – кто судьбу ещё может предопределить – от возможных расхитителей. Лучше подстраховаться. Если существует гуманитарка – значит она кому-то нужна!

Большую часть времени каждого из дней – а они к счастью выдавались солнечными и безветренными – я тратил на эту работу. Труд адовый, но не аховый, считаю, почетный, больше обращая внимания не на нитки с иголками и на воздушные шарики, а на мысли о будущем, остро сознавая, какие исключительные неудобства испытывают мои соотечественники, впервые в истории России окончательно и бесповоротно вставшие на путь ликвидации дефицита, на путь насыщения и обогащения. Без этих товаров, приравненных к предметам первой необходимости, им просто другого хода нет по наущению господ капиталистов в настоящую цивилизацию.

Еще до многих коробок с пуговицами, нитками и иголками, также с воздушными шариками руки не доходили, из-за очередности эту гору не трогал, и она лежала в стороне и ждала своей участи.

Работы по спасению продолжались много дней несмотря ни на что, хотя постоянно преследовала мысль: “а что, если этот труд впустую”. Ведь если не пустить гуманитарку по назначению сразу, сегодня, немедленно, гарантийный срок годности ее будет просрочен и на российском потребителе отзовется, как следствие, стихийным бедствием, которое общественность впоследствии коротко назовет дорогой в никуда или дорогой с односторонним движением опять же в никуда.

 

 

ГЛАВА 5. ВОРОТА ЖИЗНИ

– Пароксизм лихорадки. – Хуан, Хуана и Хуанита. – Уроки папуасского языка. – Первый интерес к гуманитарке. – Подозрение на людоедство. – Высадка каннибалов на остров. – Вопрос жизни и смерти.

 

Двадцатый день ознаменовался тем, что меня неожиданно свалил сильнейший пароксизм лихорадки. Быстрый подъем температуры, беспамятство, обезвоживание организма и прочие болезненные прелести. Обманчиво безоблачное небо и сказочное побережье живописного острова. Под ясной лазурью небес таится страшное явление – коварная тропическая лихорадка, не щадящая даже самых сильных и здоровых людей. С этим демоном, погубившим не одну тысячу путешественников, исполненных надежд на будущее, в полном расцвете сил и молодости, бороться пришлось и мне. Я оказался бессилен против невидимого, но сильного врага, как слабое и беззащитное звено природы. Счастье, что пик акклиматизации пришелся чуть раньше и мой организм встретил болезнь во всеоружии, поэтому смог активно бороться с ней и мне не пришлось отдать Богу душу. По электронным часам я прикинул, что болезнь протекала пять дней, после которых я уже умудрялся как лунатик тыкаться в лес, чтобы добыть себе пищу или пойти к ручью утолить мучительную жажду. Хворь ещё несколько дней давала о себе знать своими мучительными возвратами.

В один из таких очередных приступов, когда дикий бред еще терзал мой истомленный болезнью мозг, судьба подарила мне спутников жизни.

Очнулся я на этот раз от поглаживания иссиня-чёрных рук по телу и почувствовал, как жидкость вливается в меня. Она была густая, приторно-сладкая и пахла цветами. Это был холодный млечный сок кокосового ореха. Открыв глаза, я увидел над собой лица склонившихся папуасов. Они визгливо переговаривались и с огромным интересом ощупывали мое лицо, плечи, руки, а когда я попробовал пошевелиться, заулыбались. Выражение лица первого близстоящего незнакомца после улыбки показалось мне довольно симпатичным, а два других лица рядом с ним, оказавшиеся на удивление миловидными, женскими, тем более. Одно взрослое, другое девочки. На шее у каждой висело по ожерелью, состоящих из продолговатых ракушек, спускавшихся на голые груди. Из других украшений на всех троих были кольца, браслеты и мохнатые с бахромой жгуты на руках и ногах. Тела негритянской крупной формы и индейские длинные волосы – вот что было броское и нелогичное в них. Но ещё примечательнее – тонкие, можно сказать, европейские лица, и губы не очень пухлые – не совсем негроидные. Самый большой дикарь был высокого роста, темно-шоколадного цвета, с матово-чёрными, долгими до плеч волосами, широким, но не сплюснутым носом, глазами, выглядывающими из-под нависших надбровных дуг, с большим ртом. Туземец явно был хорошо сложен и отличался достаточно развитой мускулатурой.

Яркая мысль пронзила меня – кого-то туземец напоминает. Не могу вспомнить, но хоть убей – знакомая личность! И туземка – тоже!

Вспомнил!

– Ты похож на Семена Михайлича! – были мои первые слова.

Туземец широко улыбался и в подтверждение с удовольствием кивал головой.

– А ты на Анастасию Вотоцкую, – обратил глаза я на женщину.

Она не менее отчаянно кивала головой.

“Им что ни скажи, – подумал я, – всё будет правильно. – И отметил: – Главное, что они доброжелательны и участливы по отношению ко мне”.

Они отпаивали меня соком кокосовых орехов, пока я окончательно не встал на ноги. Этих чёрных миловидных человечков я назвал Хуан, Хуана и Хуанита. Имена им понравились и прилипли гармонично, так что они забыли свои прежние.

Первое, что я сделал после болезни, это в знак признательности надул воздушный шарик, перетянул ниткой и протянул Хуану.

– На. Нравится? Я тебе дарю.

Он, словно обжегшись, выронил его на землю. Не сводя глаз, он глядел на него, на его глянец, и всё не мог наглядеться досыта, и притронуться к нему хотя бы пальцем тоже боялся, словно это был предмет настолько священный, что простому смертному не подобало бы брать в руки, не осквернив его или себя. Ну, в точности, реакция как у большинства моих не приобщившихся к культуре развлечения соотечественников (в частности, с тёщей моего друга на его глазах приключилась точно такая же анекдотичная история, когда он разыграл ее в День смеха Первого апреля. Она, к несчастью, от подарка упала тогда в обморок.). И только Хуанита, со свойственной ей детской непосредственностью, схватила его и убежала в лес.

С пуговицами и иголками всё было понятнее. Мои спутники, попробовав иголки на язык, наколовшись до боли, проигнорировали их. Пуговицы тоже не вызвали ажиотажа, поскольку ракушки были предпочтительнее.

Наше дальнейшее общение было весьма интересным, живым и плодотворным. Несколько месяцев я спокойно наслаждался обществом этих туземцев. Приютивший меня остров они называли Кали-Кали. Хуан, Хуана и Хуанита устраивали тематические сценки, где разыгрывали передо мной уроки папуасского языка, чему я им был бесконечно благодарен. Узнавал всё больше о их жизни, что они принадлежат племени масоку. А я им всё пытался втолковать, каким образом попал на остров, про жестокий шторм, о том, какой разгильдяй оказался капитан, при этом неистово бил себя в грудь, показывая, что только я один остался живой. Видимо оттого, что я часто и эмоционально повторял слово “капитан”, они назвали меня Капитана. Что мне не совсем нравилось, и я хотел искоренить это слово и заменить на “Путешественник”, но вытравить “Капитана” так и не сумел, видимо “Путешественник” было длинное слово и сложным по произношению. Так и пошло имя гулять по острову. Но когда требовалось особое уважение ко мне, мои туземцы в редких случаях сами переходили на ломаный “Путешественник”.

Иногда они проявляли излишнее любопытство и спрашивали, поднимая вверх воздушный шарик:

– Что это такое?

Первое время я умудрялся обходить острые углы, применял нейтральные жесты и при этом просто натягивал его на палец. Ничего подобного у них в жизни не было, и демонстрация производила впечатление.

Но вопрос повторялся, и я в который раз отвечал бодро:

– Это клево! Это супер-пупер! Это круто! – при этом горделиво поджимал губы и резко вздымал голову.

До их ума что-то доходило, но тяжело и долго, а возможная полезность, неясная направленность, непонятная премудрость и предметность изделия их увлекала.

– Что это такое? – снова и снова возобновляли они вопрос. Когда уходить от него стало невозможно, я перестраивался и уже говорил, будь что будет, следующее:

– Это незаменимая в жизни вещь.

– Почему?

– Эта вещь ещё больше сближает мужчин, женщин и детей между собой.

– Зачем?

– Они боятся друг друга, и теперь в их отношениях наступает счастливый радостный момент, когда не надо ничего бояться.

– А чего не надо бояться?

Оба-на! Один вопрос хлеще другого!

– Бояться потерять друг друга, – отвечал я и добавил: – Воздушные шары – это прекрасный подарок и украшение к любому празднику, они вызывают улыбку у всех детей и взрослых. С помощью воздушных шаров можно не только создать праздничную атмосферу, а ещё и здорово повеселиться.

Кто не хочет ничего не бояться в жизни, полной опасностей? И повеселиться! Все! Хуана и Хуану вполне устраивала фраза с этими ключевыми словами, прибавлявшим им уверенности и отсутствие страха.

Изнывая от безделья, я хватался за любую работу, и нам удалось оттеснить буйные заросли вглубь острова, и теперь бананам и манговым деревьям стало свободнее. Вместе с деревьями росло наше жизненное пространство и повышалось благосостояние. Заодно мы отсекли набеги диких животных.

Тем временем я каждый день усердно овладевал языком масоку. Он оказался типично дикарским изобретением и содержал около трехсот слов без всякой глубокой семантики и морфологии. Если к словам присовокупить их произношение через выражение гнева, радости и других проявлений чувств и эмоций, то количество слов возрастает к двум тысячам. А это уже достаточный словарный запас для общения.

Итак, набор языковых средств, мной приобретенный, превратился в доступный и удобный инструмент. Как говорится, кто владеет языком, тот владеет миром.

Однажды, мои спутники затронули интересную тему, о подоплеке которой я не сразу догадался. Начал Хуан:

– Масоку – это хорошо!

На что Хуана не в притязательность ответила:

– Манирока – лучше!

– А Капитана? – шутливо спросил я.

– А Капитана тоже хорошо! – Хуан смешно, как вампир, оскалил зубы. – Даже лучше масоку и манирока.

Я засмеялся и одобрительно похлопал Хуана по плечу.

– Капитана – хорошо! – Хуана тоже оскалила зубы.

Что за казуистика? Она дошла до моего понимания по линии реального восприятия и по прошествии времени, когда мне воочию пришлось увидеть и осознать эти слова на практике. Оказывается, речь шла о людоедстве, о человеческой плоти. А что касается моей, то это был высший мне комплимент с точки зрения пищеварения туземцев.

Диспут с шутками “чья плоть лучше” еще не раз возникал в минуты нашего общения. Этим мои спутники меня окончательно уморили и покорили. Шутки шутками, а по образу их питания, по разговорам, относящимся к еде, к их гастрономическим слабостям и пристрастиям, я понял, что им ничего не стоит съесть человека, только проверить эту версию было нельзя за отсутствием кандидата на эту почетную роль, если себя не брать во внимание. Пока я не проникся боязнью, не было причины, и мои позиции были прочны, поскольку знал, что дикарям присущ термин “критическая масса”, и один, два, три дикаря не создают эффекта кровожадной толпы.

И ещё, это Хуан помог мне полностью справиться с закладкой на длительную консервацию корабельного груза. Чтобы не плодить будущий травматизм, коробки с иголками отселили в самый дальний угол тайника.

Мы поставили частокол на вход в пещеру и завалили его ветками. Я сказал Хуану:

– Запомни, это Ворота Жизни.

– Почему? – спросил он.

– Эту пещеру надо беречь как зеницу ока, и чтобы ни один человек не узнал про неё.

– Отныне мы будем больше, чем друзьями! – сказал Хуан. – Вот тебе моя рука в том, что мой рот для неприятеля всегда будет закрыт на палку.

Не было ничего искреннее этого крепкого рукопожатия и сокровеннее устрашающего для будущих врагов жеста.

Тогда же я подумал: “А почему Ворота Жизни?” За ними находятся иголки, которые есть убийцы жизни! Душегубы жизни!! Разрушители, а не созидатели! Правильней бы назвать Воротами Смерти. Я совсем запутался – второй вариант мне не нравился, да и кому понравится? Как можно превозносить жизнь, приоткрыв и миновав Ворота Смерти? Как можно противопоставлять жизни смерть, если мы уж точно не убийцы и не самоубийцы? Логики не было. Поэтому первое название осталось в ходу.

Однажды я возлежал на толстом стволе поваленного дерева и любовался морем. Одновременно я следил взглядом, как малышка Хуанита, бравшая у меня уроки вежливости и этикета, делала книксены. Забавно было смотреть на её поклоны с подворачиванием ножек.

Я расслабился, отдавшись омовению ласкового ветерка. Красота неописуемая. Море с коралловыми рифами с одной стороны и лес с тропической растительностью с другой. В глубине острова горы с причудливыми очертаниями, над горами клубятся облака фантастических форм и проявлений.

Иногда я бросал взгляды на веселое семейство Хуана. Этот черныш лет двадцати, ширококостный крепыш большого роста, что удивительно, с ясными глубокими синими глазами, освободил от завала тропической растительности площадку в один гектар. Его жена Хуана старательностью и работоспособностью не отставала от него. Цвет кожи у неё был светлее, чем у Хуана, а правильный нос с чуть горбинкой, что встречается редко среди туземок, придавал её миловидному личику совсем не папуасское, а своеобразное выражение. Я про себя называл её чёрной грацией за то мягкое и непринужденное, словно отрепетированное, прямохождение, которым отличалось каждое движение юной туземки, что бы она ни делала, выполняя и легкую и тяжелую работу.

Я не сказал главное. Как естественна сама природа в совокупности с моими попутчиками по случайной дороге жизни! Это я к тому, что неоднократно был свидетелем их половых взаимоотношений в редкие часы отдыха.

И на этот раз они растянулись в моих ногах. Хуана билась в чувствах, как горный поток. Сделав премилое дело, они присели и принялись за песню. Хуан тихо запел “Желанная, любимая…”, Хуана подголосовывала ему, но очень удачно, я бы даже сказал, согласованно. Этой песне научил их я. Интересно, не пора ли им доверить другие хиты, например, “Зайка моя, я твой кролик”.

Смотрю на них и вынашиваю впечатление: вполне приличная музыкальная подготовка, и какие нормальные европейские лица, если б только не представленные в чёрном цвете…

Долгое вглядывание в лица дало мне повод сделать кое-какие выводы в типизации туземцев. Хуана без сомнений была продуктом любви: с мужской стороны индийца, а с женской – африканки. Не совсем африканские губы подчинены божественной индийской форме лица, но глаза не смуглянки – голубые. Я был в тупике, потому что очень чувствовалось привнесение вмешательства третьей силы – европейца. Азия, Африка, Европа! Всё сразу! Намешанность кровей уникальная, как в кипящем и бурлящем бульоне! Хотя такое в принципе по причине изолированности острова невозможно, как не предполагаются варианты и не берутся в расчет исключения. И вся из себя Хуана, как гудронный шоколад. Но сбивает с толку тонкая талия, высокая грудь, правильные черты лица.

Ещё раз убедился (бывает же такое!): в профиль Хуан похож на Семена Михайлича, а Хуана – вылитая Анастасия Вотоцкая.

Чего только не взбредёт в голову! Да, вот еще и наваждение, сопровождавшее меня. Я ощущал от Хуаны аромат моего любимого дорогого мыла “Люкс”.

Хуанита забавлялась рядом. Я схватил её и начал подбрасывать в воздух, пока она не завизжала.

– О-о! – фиолетовые глаза девчушки вдруг округлились, и она стала показывать на море.

Я опустил малышку на землю. Подбежали родители, на них страшно было смотреть, дрожь совершенно перекосила их лицевые мышцы. Хуан и Хуана тоже испуганно показывали в сторону моря. Наконец и я увидел, что на остров на пирогах высаживались дюжины три-четыре вооруженных разным дрекольем воины, и с ними женщины и дети.

Новый, опасный, непредвиденный поворот событий, не суливший мне ничего хорошего, судя по невесёлому поведению моих спутников.

Речь шла не просто о чрезвычайной ситуации, а о вопросе жизни и смерти, о моей выживаемости в экстремальных условиях.

Хуан с жадностью ловил каждый звук. Все силы его растревоженной души сосредоточены были в этот момент в глазах, предупреждающих об опасности. У Хуаны сердце тоже билось настолько часто и сильно, что вырывалось наружу. Она приложила руку к груди, желая хоть как-то его утихомирить.

Я понял, что незваные гости рано или поздно обнаружат наше присутствие. Почему-то сразу проникся чудовищной мыслью, что это каннибалы. Отныне, чтобы жить бок о бок долго и счастливо с чужаками, мне предстояло строить особые отношения. Разумная осторожность и терпение – вот что теперь реально должно было лечь во главу угла, а сдержанность и постоянные знаки доброжелательности должны были произвести желаемое воздействие на дикое племя и придать импульс к дружелюбию. В общем, много чего необходимо проявлять, чтобы, хотя бы, для начала не стать фигурантом жертвенного обряда каннибалов. Далее, в перспективе, найти общие точки соприкосновения, общие интересы, наладить народную дипломатию. Да многое чего еще. Теперь я точно знаю, какие мысли переживал Миклухо-Маклай при первой встрече с папуасами северо-восточного берега Новой Гвинеи, названного Берегом Маклая.

 

 

ГЛАВА 6. МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

– Каннибальская оргия. – Тактическая операция. – Аналоговый поиск у туземцев. – Первый результат встречи. – Народная дипломатия. – Сувениры для туземцев. – Изумительная мысль.

 

 

Между тем туземцы численностью в сорок человек выволокли из пирог пятерых бедолаг и привязали их к деревьям. Музыкальное сопровождение колотушками о пустотелое дерево преобладало над количеством криков и стонов несчастных. Запаленные костры быстро приобрели высокое пламя. Предстояла оргия, расцвеченная последующим каннибальским чревоугодием. Все были поглощены кулинарными приготовлениями, кроме нескольких сторожевиков, рыскающих недалеко.

Хуана показывала рукой на пленников и повторяла:

– Манирока!

Я уже понял, что племя, к которому мои спутники были неравнодушны, называется манирока. Хуан трагически бил себя в грудь:

– Масоку кушает манирока!

Спрятав Хуану и Хуаниту в надежном месте, мы с Хуаном подобрались почти вплотную к тому месту, взобравшись на скалу, нависающую козырьком. Расстояние было где-то 15-20 метров.

Пока мы пробирались на самый верх, участь одного пленника была решена. Он уже дымился на огне. Нам было прекрасно всё видно и слышно.

Вождь масоку, самый представительный по окраске среди дикарей, стоял чуть в стороне. Шаман, весь в серой экзотической атрибутике, в честь праздника затянул песнь, которую остальные дикари подхватили хриплыми нестройными голосами.

– О, отец, о, бог Дуссонго! – причитали оставшиеся жертвы, к которым ещё не приступил повар со своим кулинарным искусством.

Сидевшие вокруг ждали сигнала о готовности блюда. Повар отхватил ножом кусочек, попробовал на вкус и кивнул головой вождю. Туземцы, ещё не выждав приглашения, накинулись на поджаренного человека, резали и рвали его мясо. Повар наносил направо и налево удары своей палкой по головам, но это мало помогало, и давка прекратилась лишь тогда, когда от тела остался один скелетный остов. Счастливчики в стороне лакомились теперь кусками мяса, воздавая похвалы всевышнему богу Дуссонго.

Приказа относительно следующего приготовления жертвы в пищу не поступало, да и торопиться было ни к чему – видимо, растягивать удовольствие всегда было в правилах туземцев.

– О, разбойники, что вы наделали! Вы проглотили нашего вождя Муари! – гневно выкрикнула одна из привязанных пленниц. Ей было лет двадцать пять, что-то подсказывало – роковой возраст, и она несла в себе черты надменности. Гордой и своенравной точно была. Даже перед фактом неминуемой смерти у неё ничего не ломалось в механизме дерзости. Только зрачки сужались и расширялись, как у дикой кошки.

– Очень хорошее мясо, мы благодарны за него! – сказал шаман и бросил ей оставшийся кусок на пробу, предварительно освободив ей руки.

Удивительно, но этот кусок ее вождя пропал в бездне желудка бедолажки без всяких угрызений совести.

Масоку, впрочем, не обращали внимания на стоны пленников, продолжали пиршество.

– Неужели, в самом деле, туземцы думают, что человека и всё что в нём находится внутри, можно есть? – спросил я тихо у Хуана.

– Да, да! – ответил он. – Лучшее мясо – это человек.

– Неужели они не видят в этом дурного намерения?

– Мясо настолько вкусное, что отказаться может только тот, у которого нет зубов.

Похоже, нравственных затруднений не были ни у кого из присутствующих, вот физические – муки – только у жертв!

Мы никогда не поймем этого примера яркого примитива каннибальского сознания. Я отвернулся в сторону от этих мыслей, чтобы скрыть свое возмущение.

Но от действительности не убежишь, потому что пленники стенали.

– О, вождь Муари! – особо отличался из всех звонкий голос девочки лет четырнадцати. – Какой ты был добрый! Ты сказал тогда, что у тебя есть мясо. Ты сказал, что лучше, чем масоку, мяса нет. Мы перед этим так долго голодали, потому что наши козы погибли на болоте. Ты дал нам мясо масоку! Какое оно было вкусное!

С первой жертвой разобрались быстро – голод не тетка, зато со второй было связано длительное смакование.

В эту минуту шаман поднял над очередной жертвой нож, иногда поигрывал им…

Это была та самая женщина с надменностью во взоре. Ещё секунда – и очередной манирока избавится от бренных земных тревог и мучений! Но секунды у дикарей длятся как в замедленном кино минуты, а минуты – часы. И нож не опускался, не вонзался в грудь жертвы. Может быть, этот человек, ещё сжалится над женщиной? Зачем шаман так долго смотрит в её, полные ужаса, глаза? Садистки наслаждается? Решает чужую судьбу: не использовать ли её по другому назначению, например, как женщину?

Надо было что-то предпринимать против столь своеобразного пикника.

Я показал Хуану, как обогнуть масоку с другой стороны, и когда был уверен, что он ловкий и смышленый уже на месте, взял коробку с воздушными шариками, коробку с пуговицами и иголками и стал пробираться вперед на самый край выступа. Может не стоило рисковать и лезть напропалую, но меня раззадорило происшествие. Стараясь максимально охватить как можно больше территории, я сверху раскидал содержимое коробок – словно посеял вручную зерно. На меня обратила внимание первой высокомерная пленница, она расширила глаза в ужасе от моего вида и задёргалась в путах, но они держали её крепко. Как только я успел отойти назад и снова пригнуть голову у наметившего заранее валуна, я во всю мощь своих легких свистнул. Так у туземцев никто не свистит. На необычный звук туземцы насторожились, и стали врассыпную разбегаться в разные стороны. Отвлекающий маневр сработал, что и нужно было. Хуан подобрался к пленникам и развязал их. Те кинулись в пирогу и, энергично перебирая веслами, уплыли.

Трудно было не сдержаться от смеха, когда у туземцев возникли проблемы с определением найденных предметов, и я наблюдал до колик в животе, как их аналоговый поиск в неусовершенствованных, бестолковых, несмышлёных головах впервые потребовал от них недюжинной умственной деятельности. О, как они корчились от колючих иголок!

В этот ответственный момент я сделал шаг вперед, вызвав паническое оживление. Видимо оригинальное зрелище запеленатого в шкуру человека повергло их в некую прострацию.

До этого группа вооруженных копьями людей стояла вместе, оживленно разговаривая вполголоса между собой. Ни женщин, ни детей не было заметно, возможно, они попрятались. Увидев меня, копья угрожающе поднялись, и туземцы, приняв чрезвычайно воинственные позы, готовились пустить их в ход. Я рассыпал последнее содержимое коробки, на которое клюнули туземцы. Это был эффект Миклухо-Маклая, зажегшего воду – на самом деле спирт – и этим при первой встрече расположившего к себе папуасов. Из-за деревьев и кустов стали показываться другие дикари, все ещё не решавшиеся подойти ближе и способные каждую секунду дать стрекача. После недолгих совещаний между собой один из них выдвинулся из группы, неся кокосовый орех, который положил в зоне видимости, и, указывая на него рукой, дал понять, что он предназначается для меня. Так был положен первый краеугольный камень в фундамент наших дружественных отношений.

“Неужели это начало того самого нормального постижения смысла происходящего?” – задавался я вопросом.

Я спустился со скалы. Глядя на протянутые для них подарки с корабля, дикари не переставали от удивления открывать широко рты, приговаривая протяжные: “а-а-а”, “е-е-е”, “у-у-у”, при этом чмокать губами и вкладывать палец в рот. Больше всего их затронули мои действия с резинотехническими изделиями. Я вдул порцию воздуха в резинку, перехватил завязкой и подал ближайшему воину. Надул следующую, третью, четвертую, наделяя ими туземцев как сувенирами. Видимо манипуляции с надуванием воздушных шариков произвели неизгладимый эффект на туземцев. Они очень обрадовались и тотчас же начали упражняться с ними.

Итак, я понял, что подобные игрушки приводят туземцев в неописуемое изумление. Только в этот момент довольно резкий порыв ветра вырвал несколько шариков из их рук и понес по берегу. Дикари всей толпой бежали за ними и ловили, забыв про всё на свете. Дикари – что малые дети. Было весело, мило и вместе с тем презабавно и удивительно, что казалось скорее пасторальным сном, чем напряженной действительностью. Обложенный вокруг многочисленными кокосами, я видел, что дары мне, а мои туземцам – знак доброй воли. Я смотрел и думал, всё дальше уносясь мыслью в философское рассуждение: что сделало человека человеком? Прежде всего, эволюция, внутривидовая борьба, половой отбор…

В моей голове всё интенсивнее работал анализ, переходящий в обобщение!

Стоп! Эврика!

Вот оно, основа основ – эволюция! А что? Это в моих силах. От внутривидовой борьбы я отказался из-за возможной гражданской войны, а половой отбор для меня был не осуществлён в силу малочисленности генетического материала, то есть, себя. В принципе, да в принципе, мне пришла изумительная мысль поставить туземцев в благоприятные лабораторные условия, подвергнуть их уникальному эксперименту. Благо условия есть – сама природа, и есть материальная база – мои идеи и, ещё немаловажно, мое глубочайшее понимание и убежденность того, что сила разума побеждает сон тьмы. Увы! Железную дорогу я построить не имею возможности, но просветительскую и научную роль в культурном воспитании туземцев сыграть сумею. А это путь в цивилизацию! Для меня было просто любопытно, что произойдет, когда столкнется внутренняя дремучесть туземцев и внешний слой их быстро растущей восприимчивости к прогрессу.

Логика моих рассуждений была следующая:

*Их культура несовершенна, недостаточно сильна, но достаточна, чтобы не начинаться с нуля и вобрать в себя самое лучшее из других культур, отбросив все наносное, закоснелое, языческое, не изобретая велосипед;

*Я явился как пророк, чтобы протянуть руку дружбы и предложить всем сердцем содействие;

*Моя помощь пришлась вовремя и пойдет им только на пользу;

Какие-то мгновения я ещё ошеломленно углублялся в варианты. Но направление рассуждений было правильным. “Не вешай нос, дружище! – говорил я сам себе. – Ведь все разумные существа произошли от животных, которым когда-то за свое существование пришлось вести нешуточную борьбу, настолько ожесточенную и длительную, что они видоизменились до неузнаваемости и развили свой мозговой аппарат, чтобы не погибнуть. В них заложен элементарный инстинкт к самосовершенствованию, требующий своего дальнейшего развития”.

А далее, в знак особого расположения ко мне, подходя по одному, туземцы пожимали мою руку выше локтя. А это уже кое-что да значило.

На остров прибыли очередные гости, но и от них последовало дружелюбие.

 

 

 

 

ГЛАВА 7. ПОБРАТИМЫ

 

– Постижение смысла происходящего. – Первые выводы. – Ещё один пример народной дипломатии. – Закладка основ дружеских отношений. – Пир в честь нашей встречи. – Жестокое обращение с собакой. – Мужская пляска – имитация боя. – Женская пляска – топтание черепов поверженных врагов. – Братание кровью.

 

 

Мои треволнения и страхи последних часов за свою жизнь оказались напрасны. Вопреки общепринятому мнению, что на совести дикарей не только Джеймс Кук, туземцы оказались милые, безобидные и общительные существа. Даже не верится, что это те самые овеянные классической литературой кровожадные людоеды, могущие иногда отвлечься от своих каннибальских пиршеств над несчастными и быстро перенять внешние атрибуты иной, более высокой культуры.

Удивительно, но это так, хотя их непосредственность в поведении умиляет меня, поражает все больше и больше, пугает и настораживает.

Ситуация меняется, чуть ли не поминутно. Как когда-то изобретение колеса ускорило развитие истории, так, похоже, появление воздушных шариков, наборов иголок, пуговиц и катушек с нитками производит настоящую культурную революцию у туземцев.

Итак, я сделал первый и очень важный для себя вывод: попытка перекинуть мост между мной и туземцами увенчалась успехом. Они сразу же по достоинству оценили мои дары: надувают шарики и весело хлопают ими друг друга по голове, восторгаясь звуком “буф-буф”, когда шарики лопались. Но ещё эффектнее получалось, когда натягивали их, как маски, на головы. Очень увлечены и радуются, как малые дети.

Преподнесли очередной презент – корзину кокосовых орехов.

Под вечер улица будущей деревни была расчищена от растительности, были красиво убраны пальмовыми ветвями первые три хижины, и все воины собрались праздновать нашу эпохальную встречу, устроив пир. В кострах запекали обмазанную глиной рыбу, а рис в пальмовых листьях тушился прямо под кострами.

Меня привлёк визг собаки. Высокий воин волок ее на веревке в мою сторону. Подойдя ко мне, перехватил ее за задние лапы и ударил с размаху головой о дерево. Размозжив таким образом череп, положил тушку к моим ногам.

Дабы не обидеть дары приносящих, мне не оставалось ничего другого, как принять подарок, но попросил, чтобы они сами приготовили кушанье. Когда подали дымящееся мясо, я раздал его обступившим меня папуасам, не оставив себе ничего, этим подняв собой авторитет альтруиста.

Вождь племени масоку Нь-ян-нуй (Тот, который поднимает всех с утра) сидел возле большого дерева и занят был тем, что бруском какого-то камня обтачивал свои передние резцы на манер крокодильих, иногда, скалясь, обнажал оба ряда остроконечных кривых зубов, которые позволяли пище двигаться только в сторону глотки.

Он подумал, что я недоволен собакой и взмахнул рукой. Цепочка из четырех воинов на головах уже несла пятиметрового питона. Судя по тому, что хвост вращением искал опору, я догадался: питон живой! Сделав надрезы вокруг шеи и вдоль, они ловко сдернули шкуру с еще живого змея.

Но и тут они увидели очередное моё искусственно продемонстрированное равнодушие, что вождя и шамана не удовлетворяло.

Ждать пришлось недолго, собрался остальной народ, а двое туземцев внесли на плечах толстый бамбук с привешенной к нему свиньей.

Вождь, держа в руках зеленую ветку, подошел торжественно к свинье и произнес при общем молчании речь:

– Да здравствует, белый человек, посланный нашим богом Дуссонго! Теперь, когда ты будешь с нами, манирока будет совсем худо! Эта свинья дается жителями острова в подарок. Её снесут тебе в хижину. Свинья будет кричать и умолять оставить ей жизнь, а ты не послушаешь ее. Ты заколешь её копьем, и она умрет. Ты развяжешь веревки, разделаешь, опалишь волосы, разрежешь и съешь ее!

Кончив речь, вождь заткнул зеленую ветвь свинье за ухо. Мне поднесли копье. Все хранили молчание и ждали чего-то. Я понял, что дожидались моего разящего удара. Я подошел к свинье, погладил её за ухом и, собрав всё моё знание языка масоку, высказал следующее:

– Я пришел к вам из-за моря не за свиньей, а чтобы видеть вас, ваши хижины, ваши горы, ваше море! Если вы будете хороши, то и я буду хорош! Если вы будете красивы, то и я буду красив! Если вы будете мне братьями, то и я буду вашим братом!

Раздались крики:

– Белый человек хорош, красив, и наш брат!

Напомнили еще раз о копье и потребовали от меня решительных действий. Пришлось разыграть сценку обратного дарения, которое было оценено теми же возгласами:

– Белый человек хорош, красив, и наш брат!

Весь вечер вождь выражал мне полное доверие и признательность, одновременно радость по случаю моего появления у них, потому что я – первый белый человек, которого они видели. Я показывал рукой вдаль в знак согласия, и они с почтением думали, что я посланец от их божества.

Основа дружеских отношений была заложена – это стало очевидным, как ясный день. Только бы не сорваться, больше психологической чуткости, такта, большего понимания внутренних потребностей туземцев, больше вникания в их жизнь и никаких конфликтов – всяческое ускользание от них. Мой разум должен научиться тонко воспринимать их поведение, упорядочивать его в систему и направлять в нужное русло.

Затем туземцы затеяли воинственную пляску с копьями. Танцы у них состоят из грубых телодвижений, необыкновенных поз с приседаниями, резких жестов и прыжков в сторону – всё это под такт музыки, состоящей из битья колотушками в один или несколько барабанов, или об стволы деревьев. Для дикарей это такая же забава, как для нас вальс или танцы-обжиманцы.

Но вот туземцы выстроились в две фаланги и грозно взметнули копья. Глядя на воинов, я заметил, что они не просто переступают, а каждый раз сильно притопывают ногами, продвигаясь навстречу друг другу никак не больше десяти сантиметров. Земля задрожала. Иногда они давали волю своим голосовым связкам “Хак-хак-хак!”, и в звуках слышалась буря страсти, неумолимая ярость мщения, жажда смести врага с лица земли, радость борьбы с ним. Когда же звуки стихали, мне чудилось тихое всхлипывание оставшейся на родине моей жены Раи, её горести и тревоги.

Но вот вперёд вышли женщины, они исполняли пляску втаптывания черепов поверженных врагов в землю, при этом ногами неистово загоняли в нее мелкие камни.

Ко мне подошел вождь и сказал:

– Пора побрататься со мной кровью.

– Согласен! – недолго думая, ответил я, чтобы видеть обмен крови своими глазами.

Мы сложили крестообразно левые руки, а правыми сделали друг другу надрезы. Пока темная кровь вождя смешивалась с моей алой, дикари хорошо поставленными голосами выкрикивали проклятия, которым все окружающие внимали с открытыми ртами от страха:

– Да будет проклят тот, кто нарушит данную клятву!

От группы поддержки пламенно, как из глубины души всего племени, уже неслось:

– Горе! Горе ему!

– Да будет проклят тот, кто питает затаенную вражду!

– Горе! Горе ему!

– Да будет проклят тот, кто повернется спиной к своему другу!

– Горе! Горе ему!

Выкрикивания продолжались еще долгое время, с полночи – не меньше

– Да будет проклят тот, кто в день войны отступится от своего побратима!

– Да будет проклят тот, кто нанесет вред другу, кровь которого стала его кровью!

– Пусть чесотка обезобразит его тело и сделает его ненавистным!

– Пусть лишаи истребят на его голове все волосы!

– Пусть змея притаится на его тропинке!

– Пусть его жена никогда не родит!

– Пусть его жена родит шакала или крысу!

– Пусть силы покинут его на брачном ложе!

– Пусть болезни подтачивают его силы, и дни его сократятся недугом!

– Пусть его члены откажутся служить ему, ноги и руки его сведет судорогой!

– Пусть, покинутый всеми, родными и друзьями, бродит он одиноко по свету!

– Пусть его копье собственным острием обратится против него самого!

– Пусть землетрясение, наводнение и извержение вулкана заберёт его с собой!

– Да пусть тот, кто нарушит свои обещания, не вынесет позора и умрет!! Да лишится он от проклятия жен, сыновей и дочерей своих!! Пусть он визжит как резаный поросёнок!!

– Пусть! Пусть! Пусть!

– Горе! Горе ему!

В конце этого безумного непрерывного глаголения и пренебрежения к себе и ближним своим я понял, что туземцам к высоким мыслям не обратить ум свой без моей помощи, что не отбросят порочные нравы, будут превозносить их, а не чихать и плевать на них. И я позволил себе попробовать поменять их идеалы к лучшему, так сказать поумничать, благо никому было не понять мои высказывания, и я тоже внес свой вклад в братание и выкрикнул несколько современных клятв:

– Да пусть изменится статус-кво клятвоотступника в сторону ухудшения его жизненного уровня!

– Пусть на него свалится информационная глухота!

– Пусть он ощутит на себе все тяготы полной изоляции от цивилизованного мира!

– Пусть СПИД нарушит его иммунную систему!

Пока мужчины находились в экстазе от выкрикиваний проклятий, женщины выли и стенали, и этим создавали зрелище ещё более жуткое. Я был рад, что попал в окружение людей, в котором нет места врагам, а кругом только друзья.

Кровь продолжала сочиться, и со мной успели побрататься ещё несколько папуасов в сопровождении допотопной песни:

 

– Тамоле! Малеле! Мараре!

Бом, бом, Мараре…

 

В продолжение всего вечера на будущих врагов и клятвоотступников сыпались самые страшные злоключения, и я уже находился в таком напряженном зомбированном состоянии, что готов был сейчас же сурово разобраться с любым из них лично.

 

 

 

 

ГЛАВА 8. ЦИРКОВЫЕ ЛОВУШКИ ШАМАНА

 

– Переселение племени масоку на остров Кали-Кали – Странный вой в ночи. – Знакомство с шаманом Ка-ра-и-ба-гой. – Бесконечный диспут с шаманом. – Во время занятий ушу туземцы принимают меня за нового шамана. – Чревовещание Ка-ра-и-ба-ги. – Туземки убедились в цвете моей крови. – Характерные отличия шамана.

 

 

Всё последнее время шел процесс переселения народа масоку на остров Кали-Кали. Откуда? Говорят, с какого-то острова, который стремительно уходил под воду. Расширяли свой ареал. Деревня раздавалась во все стороны. Строились добротные хижины на сваях.

В одну из следующих ночей я не успел проспать и получаса, как был разбужен странным воем. Я заснуть не мог и вышел из хижины. Мне пришла фантазия послушать какофонию. Как оказалось, выше упомянутый вой не мог быть ничем иным, как диким пением. Концерт в ночи давал шаман, подкрепляя свои бредовые бормотания энергичными телодвижениями, кидаясь в разные стороны. Он в одиночестве трясся вокруг костра с нелепыми ужимками и прыжками, и физиономия его была похожа на бесноватого. Звуки по деревне были настолько громки и пронзительны, что показались ужасными.

Он был настолько увлечён, что не заметил меня. Я удалился. В другие ночи, нет-нет, да непрерывный барабанный бой, который поднимал шаман, не давал стойбищу спокойно спать, сводил с ума и приводил в трепет суеверных туземцев. В целом, они воспринимали шамана с большой подавленностью и тревогой, а на лицах были написаны благоговение к нему и страх.

Каждое утро, несмотря на погоду, я выходил на берег, начинал с пробежки, а потом целый час делал комплексную разминку. Публикой мне служили обезьяны и попугаи на вершинах деревьев, но я не слышал шумных аплодисментов. Современному человеку, зараженному гиподинамией, нужна утренняя пробежка, чтобы прокачать кровь и выгнать или сжечь холестерин. Мои упражнения с элементами ушу не оставляли равнодушными и туземцев, особенно вышеупомянутого шамана, и собирали целые толпы любопытных. Индейцы считали испанцев, открывших Америку, за детей солнца, мне же суждено было играть в глазах туземцев роль сына моря, принявшего образ человеческий в волнах океана. Разве у меня действительно такой необыкновенный, одухотворенный вид, чем-то напоминавший подводный мир? А что они видели таинственного неземного в моих движениях? Я тогда этого не знал и живого развития последующего интереса ко мне не предусматривал.

В один из дней шаман Ка-ра-и-ба-га (Печень чёрной крысы) соорудил особую палатку из пальмовых листьев, куда пригласил меня.

– Не ходи, куда ты собираешься! – предупредил Хуан. – Ходи туда не сейчас, в другой раз ходи. Знай, с тобой случится беда, шаман плохой человек, отвратительный и несправедливый. Прошу, последуй моему совету.

Я передернул плечами, охваченный тревогой, но всё же сказал:

– Ничего со мной не случится.

В доказательство Хуан показал вверх, где на дереве расположился чёрный какаду, высказывающий что-то не по делу, но по этому поводу громким уханьем, недвусмысленно вертя головой. Жест туземца был намек на то, что попугай прав. Пришла ассоциация, что всё черное вызывает большой страх и даже сеет смерть. Увязал это с нашими российскими верованиями про черную кошку, про черного носорога, про черного дятла. А черный ворон точно подтверждал наравне с другими черными животными, что во многих народных представлениях и поверьях он тоже связан с дурными предзнаменованиями и предсказаниями, толкованиями и, отсюда, ужасными последствиями.

– Чёрный какаду – вестник несчастья, даже больше – смерти! – изменился в лице Хуан.

Я не стал его разубеждать, не стал ему доверять информацию, что с черным вороном в России та же история, тоже не всё так просто, что и он окружен точно такими же верованиями.

Я упрекнул себя в трусости, и, хотя Хуан настоятельно отговаривал, я не уступил его предупреждению – еще никто и никогда не возымел на меня страха и не оказывал давление.

У шамана никого не было, он сразу занялся тайными обрядами, разжег курящиеся кадильницы и, подойдя ко мне вплотную, спросил:

– Кто ты и откуда, куда и зачем?

Я ответил:

– Меня все знают – я белый человек.

Шаман поспешно продолжал забрасывать меня вопросами:

– Знаешь ли ты бога Дуссонго?

– Это отец всех масоку! – первое, что пришло в голову, уверенно сказал я софизмом, зная, что никто правильно не ответит на такой вопрос.

– А кто такой Высший Дух?

– Это дедушка всех масоку!

Шаман ухватился за мысль.

– Значит Высший Дух отец бога Дуссонго?

– Получается так, – ответил я.

– А бог Дуссонго одновременно является отцом, братом и сыном Высшего Духа?

– И дедушкой! – добавил я. – Ведь он первичен.

– Разве можно быть одновременно отцом и сыном своего деда?

Не моргнув глазом, я ответил:

– И внук может быть дедушкой своего отца.

Что удивительно, после небольшой мозговой заминки шаман не стал меня разубеждать и даже остался доволен ответом.

– Ты пришел к нам из-за моря? – спросил шаман.

– Да, – ответил я.

– Почему же ты не возвращаешься к своим друзьям за море?

– Я собираюсь, – пообещал я. – За мной должна прийти большая пирога.

– Было бы лучше, если бы ты сделал это раньше! – заявил он.

– Постараюсь!

– А далеко ли пироге плыть?

– Если кто быстрые ходоки, то уже через пять дней к полудню можно добраться до моего дома, а на пироге придется плыть день, всю следующую ночь, чтобы поспеть туда послезавтра.

Разговор проходил таким образом, чтобы был доступен умственному развитию шамана. Я его не обманывал, выдерживая геометрические и временны́е соотношения, которые туземцы могут представить себе. Например, переход на Луну для них равен восьми пальцам-дням, а до солнца – десяти. Насколько становится понятным, мой дом на родине не должен был отстоять дальше солнца или луны, где обретались бог Дуссонго и Высший Дух.

Привели женщин из дальних деревень. Шаман, с хитро прищуренными блестящими глазками, растирал в пыль какие-то пахучие корешки, пришепетывал, заливал кипятком и валил пар, поил женщин бурым, горько пахнущим настоем.

Женщины легли ногами к огню, от которого шел неприятный и непонятный дым. Он больше стелился понизу и обкуривал их.

Обкуривал он и меня. После этого я, видимо, потерял сознание, так как ничего не видел и не помнил. Когда же, наконец, пришел в себя, несколько женщин держали меня за руки, и на их лицах я увидел выражение тревоги и ужаса, и… любопытства. Я никак не мог сообразить, что же случилось, пока не услышал громкие возгласы торжествовавшего шамана.

– К огню! К огню!

Женщины снова расположились ногами к костру. Ка-ра-и-ба-га, весьма посредственный чревовещатель, с грехом пополам подражал различным звукам животных, птиц, шуму водопада, раскатам грома, вою ветра, пытаясь убедить присутствующих, что звуки исходят из женщин. Все это время, воссоздавая ужасную какофонию, он заглядывал мне в глаза, желая узнать, какое произвел впечатление. Эти его фокусы и ужимки могли ввести в заблуждение кого угодно, только не современного человека. Я делал невозмутимое лицо, а его это видимо бесило.

Шаману было в новинку моё равнодушие, он отступил на шаг назад и смерил меня удивленным, более того, недоумевающим взглядом, затем стал прохаживаться взад и вперед, очевидно, обдумывая что-то. Лицо его становилось все грознее и злобнее, а под конец он разразился громким раскатистым полоумным смехом, от которого женщины встрепенулись. Их медленное вставание представляло собой вялость привидений, и он с неудовольствием покачал головой – это было совсем не то, чего ему хотелось.

– Эй, вы, не разрешившиеся от бремени коровы! – крикнул он, начав стучать в барабан. – Покажите, как пляшут легкие на подъем масоку.

Костер бросал яркие отблески на стенки палатки, а женщины в трансе, больше похожие на призраки, чем на живых людей, медленно образовали круг вокруг меня.

Танец выражал ленивое переминание с ноги на ногу на месте и был лишен задора.

– Прыгайте хорошенько, общипанные курицы! Разве так пляшут духи?

Движение переросло в дикую истерию, направленную в мою сторону. Это был заразительный танец. Женщины делали прыжки вперед, точно желая напасть на супостата. Наконец, они, вознамерившись удивить шамана, набросились на меня так исступленно, что тот пришел в настоящий восторг.

– Отлично! Чудесно! – кричал он. – Ну, Капитана, держись, знай масоку!

Я всматривался в хищное выражение лица.

– Ты – не более, как только белый! – надменно кричал Ка-ра-и-ба-га, плохо сдерживая нарастающую ко мне ненависть, затем продолжил: – Хотя ты и стал масоку, в душе так и остался презренным шакалом.

Женщины облепили меня со всех сторон, так что я не мог пошевелиться. Одна фанатичка схватила факел и осветила близко моё лицо.

– У него и всё остальное белое? – спросила она, а другая уже неистово принялась рвать мою рубашку из стеганой соломы, чтобы хорошенько разглядеть тело удивительного белого человека, о котором столько наслышались.

– А такая ли у него кровь, как у нас? – снова спросила папуаска и, чтобы убедиться в этом, уколола меня в грудь шипом, и засмеялась, когда на месте укола заалела капелька крови.

– Такая же красная, как и у нас! – провозгласила она.

Другие женщины немедля повторили её жестокую проделку.

Как кипела кровь во мне! Я не мог защищаться, потому что на теле висели фанатички шамана. А между тем уколы шипов могут быть иногда болезненнее ран от копья или стрелы.

По лицу шамана, как тараканы, бежала корявыми морщинами злоба, оно дышало первозданной дикостью от вида и запаха крови, хотя соплеменники считали его по нашим меркам интеллигентом и интеллектуалом. Но вызывающий у них ужас. Ка-ра-и-ба-га был для всех даже больше того – высоко цивилизованным, потому что он съел неизлечимо больную женщину, избавив мужа от обузы. Убедил мужа, что так надо, что так будет хорошо без неё. “Прекрасный людоед” – говорили про него масоку, как мы говорим про кого-то: “прекрасный семьянин”, “прекрасный парикмахер”.

Наконец, женщины насытили своё любопытство от ощупывания и разглядывания моего тела и разошлись.

 

 

 

 

ГЛАВА 9. РАЗДУМЬЯ О НАУКЕ

 

Энтомологические зарисовки острова Кали-Кали. – Я предаюсь мечтам о науке. – Где взять микроскоп. – Голова – мой рабочий стол. – Перспективы встречного обмена. – Вымогательство Ка-ра-и-ба-ги, грезящего шестой женой.

 

 

Визит к шаману оставил неприятный осадок. Я ушел от него, шатаясь, нетвердым шагом, и предпочел любоваться уникальной природой из-под куста отелло, с хищным взглядом склонившегося над стеблями дездемоны. Я едва мог оторвать взор от попугаев, поедавших спелые плоды василисы. Сезон дождей в этом году запоздал, говорят туземцы. Но вот уже несколько дней дует ласковый нежный ветерок, приносящий пряный запах кустов вероники вперемежку с анатолием. В чужой ботанике я абсолютный профан, поэтому растениям даю названия собственными именами. Цветы их глафира и нинель огромные, воздушные, темно-коричневые и чужие, но, взывая к памяти, почему-то напоминают мне родину в полночь при луне и волосы моей незабвенной жены Раи.

Меня посетило разочарование. О, как бы я мог посвятить себя служению науке! О, как бы я предавался научным исследованиям! О, как бы я подробно и аккуратно заносил в журнал все свои наблюдения, отыскивал и изучал редких, неизвестных ещё представителей флоры и фауны! О, как бы я завел себе тихую лабораторию, превратился бы в скромного кабинетного ученого и производил в микроскоп свои исследования с большой любовью и преданностью делу, и тысячи натуралистов и ученых по всему миру завидовали бы мне.

В общем, планов громадьё – поднять на щит науку. Для начала завести журнал, чтобы в него заносились обычным ежедневным порядком и будничная работа, и впечатления, и происшествия, в общем, каждый нерядовой случай, в том числе тогда, когда б открывалась новая страница познания, осуществлённая мною. На основании записей далее делать отчёты, писать диссертации и отправлять их в Академию наук. Но, главное, фиксировать события, ведь они могут оказаться эпохальными. Россия должна знать своих героев…

Ход моих мыслей сбился. Записи выводить, не имея бумаги, на чём-то с грехом пополам ещё можно, предположим, на картонках от коробок. А микроскоп где взять? Он является неотъемлемой частью научно-исследовательских работ. Это остановка научной деятельности и неполучение научных результатов”. Как же без микроскопа? Кому мне посвятить свои исследования? Как проявить талант исследователя в способности видеть и формулировать новые проблемы и достижения? Наука многого не знает, все познать наука не в состоянии в силу бесконечности свойств окружающего мира, и я хочу внести свой вклад в неё и предложить новые пути её развития. На острове много новых фактов, которые явно не укладываются в рамки прежних теоретических представлений. Если не описать их, здание науки разрушится!

У меня опустились руки.

А пока я все наблюдения держал в голове. Голова была моим рабочим столом, на котором мысленно громоздились микроскопы, термометры и барометры, а в центре красовался в коленкоровой обложке журнал с авторучкой.

Но было не до приборов в условиях чужого дома и примитивно отвратительных нравов. Как говорится: когда пушки стреляют, музы молчат.

Я часто выходил на берег моря, жадно вдыхал запах бархатно-звездной ночи, мой взор обращался в небо на молочной спелости серп луны и дальше я возносился мыслями в северное полушарие. “Что меня ждет в будущем? Может ли чужбина доставлять радость, даже если психологически настроить себя должным образом в оптимистичной перспективе? Возможно ли возвращение на родину?” Эти вопросы волновали меня всегда и больше были обращены к жене Рае: как жить дальше, как жить так, чтобы не отсечь прекрасное прошлое и не думать ни о чём, кроме волнительного мига будущей встречи? Ужасное состояние, о котором нельзя ни с кем поговорить, ни с кем поделиться, даже со всё понимающим, преисполненным сострадания Хуаном, у которого родина тоже была не здесь на острове Кали-Кали. И в этом мы были неразделимы, понимая, безнадежность можно только усилить и усугубить, если предаваться безутешному горю. Или безнадежность скрасить, что я посчитал приемлемым.

Еще нельзя останавливаться на полпути, что свело бы на “нет” достигнутые успехи. Закрепить их – вот очередная задача.

И я всё делал для этого.

Встречный обмен идет живо и бесперебойно по курсу: двадцать кокосов – один воздушный шар плюс набор из иголок, ниток и пуговиц. Соотношение здесь приемлемое, диктуемое внутренними законами рынка, с обоюдного согласия сторон, хотя на родине за двадцать воздушных шаров мне не дали бы ни одного кокоса[5]. Наборы шли по десять кокосов. В общем, гуманитарка пользовалась спросом не так себе, а хорошо.

В течение следующих месяцев я продолжал быть объектом всеобщего поклонения. Мне нравилось быть в роли потерпевшего кораблекрушение, хотя туземцы этого не понимали. Для них не существовало большего корабля, чем их пирога. Они не воспринимали понятий, что есть географические точки на земле, где живут в мегаполисах скученными массами сразу по несколько миллионов человек – больше чем их племя.

Мой постоянно растущий авторитет пробудил зависть и раздражение в шамане, до этого имевшего неограниченное влияние на суеверных туземцев. Только благодаря хитрости и вероломству, он ещё пользовался всеобщим уважением, хотя в прошлом, сильно испытывая голод (это, живя среди роскошной растительности и многообразия пищи!), съел одну из своих жен, затем другую, без тени смущения и сожаления. Я у него встал поперек дороги, и он всё больше продолжал строить козни, поклявшись костями своих предков уничтожить меня. Как я позднее узнал откуда ноги растут, он успел настроить против меня, обвиняя в высокомерии и зазнайстве, большинство туземцев, утверждая, что я навлекаю на их племя различные беды. Теперь мне приходилось пожинать плоды его антирекламы. Я вкусил в полной мере, что на этом острове многие туземцы очень даже злы на меня. Их угрюмый вид и нежелание со мной разговаривать доказывали, как нелегко будет преодолеть недоверие, что на это потребуется немало времени, терпения, воли и такта в обращении с ними с моей стороны.

Я подолгу не выходил из хижины, предпочитая не обращать на интриги шамана никакого внимания, и не опровергая его несправедливых обвинений.

Прошло много дней, пока я, наконец, не разгадал истинные намерения Ка-ра-и-ба-ги, очень часто околачивающегося поблизости от моей хижины. Делал он это, чтобы позлить меня и вывести из равновесия, дожидаясь моей оплошности. Во всяком случае, как-то в полдень он, совсем голый, пришел к моей хижине. Его появление показалось мне забавным, что я не смог удержаться от непочтительного смеха, от которого он рассвирепел и, видимо, затаил обиду.

И все же шаман был дальновидным человеком. Застенчиво прячась за косяк двери, конфузливо улыбаясь и в то же время совершенно невольно проявляя некоторую фамильярность, он вошел в мою хижину, этим нестандартным поступком совершенно убив меня. И это человек, которому стоило только нахмуриться, как папуасы теряли головы, его гнев приводил их в неосознаваемое состояние, любой никчемный приказ его мог бросить их на верную смерть.

Он уселся на лавку и с заискивающей улыбкой ждал, когда я обращу на него внимание. Но можно ли доверять змее? Не есть ли она мать лукавства и лжи? Змея умирает, но яд ее зубов сохраняет силу в течение многих лет. Об этом мне помнится после прочтения “Песнь о вещем Олеге” Пушкина.

– Чем я обязан визиту? – спросил я с резкостью и суровостью.

Он только ещё шире растянул рот в улыбке.

– Ка-ра-и-ба-га, так что тебе нужно?

Он задвигал широкими губами.

– Ка-ра-и-ба-га хочет один буф-буф, Капитана.

– Который буф-буф? – Я по цвету и форме разложил воздушные шарики.

– Вот этот, – он показал на один синего цвета.

– Один буф-буф? О! – вскричал я в притворном ужасе о воздушных шариках, заламывая руки, словно при упоминании чего-то огромного, дорогого и неосуществимого. – Зачем тебе буф-буф – эта никчёмная заурядность?

– Мне надо взять шестую жену.

– Так, тебе не хватает ещё одной жены!

– Да, Капитана. Я уже договорился.

– Рука Высшего Духа схватит тебя и накажет за многочисленные браки.

– Он сам сказал мне: “У тебя мало жен”.

Я подал набор из иголок, ниток и пуговиц, который он презрительно выбросил.

Удовлетворив его просьбу одним буф-буф, Ка-ра-и-ба-га всё не уходил.

– Чего ты ещё ждешь? – спросил я.

– Батат сильно вырос, свинина жирная, курицы несут яйца…

Я остановил его словоизлияния.

– Что ты хочешь?

– Рыба большая, женщины красивые! А буф-буф всё нет и нет…

Я подал ему очередной буф-буф.

– Рыба пересолена, а потому жесткая. Сколько раз говорил, что рыбу нельзя сильно солить! Я битком набит солью. Чрево моё отяжелело от неё. Нет легкости сердцу, мои ноги ослабели и не носят меня…

У Ка-ра-и-ба-ги появились слезы, он явно хотел разжалобить меня.

– Так тебе мало буф-буф, ты ещё просишь?

– Да, да, ибо не густо буф-буф в моей хижине, и я могу умереть.

– Два буф-буф надолго отсрочат твои похороны! – сказал я резко.

Даже получив своё, Ка-ра-и-ба-га не трогался с места.

С вымогательством бороться всегда трудно, но возможно, и я сказал:

– Вот тебе ещё два буф-буф твоим женам на подарки, преподнесешь им черепаховые гребни, только немедленно пропади с глаз долой.

– Однако, подарки твои хороши! – изумился шаман. – Я их принимаю, и буду стараться отвратить от тебя мщение Высшего Духа. Да пусть он не лишает тебя жизни!

Но его слова не означали, что мы стали друзьями.

 

 

 

 

ГЛАВА 10. ПОКУШЕНИЯ НА ЖИЗНЬ

 

– Два помятых ребра за пробитый череп. – Вождь разрешает съесть шамана. – Ка-ра-и-ба-га хвастается злодеяниями. – Цирковые проделки шамана. – Шаман телом проламывает крышу. – Когда сходятся две тропы. – Нога, превратившаяся в пращу. – Туземцы думают, что я мечу молнии. – Эффект со взрывом.

 

 

Однажды, когда я возвращался с моря, шаман подстерег меня, схватил за волосы, сжал за ребра и закричал:

– Вот твоя смерть! Посмотри и запомни это место, где шакалы и стервятники будут обгладывать твои кости.

– Почему ты собираешься применить насилие? – выкрикнул я.

– Ты свинячий хвост, козлиное копыто! – визжал он. – Бесполезный среди масоку. Похваляешься, выставляя себя над племенем, и хочешь, чтобы мы почитали тебя, как Высшего Духа. Мне давно надоела твоя наглость, и я решил покончить с тобой немедленно.

Перед тем, как на мою голову обрушится удар чудовищной силы, я успел увидеть невыразимо страшное, перекошенное яростью лицо, а выпученные глаза были налиты кровью.

Чувствуя его медленные тиски, я спокойно ответил:

– Не пристало мне бояться тебя! Ты уже давно убил бы меня, будь ты мужчина, а пока ты женщина, способная только угрожать мне постоянно.

Свыкнуться с мыслью о близкой и неминуемой смерти было тяжело. У нас в роду все люди крепкие. Видя, что дело плохо, я резким движением освободил голову, оставив в его руке клок волос, затем мой обидчик броском от бедра вознёсся высоко, чуть не в самое небо. Я был доволен наказанием, понесенным несостоявшимся убийцей: мои два помятых ребра не стоили пробитого черепа шамана о ствол смоковницы – от удара её ветки качались, как морские водоросли в шторм.

– Что с тобой случилось? – спросил вождь Нь-ян-нуй, увидев на мне гематомы.

– Я хотел мирно поиграть с одним человеком, но игра затянулась, нас опьянила, стала чересчур буйной и от того неосторожной и травматичной, – уклончиво ответил я.

– Нельзя, разве, было остеречься?

– Мы пытались увернуться, но встреча пришлась на одной тропе – она была узкая, чтобы разминуться.

Догадавшись о подоплеке ссоры, вождь сказал, обнадежив меня:

– Знаю, это шаман. Он по тропе идёт широко, расталкивает всех, никому не уступает прохода. Он сделал недоброе дело. Счастье, что тот, кого он хотел убить, остался с нами, живой и невредимый! Я не потерплю нападок на моего брата, во всем похожего на нас. Я не позволю шаману оскорблять тебя и, тем более, наносить тебе раны.

– Но как сделать так, чтобы он оставил меня в покое? – спросил я.

– Ты претерпел раны от шамана, я считаю его преступление равным злодеянию, которому оправдания нет, и, согласно нашим обычаям, ты должен отомстить своему обидчику. Или членам его семьи или рода. По крайней мере, мы этого ждем от тебя. Разрешаю тебе самому произвести приговор над ним, явно виновным в покушении на твою жизнь.

– Каким образом?

– Он достоин смерти или всякой другой расправы…

– Например?..

– Можешь съесть его… или кого-то из его родственников.

– Я готов разорвать его на мелкие кусочки!

– Ни в коем случае – это слишком жестоко! – поморщился Нь-ян-нуй. – Но съесть его надо обязательно.

После этих слов вождь сразу посветлел.

Пришлось дать ему честное слово.

– Шаман встал у меня поперёк горла, и я как удав расширю пищевод для него!

– Правильно, сделай доброе дело. Толкай его туда. Твоё горло должно превратиться в большой длинный пустотелый бамбук, расширенный с одного конца и зауженный с другого, чтобы назад не вернулся.

Все эти соображения побудили меня принять любезное предложение вождя, но не прошло и часа, как я убедился, что не способен на какую-либо месть даже в состоянии самого грандиозного противостояния или исступления, даже неимоверного голода или помутнения рассудка.

Длительная болезнь шамана оставила меня на некоторое время без его персонального внимания.

Только на время.

Ка-ра-и-ба-га снова был замечен мною подозрительно заглядывающим в хижину ночью, и делавшим попытку войти в неё, но я жестом и словом “табу” остановил его. И ещё сказал:

– В моей хижине нет места для таких людей, как ты, и я надеюсь, ты сюда скоро не войдешь!

– Нет, войду!

– Никак нет, убирайся отсюда!

Не знаю, что на шамана подействовало – угроза или предупредительное слово, но он ушел, сказав мне:

– А все-таки я храбрее гиены, смелее тебя, Капитана! Я прошел через сонмище духов, прокрался через их ущелье, чтобы их раздобрить, я разбросал там черепа, я на четвереньках продрался через горы и обратно. Мне надоела говядина и поросятина, и человеческое мясо! Я слушал пение духов, носящихся там в темноте, одного даже поймал и съел совсем ещё теплого! Ха, ха, ха! Вкусное мясо! Вот что может сделать Ка-ра-и-ба-га.

Он ещё хвастался разными злодеяниями, учиненными им:

– Я как-то съел много манирока – они все здесь, – он похлопал по своему животу. – Рвутся наружу – но ни один не убежал. От меня не ускользнешь! Потом я съел… свою третью жену! Ха-ха, теперь она среди них, и пусть своей трескотней и склоками докучает им, а не мне!

Бедные женщины, претерпевшие изуверство! Вот это было откровение.

“Он несет всякий вздор!” – подумал я. Слова шамана заставили меня задуматься – в его болтовне могла быть и доля правды.

Еще он сказал мне, жутко надув живот, желая посеять суеверный страх:

– Твоя жизнь в пасти акулы или крокодила. Так или иначе, ты не жилец на этом свете.

В ответ я заявил:

– В таком случае тебе нужно напасть на меня, когда я сплю, ибо иначе не представится удобного случая и не удастся нанести мне вред.

Я надеялся, что шаман, наконец, одумается, прекратит причинять мне неприятности, но, внемля моим последним словам, он решил подобраться к моей хижине сверху. Вот как это случилось. Думая, что я дома, он забрался на высокое дерево и обрубал каменным топором его ветви. Он решил похоронить меня, сбросив почти все ветви на хижину и загородив мне выход. Хорошо, что это происходило в моё отсутствие. Для надежности претворения своего злобного замысла до конца, он решил залезть выше, чтобы срубить верхушку. Но несколько верхних ветвей, упав на вершину соседнего дерева, отскочили назад и сильно ударили его в грудь. Он рухнул с большой высоты. Я нашел его на полу своей хижины, в которую он попал, проломив крышу. Много времени он пролежал без сознания, а придя в себя, лишился голоса и долго пытался объяснить мне жестами, как ему плохо, и чтобы я принес ему воды.

Я подал воды, более того, вправил одну конечность, выходил его до ходячего состояния, и он не нашел в этом ничего предосудительного. Во всяком случае, шаман, хромая, бродил по деревне с палкой для опоры, глаз у него так распух, что в течение нескольких дней он им ничего не видел. Эти увечья придавали ему крайне смешной вид, так как он и без того был неуклюжим и уродливым. Но что удивительно, настало спокойное время, и я ни разу не слышал, чтобы он на меня низводил напраслину.

Я уж грешным делом подумал, что после моих заботливых и ласковых ухаживаний, наконец-то, приобрел в лице шамана если не друга, то хотя бы с чувством благодарности товарища, но тогда же пришлось заметить, что шаман не стал относиться ко мне более дружелюбно. Всё же, последний еще не раз доказывал, что он как был, так и остался психопатической фигурой, склонной к насилию.

Ка-ра-и-ба-га не прекратил бродить вокруг моей хижины, явно намереваясь меня прикончить, но мне постоянной бдительностью удавалось избегать смерти. Несомненно, он исполнил бы своё данное ранее обещание, подвернись ему удобный случай.

Его хроническое мельтешение перед глазами причиняло мне бесконечные неприятности. Я пригрозил шаману жестокой карой, если он осмелится повторить свои попытки, и взял за правило делать вид, будто совсем не замечаю его постоянных козней.

После ещё одной неудачной попытки меня застать врасплох, он от ярости и неудовлетворенной жажды мщения стал демонстрировать в сторону моей хижины, как ритуальные действия, непристойно-сладкие глаза и эротические оскорбительные жесты, которые обычно позволяют себе только неспокойные женщины в недружелюбном кругу. Эта его нимфомания вызвала насмешки над ним даже со стороны соплеменников.

И всё же этот туземец продолжал мне не давать покоя своими проделками. Если мы встречались с ним на одной тропе, он никогда не уступал дороги, даже когда шел налегке, а я нес на спине тяжелую поклажу. Как бы то ни было, постоянные преследования шамана мне надоели, и я старался его избегать. Не желая оказаться по соседству с Ка-ра-и-ба-гой и чтобы не пересечься с ним, я придерживался проторенных мной троп. Но глупо не столкнуться случайно не в назначенный срок и в неопределенном месте. Он встретился мне в сопровождении спутников там, где от дороги отходила моя тропа. Он остановился, и я услышал:

– Подождите здесь и смотрите, пока я не прикончу этого белого человека.

С этими словами он сложил свою ношу на землю, достал нож и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял, что он приказывал в последний раз взглянуть на небо, потому что готовился меня туда отправить. Приближаясь мелкими шажками, Ка-ра-и-ба-га поднял нож над головой, целясь в меня. Какое-то время между нами продолжался безмолвный поединок взглядами и кружениями вокруг. Замерев некоторое время в таком зловещем положении и поняв, что этим меня не запугаешь, он – как воины перед битвой – начал бесноваться, прыгая из стороны в сторону и испуская победные вопли. Так как он при этом продолжал изрыгать проклятья и целиться в меня, я решил действовать на опережение. Да, я понимал, что жизнь мне скупо отпускала средства к существованию, и что сохранить её удастся лишь при крайнем напряжении всех сил. Неожиданный оборот вокруг себя и моя нога, вобравшая в себя полет и энергию пращи, молниеносно сделала то, что никто из присутствующих туземцев толком ничего не понял.

Шамана по воздуху отбросило на несколько метров, а его спутники разом, точно снопы, пали на землю. Ноги их так тряслись, что они, вставая, не могли устоять даже на корточках. Некоторые осмелились взглянуть в мою сторону, поднимая немного голову. Было интересно видеть выражение страха, написанное на их лицах: рты полуоткрыты, языки чуть не выпали, глаза также были расширены более обыкновенного, но ещё никто не мог внятно произнести слова.

– Унеси своё страшное оружие! Не мечи молнии! – повалившись в ноги, стали просить они. Трясущимися руками многие из них делали знаки, чтобы я больше не повторял этого.

Последствия от удара шаман ощущал долго. Лишь к концу следующей недели его сознание прояснилось, а состояние несколько улучшилось. Об этом в деревне только и разговоров было.

Многие сошлись в одном мнении:

– Да, это был удар молнии!

– Только почему-то в ясный день! – сомневались скептики.

Брожение в разговорах приняло громкий характер обсуждения и под конец все пришли к заключению:

– Очень правильно – бог Дуссонго может всё, он молнией убил шамана и тут же подарил ему жизнь!

Все принялись криками на всю деревню превозносить божество.

– Бог Дуссонго велик!

– Бог Дуссонго умен!

– Бог Дуссонго великодушен!

Диву даюсь, но туземцы очень смышленый народ, а некоторые их представители чересчур мстительны. Это я опять про шамана, который не удовлетворился объяснением про удар молнии без грома.

Он настойчиво кружил кругами вокруг меня, он надзирал с удивительным упорством и проворством за всеми моими передвижениями, но уже не задирался, и наши мимолетные встречи нос к носу он всегда обставлял словами:

– Как, ты ещё не уплыл за море? Почему не покинул остров к своим друзьям, ведь ты обещал?! – Его наивная искренность меня поражала.

Проникновение в мое жильё стало его идеей фикс. Нового посещения в хижину надо было ожидать день на день и, так как дикари очень чувствительны к незнакомому шуму, я решил устроить шаману сюрприз. Очередной его визит был встречен торжественным фейерверком с взрывом. Я надул штук пятьдесят воздушных шаров и спокойно улегся отдыхать от дневной духоты. Ждать не пришлось долго. Когда шаман в свой приход – на этот раз днем – сунулся носом в мой дом, колючки мигом пронзили шары. Хлопок был такой силы, что лицо Ка-ра-и-ба-ги представляло забавное зрелище: оба его глаза расширились, губы плотно сомкнулись, щеки побелели. Через секунду шамана словно ветром сдуло, а вслед за ним в деревне поднялась суматоха и крики, от которых содрогнулись небеса.

Некогда гуси спасли римский Капитолий от варваров, а воздушные шары меня. “Спасибо вам, милые!” – мысленно произносил я хвалу.

После этого случая шаман долго не досаждал мне.

 

 

 

 

ГЛАВА 11. В НАУКЕ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ БЕЗУЧАСТНЫМ

 

– Продолжение энтомологических зарисовок острова Кали-Кали. – Меня мутит от запаха гниющих бананов. – Попытка проникновения в происхождение племени масоку. –Туземцы свыкаются, что воздушные шарики – “буф-буф”, наборы – “карассо”, а я – Капитана.

 

 

Сейчас самое время остановиться в кратких чертах на том, что мне известно об острове Кали-Кали. Поразительно плодородие этой земли! Обилие съестных припасов составляет одну из самых примечательных особенностей этих мест. Десять батальонов могли бы квартировать здесь, не имея ни малейшей надобности в провиантских обозах. Стоило только потрудиться – сорвать плоды да в рот положить.

Там, где склоны были лишены древесной растительности, росли дикие бананы: они поднимались вверх и своими пышными шатрами осеняли самые высокие холмы, прогулки по которым небезопасны из-за крутизны и скользких банановых шкурок. Сотая часть этих бананов шла в пищу туземцам, десятая часть шла на еду свиньям и обезьянам, а всё остальное превращалось в свалку отходов. Гниющие в изобилии поваленные стволы бананов и валяющиеся на земле переспелые плоды издавали противный запах, от которого меня выворачивало. Кистью руки я измерил плоды здешних бананов и оказалось, что они длиной почти в локоть[6], а толщиной в мою руку у предплечья.

Однако мои природные познания в отношении острова не столь велики из-за моего случайного характера попадания на него и отсюда неподготовленности к превратностям судьбы. Тем не менее, тщательно собираю сведения, касательные флоры и фауны. К сожалению, центральная часть острова все ещё остается недоступной, а потому неисследованной, поскольку громадные деревья спускают свою листву до самой поверхности земли, а различные паразитирующие на них растения и бесчисленные лианы образовывают своими гирляндами сплошную стену, пройти которую без топора почти невозможно. Единственно, что я отметил для себя, природа подарила туземцам свой мягкий, жаркий, влажный климат. А места здесь, действительно, уникальные. Только скучающий, недовольный, ворчливый, малокровный и страдающий отверделостью печени чужеземец, встав на трехметровой высоты муравейник и глядя на обросшие мхом скалы в грядах невысоких гор, разделенных речушками, лихо несущимися по лощинам, воскликнет: “Да где же тут красота! Эта показуха, что ли, и есть красота?”

Замечу мимоходом, что я не зоолог, не антрополог, ни этнограф, ни геолог; из каждого раздела хорошо усвоил один-два популярных термина: пальмы, лианы, скальпы, набедренные повязки, коралловые рифы, поэтому да простят мне читатели упущения чисто энциклопедического характера. Но насколько я понял, в биологическом отношении остров Кали-Кали имеет свои особенности. Какие? Опять же по вышеперечисленным соображениям подробно описать их не могу из-за своей неискушенности и закоснелости в познаниях мира, вдобавок давали знать пробелы учебного процесса.

Мои соображения касаются и происхождения и распространения народностей. Помню ещё из курса географии, что есть малайцы, меланезийцы, полинезийцы, австралийцы и т.д., отличающиеся по языку, по наружности и характеру. Для меня они предстают, как собирательный образ, сконцентрированный в одном слове – папуасы. Поэтому мне трудно разрешить вопросы: где находятся исторические корни масоку, к какой ветви их отнести, к какой группе народов они ближе по происхождению, языку, менталитету и традициям, в чём их расхождения с другими народами. Масса вопросов одолевала даже меня, совершенно постороннего наблюдателя. Так всё же, масоку – кто они такие, к какому народу мои туземцы относятся, а возможно это совершенно новая ветвь человечества, доселе неизвестная науке на пороге двадцать первого века?

Жизнь среди туземцев оставляла мне полную свободу деятельности для последующих наблюдений, поэтому я свою жизнь подчинил дальнейшему изучению быта масоку.

При откровенной одежде и аскетическом образе жизни, когда застегивать было нечего и запахиваться не надо ни во что, и только украшения из различных видов ракушек, как безделушек, составляли основное прикрытие тел, пуговицы и, тем более, кусающиеся иголки из гуманитарной помощи оказались в таком случае туземцам на первых порах не нужны, но далее стали входить в моду. Как широкоходовой товар, резинотехнические изделия воздушные шары, в частности, за их форму, пошли на “ура”, и спасали меня не раз от безнадежности и жалкого прозябания, а то и самой смерти. Называют их буф-буф, наборы из иголок, ниток и пуговиц – карассо, а меня – Капитана, благодаря рекламным стараниям Хуана. Когда туземцы просят: “Капитана, дай карассо!” – не могу отказать этим добродушным, уже просто ручным, дружелюбно настроенным, хорошо меня принявшим и удивившим большой тягой к знаниям, людям. Я как-то и не заметил, что они быстрее выучили и перешли на сносный русский язык, чем я одолел их примитивный туземный.

 

 

 

 

ГЛАВА 12. ВЕРШИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУДЕБ

 

– Этимология слов “карассо” и “Капитана”. – Первые уроки эволюционного воспитания для туземцев. – Я наново переписываю историю насильственными способами. – Думы о миссионерстве. – Открытие миссионерского пункта.

 

 

Однажды я задумался, если с буф-буф было всё понятно, то каким образом слово карассо прилепилось к обычным наборам из трех иголок, шпульки ниток и нескольких пуговиц, всё на одной картонке, когда и каким образом это произошло, мое это слово или туземцев, но так конкретно не смог восстановить в памяти. Помню, что при демонстрациях возможностей часто показывал большой палец вверх и причмокивал губами от удовольствия. Видимо при этом переходил на русский язык и произносил ключевое слово “хорошо”. Этимология слов – странная и удивительная наука! “Хорошо” превратилось в устах туземцев в “карассо”. В какой-то момент я почувствовал, что часто употребляющееся в словаре туземцев карассо приобрело ещё и смысл изъявления благодарности. Не удивился, когда они стали приветствовать друг друга словом карассо взамен своего “доброе утро”. В этот момент на пуговицы, нитки и иголки они не смотрели, как на безделушки, и уже не обращали внимания на кусачие свойства иголок. Трансформация слова “Капитана” тоже была удивительна и поучительна. Напоминаю, это произошло тогда, когда я высказывался Хуану и Хуане, что капитан корабля при кораблекрушении оказался разгильдяй, при этом неистово бил себя в грудь, показывая, что только я один остался живой. Видимо оттого, что я часто и эмоционально повторял слово “капитан”, они назвали меня Капитана. Не совсем мне понравилось, что в “Капитана” они стали вкладывать религиозный смысл “чужак, пришелец, человек из-за моря”. Даже начал остерегаться, как бы не сделали из меня божество!

Как я и полагал, те зерна добра, которые вносил в душу туземцам, увязших в закостенелом язычестве и варварстве, впоследствии принесут свои плоды просветительства. Так и случилось. Зерна упали на благодатную почву. Последующие уроки эволюционного воспитания не явились каким-то шокирующим испытанием для туземцев, хотя сначала они выражали смущение. Но далее… Я не отрицаю, я подтверждаю, что далее они даже не были глубоко озадачены и задеты моей бестактной демонстрацией воздушных шаров и наборов, и им не надо было сдерживаться, а мне ломать лед недоверия. В итоге, у них получалось владение навыками, если не очень, то приемлемо, даже не хуже, чем у учителя. Здесь решающую роль сыграло то, что я вовремя сделал ставку на радикально-настроенную молодежь, которая всегда является наилучшим проводником всего нового и передового и не умеющая скрывать свои чувства так хорошо и законспирировано, как взрослые люди. Только молодежь способна на революции, всё остальное, рукотворное людьми, называется переворотами. И вот эти молодые люди во главе Хуана и Хуаны, золотая молодежь острова, смотрели на меня с восхищением и подобострастием, как попугаи, подражая во всем мне, а за ними потянулось старшее поколение. Я стал, хотя не для всех, одной из достопримечательностей острова, и это вскружило мне голову, и не то чтобы слегка, а порядком. Я парил в воздухе как птица, я не чувствовал под собой земли. Я был опьянен до умопомрачения. Я купался в лучах славы с утра до вечера от выпавшего на мою долю успеха, от шальной мысли: “неужели, кто-то ещё из туземцев есть неспособные по отношению ко мне в проявлении признательности и любви?”

Только тогда пришла уверенность, что от меня зависит судьба успеха сделать туземцев счастливыми, дабы не оставить их ущербными и несчастными.

Как подобает неистощимому исследователю, я решил двигаться в своих научных изысканиях дальше. Если одни ученые делали упор на внутривидовую борьбу, другие – на половой отбор, то у меня возникло свое виденье жизни и напросилось собственное осмысление к их теориям. Как я раньше говорил, есть еще эволюция, за которую я ухватился, так как не желаю гражданской войны и, как биоматериал, не представляю большого значения. Ученых всегда опровергали последующие поколения. Почему бы и мне не рискнуть и, возможно, сделать свой акцент. Некоторые учёные считают, что эволюция и есть внутривидовая борьба и половой отбор, другие ставят во главу угла симбиоз того и другого в равной степени, всё это применимое к растениям, животным, к людям – ко всем существам, задумывавшихся или не задумывавшихся над своими биологическими поступками. Эта та самая сфера жизнедеятельности, в которой, они рассуждали, даже кролика можно смело назвать академиком, настолько он вышеозначенное (биологические поступки) делает профессионально и виртуозно, и в чем преуспел.

И я посчитал, что эволюция сама по себе, и дал слово задействовать свой хозяйственный ресурс, имея материальную базу из буф-буф и карассо, которые позволят перепробовать все варианты, какие подскажет фантазия.

Что интересно, в моих теориях о путях эволюции от самолюбования ими ни разу не заронились сомнения и не было желания пересмотреть их, хотя подспудно я ещё ждал, что встречу непреодолимое препятствие в виде непонимания, косых взглядов или сопротивления, и вместо мирного и всепроникающего расположения и разумения к себе придется прибегать к некой силе. Но всё получилось в лучшем виде, и, Слава Богу, всё нехорошее образовалось в хорошее, а нестыковки прошлись стороной.

И всё же, интересную противоречивую позицию пришлось занять со своим вторым “я”. Повторяю, я имел дело с племенем, стоящим на уровне развития каменного века. “Этого делать нельзя, не переписываю ли я наново чужую историю насильственными способами? – спрашивал я сам себя и отвечал. – Всё в историческом контексте, есть точный далеко идущий план мероприятий культурной революции по оздоровлению и выправлению нации. Я готовлю туземцам самую блестящую перспективу в их развитии, какую только можно себе представить. Это будет море согласия, а ещё больше – океан гармонии. Когда за мной приплывет корабль, они будут в своем развитии на несколько порядков выше, не проходя стадии даже стального топора”.

Я часто предавался такого рода философским размышлениям, прохаживаясь на ночь по берегу, а, чтобы моя деятельность была оправдана с точки зрения исторического генезиса, решил в своем единственном лице открыть миссионерский пункт, необходимость которого витала в воздухе, поскольку уже совершал свои деяния под знаком милосердия и сострадания.

Миссионеру положено утверждать идеалы любви к ближнему и, когда он видит, что люди застыли в своем доморощенном коконе и неизвестно как долго у них продлится эта фаза в развитии, и насколько они способны что-либо предпринять для выхода из тупикового состояния застоя, он не имеет права оставаться в стороне совершенно спокойным и индифферентным.

Миссионер! Это означает проникнуться великими идеями и задачами помощи немощным, сирым, убогим и неграмотным! Нести культуру и новые представления о жизни в массы.

Миссионер, образно говоря, первый пролагает тропинку в недоступных, в нетронутых дебрях и подает руку помощи. Только он в состоянии пройти через самые густые чащи тропического леса, и эти пути неудобны для парадных карет и для праздно гуляющей публики, но удобоваримы и воспринимаемы простым населением.

Мне тоже, я посчитал, нельзя быть безучастным. Не в моем духе быть случайным и равнодушным свидетелем и не бороться с вызовами современности. Я должен защищать бедную и несчастную расу, отстаивать в этой маленькой стране добрые дела и приблизить день, когда над народом масоку взовьется знамя новейшей просветительской эпохи.

И я дал себе клятву, что топором прогресса прорублю девственные леса социальной отсталости и несправедливости!

Итак, ничего, кроме миссионерства, если хочешь выжить и победить. Всё лишено смысла. Всё, кроме самой жизни.

 

 

 

 

ГЛАВА 13. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (1 часть)

 

– Странный способ расположения к себе. – Постель моя пуста и холодна. – Вождь Нь-ян-нуй склоняет меня к женитьбе. – Спор о чёрных и белых девушках. – Тупик в споре о их преимуществах.

 

 

Вся моя жизнь на острове Кали-Кали прошла под девизом “Вознесение и падение”, когда не было права на ошибку.

Начну с преамбулы:

 

Никто не считал, сколько путешественников и миссионеров пропало в племенах и по какой причине. Известны только несколько имен, в частности, Джеймс Кук, которого, если верить, съели аборигены. Тут к месту в душу просится песня Владимира Высоцкого “Почему аборигены съели Кука”.

Миклухо-Маклай в своих путешествиях всегда ходил под дамокловым мечом. Это происходило и происходит с другими путешественниками, прошлыми и нынешними, до сих пор рискующими своими жизнями. Моя история та же. Вроде простое и безобидное дело – жениться, тем не менее, я тоже находился под мечом и подвергался каждую минуту стать жертвой.

 

Итак, всё тот же незабываемый мною остров Кали-Кали. Остров был такой же интересной и познавательной площадкой, как и все предыдущие мной посещаемые места, только для современного человека – ещё и проблемная территория. Я был воодушевлен первыми результатами жизни на острове. Я парил в воздухе. Я светился, несмотря на советы, на неоднократные тактичные напоминания вождя о злоумышленниках, на предостережения, кого надо сторониться, кого остерегаться, чтобы я не зарывался и был осторожен, что даже он, брат по крови, не гарантирует мне полную безопасность. Он не оглашал имена, но я своих недругов уже взял на заметку. Я соглашался с вождем и давал обещания, что буду предусмотрительным.

Постепенно народ масоку весь переселился на мой остров; думаю причина во мне, навстречу моему растущему влиянию и притяжению. Как грибы растут спутники-деревни.

Однажды, когда я поджаривал себе кусочки банана, подошел вождь Нь-ян-нуй с обезьянкой. Его длинные и густые волосы были охвачены обручем, на шее висело ожерелье из чёрных чёртовых пальцев, перемешанных с человеческими зубами. Его собственные зубы были обточены и заострены на манер леопардовых. Грудь и живот украшали два ряда шрамов, некоторые были нарисованные.

– Капитана, – сказал он, – преподношу тебе эту обезьянку на жаркое.

Я уже протянул руку, но Нь-ян-нуй взял обезьянку за ноги и ударил с размаху головой об угол хижины. Размозжив ей подобным образом череп, он положил её к моим ногам. Сделал это так мгновенно и виртуозно, что я не успел его остановить, успел только от брезгливости отвести взгляд. Опасное постоянство демонстрировать передо мной садистские наклонности, но я вежливо принял подарок.

Объяснение поступка последовало витиевато, было не очень длинным, но понятным и логичным для среднего ума:

– Мясо змеи делает глаза блестящими, мясо крокодила награждает желтыми крупными зубами, мясо пауков вынуждает женщин быть уступчивыми, мясо гусеницы располагает человека к доброте, мясо енота разгоняет кровь, а мясо обезьяны дает красоту телу, – уточнил он.

Кому не хочется быть красивым, и я сильнее поддал щепками огня. Пока шла готовка, вождь не мешал мне раздувать и ворочать угли.

Затем, заняв место напротив, он продолжил говорить нараспев:

– Капитана, ты никогда раньше не бывал на нашем острове, и я хорошо знаю, что заставило тебя прийти к нам издалека.

– Интересно, что?

– Подарить нам, великому народу масоку, для счастья много-много карассо и буф-буф!

– Я желаю вам процветания на долгие годы!

– А ты догадываешься, почему мы хотим много-много счастья?

– Да.

– Потому что, кто его не хочет.

Туземцы, как наши чукчи, сами торопились ответить на свои же поставленные вопросы. Мне оставалось только вставлять между ними очередное утвердительное “да”. В дальнейшей жизни на острове я неоднократно пользовался этим литературным приемом и получал нужную информацию.

– Да, да, – не стал переубеждать я его, небрежно подавая один набор из иголок, ниток и пуговиц.

Сначала старик упорно увертывался от подарка, но я видел его горящие глаза, как перед бутылкой у испытывающих глубокое похмелье алкоголиков, а также проформу отказа. И когда вождя удалось убедить взять презент, он высказал благодарность:

– Вот чему меня учили старики много лет тому назад, когда я сам был ещё юношей, – воспламенился он откровенностью. – Относись к людям хорошо и старайся сделать им добро, особенно если это чужеземец, пришедший издалека прямо с Луны, или человек покинутый и одинокий. Старики говорили мне, что если я буду так поступать, то и бог Дуссонго меня не забудет, полюбит, не покинет, поможет и вознаградит за добро, которое я совершу.

Эти достойные каждого гражданина слова, на века заслуживающие закрепления на камне или отливки в бронзе, меня умилили до слез.

– Да, да, конечно, – повторял я и заставил принять вождя еще два карассо.

Вождь положил обе руки мне на голову и несколько раз провел ими по волосам.

– Сын мой! – торжественно начал он, как я понял, что-то новое. – Ты живешь среди нас, ты стал настоящий масоку, ты такой же сильный, как леопард, такой же неуемный и умный, как кролик, такой же красивый, как обезьяна. У нас не принято быть одному. Постель твоя пуста и холодна. Тебе подобает иметь молодую и сильную жену, которая бы наблюдала за твоим имуществом, вела хозяйство и присматривала за детьми. Ты должен иметь один с масоку общий дом…

Он долго повторялся в том же духе, и слезы иногда выкатывались из его глаз.

– О вождь! – я обратился к нему. – Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая, не рано ли говорить об этом? – Я без колебаний отверг его просьбу.

По глазам вождя я видел, что ему нравилась моя речь.

– Послушай, упрямый человек! О тебе идет нехорошая молва. – Всё это вождь стал тянуть очень медленно, потом остановился и продолжил слова ещё тягуче, но четче: – Но ты добр, Капитана, об этом знают все масоку. Ты давал нам много буф-буф и карассо, чтобы всем было хорошо. Ты справедливо обращался с нами – этого не забудут масоку. Капитана – ты наш друг и брат! Но нам совсем не безразлично видеть, как ты выходишь к морю задумчивый, как сидишь у огня неприкаянный, как ты несчастный сохнешь без женщин, как страдаешь в тиши от одиночества… День оборачивается в вечер, вечер становится ночью, а ночь остается для тебя пустынна и тягостна и превращается в жалость к себе, а то и в бессонницу или кошмар. От тоски и грусти одна морока и напасть…

Меня постигала участь всех путешественников, оказавшихся в моём положении. Почему-то они обходят стороной эту щекотливую тему, не донося до читателей матримониальный момент в отношениях с аборигенками. Ларчик открывается просто – путешественникам было стыдно не перед читателями и телезрителями, для которых чем больше амурных, романических, сентиментальных, откровенных сцен и подробностей, тем интереснее, а перед своими женами, требующих отчета об интрижках на стороне.

Прежде всего, хочется упомянуть Миклухо-Маклая, побывавшего в Чили, Бразилии, на архипелагах Полинезии, Малайзии и в Австралии, в Новой Гвинее. Он везде заводил себе “временных жен” (это его выражение). Женами всегда были девочки от 12-14 лет, которых он, с “благословения” их родителей, получал за стеклянные бусы или прочие безделушки. Так что среди аборигенов Миклухо-Маклай всегда жил настоящей, полноценной жизнью.

– У меня там, – я поднял палец в небо, – есть жена.

– Это ничего, – успокоил Нь-ян-нуй. – Она там – ты здесь. Одно другому не мешает. Она там чувствует себя хорошо, ты здесь прекрасно тушишь огонь желания.

– Я не собираюсь жениться на туземке! – Этими решительными словами я хотел окончательно завершить разговор.

– Это правда. Ты – белый человек. И жена твоя белая, а у нас белых нет, – услышал я фразу. – Все девушки чёрные. Чем богаты, тем и рады. Они не белые, но те, которые чёрные, не подадут повода для твоего разочарования.

Вождь таинственно приложился к моему уху и произнес:

– У них масса преимуществ. Когда ночь смыкается, они делают её ещё темнее и оттого причудливей, а сон ещё нежнее и приятнее…

Я перебил:

– А белые девушки делают день ещё светлее и оттого ярче, и насыщеннее!

– Это когда и так светит солнце! – возразил старик.

– А ночь быть чёрной всегда мешает луна, как свидетель! – меня захватил спор.

– А чёрные девушки торопятся поменять день на ночь! Чёрная ночь, это, означает, сладко спать! – не успокаивался Нь-ян-нуй. – Опять-таки, чёрные девушки хороши перед белыми в том, что ночью они есть, но их словно нет. Они тенью растворяются во тьме. Скажи, почему на свете больше чёрных девушек?

Вопрос застал меня врасплох.

– Потому что… потому что… – стал тянуть я.

Нь-ян-нуй смотрел мне прямо в глаза.

– А ты попробуй убить чёрную девушку ночью копьем – не получится, промажешь, а белую – легко, не промахнешься.

Это было откровение.

– Я не буду никого убивать! – признался я.

А дальше я услышал:

– Поэтому, как видишь, кругом только чёрные девушки остались. С мужчинами та же история.

– На моей родине одни белые люди живут! – противоречием воскликнул я.

– Ой, не болтай! Не поверю! Белые девушки ночью, как слепящий свет в глазах, надо долго их протирать, чтобы избавиться от света. А это немаловажно, когда пора заснуть, а что-то мешает. Сон превыше всего! Уже за это белых девушек надо лишать жизни.

– Зато белые девушки лучше всех делают белое дело, а чёрные девушки не унимаются и продолжают делать чёрное дело! – съязвил я.

– Чёрные девушки видны днём как на ладони, их хорошо контролировать на работе, в поле во время сбора риса… – продолжал перечислять достоинства Нь-ян-нуй.

Я же настаивал на преимуществах белых.

– А белых девушек хорошо контролировать ночью, в постели! А это существеннее всего для мужчин, – сыронизировал я.

У вождя затряслись руки.

– Смотри не упусти белую девушку днем, ибо в ночи останови свой выбор на чёрной девушке, не прозевай её, держи крепче, чтобы не пропала, как сквозь землю, не угодила в чужие руки… к первому встречному! – воскликнул он, нагоняя на меня суеверный страх.

– Там, где чёрная девушка потеряется, белая – всегда найдется! – не унимался я.

– В чем проблема? Поэтому играй в прятки только с чёрными девушками, с ними проведешь больше занятного времени!

– Это неинтересно – днем сразу их находишь.

– Играй с ними ночью.

– Мужчины не любят долго до утра искать!

Вождь взъярился:

– То ты хочешь их тотчас обнаружить, то не желаешь их искать! Говори прямо “да” или “нет”.

Я мямлил, переходя с “да” на “нет” и наоборот.

Вождю надоело выслушивать мое лепетание, и он решил добавить последний аргумент для этого.

– Открою тебе большую тайну, – он прислонился к моему уху, – чёрным девушкам не надо мыть ноги, потому что грязь тоже чёрная!

Вождь почувствовал, что выиграл спор и победно смотрел на меня. На что я тут же отмахнулся от его довода.

– Белая гусеница вкуснее чёрной! – воскликнул я.

Нь-ян-нуй опечалился и тут же наставительно поднял палец.

– Чёрные девушки никогда не уходят с поля раньше захода солнца!

Тут уже я прикусил язык, не зная, что ответить. И всё же в этой перепалке я не утратил самообладание, потому не утерпел сказать всю правду, чтобы раскрыть глаза вождю на существенную разницу, но главную.

– Белые и чёрные девушки отличаются друг от друга как день от ночи! А я предпочитаю день и не терплю ночь.

Вождь только захлопал глазами, но тут же взял себя в руки.

– Боишься ночи? Какая проблема, закрываешь глаза, и день превращается в ночь! Открываешь, а перед тобой день! Так и с девушками – только успевай открывать-закрывать глаза!

– Пробовал. Белая девушка всегда стоит перед глазами.

Это была сущая правда – моя жена Рая была постоянным добрым гением в глазах.

– Не будем спорить! – сказал уступчиво вождь. – Не пристало мужчинам препираться из-за девушек. Это беспредметный разговор. Неважно, какого цвета кошка. Белая ли это кошка или чёрная, главное, чтобы она ловила мышей. Пусть каждый выбирает чёрную девушку белым днем, а белую – чёрной ночью! Для этого бог Дуссонго и придумал день и ночь. Согласимся на том, что все чёрные и белые девушки красивые, одинаково хорошо рожают и воспитывают детей. А что еще мужчинам надо?

– Масоку, однако, не знают, что, когда белая девушка любит, чёрная отдыхает от зависти! – добил я его окончательно.

После этого убийственного довода вождь, не знающий, что такое белая девушка, оцепенел, но тут же зловеще-мистически воскликнул:

– Не спотыкнись о чёрную кошку днем, а о белую – ночью!

Его угрозу я посчитал серьезной и прикрыл рот на замок – не пристало мужчинам ловить в темной комнате черную кошку, а в мутной воде – русалку.

 

 

 

 

ГЛАВА 14. МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ХЛОПОТЫ (2 часть)

 

– Опасение вождя Нь-ян-нуя о будущем своего народа. – Сравнение моих мужских способностей с леопардом и какаду. – Вождь желает женить меня на своих дочерях. – Я хорёк, долго обходящийся со змеёй. – Немая невеста. – Ночные визитерши.

 

 

Как-то в другой раз мы с Нь-ян-нуем столкнулись нос к носу, и опять он стал прилагать все усилия, чтобы уломать меня, потому что до некоторой степени я сам не был ни к чему расположен.

– Капитана, какой пример ты подаёшь? – продолжил он во время моего очередного молчания. – Предпочитаешь белую женщину. А если все мужчины пожелают белых женщин и не захотят чёрных женщин, то что будет тогда?

– И что будет? – переспросил я, думая, что он скажет о не родившихся по этой причине чёрных детях, что жизнь на Земле остановится.

Но ответ оказался простым.

– Все мужчины будут одиноко сидеть по хижинам. И будут тоскливо ждать и вздыхать.

– Чего ждать?

– Случая. Как ты. Когда чёрные женщины побелеют. И произойдёт ужасное.

– Что произойдёт?

Я ждал ответа с придыханием.

– Мои чёрные жёны окажутся мне не нужны, и все остальные чёрные женщины окажутся никому не нужны. Масоку предпочтут белых! А где их взять? – Вождь разочарованно вздохнул, а затем заплакал.

О! Вождь, оказывается, не чужд сентиментальной философии! И я спросил:

– Вы чего-то опасаетесь?

– Я гляжу далеко-далеко вперёд и думаю, что мужчины захотят от чёрных женщин отделаться, а у кого не было женщин – у тех и не будет никогда.

– И что тут плохого?

– Мужчины и женщины будут жить обособленно и быстро одичают и превратятся в обезьян.

– Ну и что дальше?

– Придет племя манирока и побьет этих обезьян камнями и палками. Я не могу допустить этого!

– Я тоже не позволю кощунственно обойтись с народом масоку, тоже буду защищать обезьян от манирока! – я решительно дал обещание.

Нь-ян-нуй с надеждой посмотрел на меня.

– Это правда?

– Правда, – ответил я.

Но я увидел сомнение на лице вождя, сказавшего затем:

– А не лучше ли не доводить проблему до войны из-за женщин?

– Что вы имеете в виду?

– Лучше жениться и дело с концом!

Нь-ян-нуй, желая подтвердить свои слова вескими аргументами, проворно повел меня через всю деревню к одной хижине, откуда вызвал молодую, здоровую, довольно привлекательную девушку. Что он ей сказал на ухо, я не расслышал. Она же поглядела на меня застенчиво и, улыбнувшись, юркнула назад.

Когда мы вошли в полумрак хижины, эта девушка тихо вскрикнула и бросилась к выходу. Вождь загородил ей выход. Она пыталась выскочить то с левой стороны, то с правой, но каждый раз натыкалась на умело выставленное колено. Наконец, она перестала биться и утихомирилась, постелила листья пальмы и на них выложила куски жареного мяса, напиток, фрукты, горкой возвышался вареный рис. Движения у девушки были лёгкие и быстрые, походка величавой. Она села рядом с вождем, напротив меня, и я посмотрел на её тонкие чёрные руки, на её тёмные уширенные, как мне показалось от страха, глаза.

Нь-ян-нуй погрузил пальцы в рис и сказал:

– Ее зовут Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней).

– Очень приятно! – Я тоже принялся за еду. Наконец, вождь взглянул на меня.

– Открой шире глаза, посмотри зорким взглядом орла на эту пичужку, и потом не говори “нет”.

Девушка потупила взгляд и… зардела!

Точно хамелеон. Меня не обманешь – я уже научился отличать оттенки чёрной кожи, как когда-то белой. Неуловимый переход одного цвета в другой, как возникающие цвета побежалости при нагреве стали.

Я ещё обратил внимание на её длинные с воронёным отливом волосы.

Вождь объяснил:

– Девушка что надо, ядреная, холеная, крепкая, ухоженная, ласковая, в соку, можешь взять эту обаяшку себе в жены. Хоть прямо сейчас!

– У меня там, – я снова поднял палец вверх, – есть жена.

– Две жены лучше, чем одна! – не понял он высоты моего отказа и тогда повел к другой хижине, из которой выглядывали уже две половозрелые папуаски.

– Эти могут приготовить любую пищу и справятся с любой твоей прихотью! – пояснил вождь.

– Любую пищу мне не надо, а прихотями я не злоупотребляю, поэтому ими не избалован.

– Уважаю твою скромность.

Пришлось высказать новый козырь.

– Я плохой охотник. Неумелый и неудачливый охотник не имеет право на жену, да и ни одну девушку не отдадут за такого неумеху замуж.

Я и в самом деле был плохой охотник и рыболов, потому что сами туземцы и сама природа развратили меня своими легкодоступными подношениями, и мне не надо было ломать голову о пище насущной, хотя в племени мне ничего не стоило поставить на широкую ногу современное производство бройлерного мяса и искусственное разведение рыбы.

– Это не страшно! – ответил Нь-ян-нуй.

– Еще я незадачливый рыболов, – препирался я, – в мой садок не идёт рыба.

– Ты молодой, у тебя все уловы впереди.

Я снова был непреклонен, сказав:

– Но считается, что это главные недостатки мужчины, которые старики за назидательными беседами внушают остальным.

– Охотник, проявляющий ловкость леопарда в лесу – это хорошо! Но ещё лучше, проявляющий проворство и неутомимость леопарда в постели! В этом я не сомневаюсь.

– Но и там я плохой, сознаюсь, леопард!

– Наши девушки умелые и сноровистые. Любой леопард, облизываясь, довольно заурчит при их виде и подожмет хвост, уступив их желанию и не устояв под их натиском. Ты станешь ласковым и перестанешь выглядеть таким грустным.

– Леопард боится людей и обходит их стороной.

Вождь важно кивнул.

– Ничего-ничего, зато ты хороший какаду – умеешь сладко вещать, ни один воин не может сравниться с тобой в говорении, и ни одна девушка не откажется от союза с тобой.

– Предложенные девушки мне не нравятся, – скромно заявил я, – поэтому прошу оставить меня в покое.

Нь-ян-нуй не удовлетворился ответом.

– Зачем отказываешься? Они очень даже плодовиты! Каждая принесет тебе много детей.

Надо было срочно придумать оригинальное объяснение.

– Мне надо подумать, – дал окончательный ответ я.

Тут вождь довольный покинул меня. Обещать – не значит сделать, то есть жениться. Он ещё не знал о нашей российской бюрократической проволочке, что “надо подумать” может длиться сколь угодно долго.

Обстановка, когда предлагают самым бесцеремонным образом девушек, пугала меня, хотя понимал, что делается это из добрых дружеских побуждений, даже если не брать во внимание, что туземцы, как дикий народ, не знают других удовольствий, кроме половых, да еще от еды.

После этого случая вождь неоднократно ловил меня на улице и ещё не раз обращался ко мне со странной просьбой.

Сначала его интересовало моё физическое состояние на данный момент:

– Я прослышан, что ты всё также по берегу бежать резвок, но на охоте, как хорек со змеей обходишься долго, оторопело кружишь возле нее, не можешь справиться даже с мышкой! Надо, чтобы хорек победил хотя бы мышку.

Я останавливался и прислушивался к его просьбе.

– Ты говорлив так же, как болтлив попугай на дереве! Не тяни, бери в жены одну, две, три, – как заученную молитву твердил он мне, – сколько пожелаешь девушек.

Я с неизменной вежливостью отказывался, и на этот раз преподнес новую отговорку:

– Все женщины ломаки, кривляки и на сладкое падки!

Я еще поскромничал, и не сказал главное, что перевешивало то, что они всё-таки не в последнюю очередь редкие пакостницы, и, далее по длинному списку, мерзавки и смутьянки.

– Как! – вскричал Нь-ян-нуй. – Ты не знаешь, что девушки гладки, мягки и ведутся на ласки? Ты разве не встречал ещё женщины, которая была бы добра, верна и послушна?

– Встречал. Но женщины много болтают, слишком шумливы, длинны на язык, а я этого не переношу.

Я прикусил язык, увидев добрый блеск в глазах вождя.

– Есть такая невеста, которая тебе подойдет! – радостно заявил он и поспешно убежал.

На этот раз я лег спать с сильной головной болью; малейший шум был для меня несносен. Я лежал, закрыв глаза. Долго не засыпал: может, час, может, два. Головная боль, апатия, странный гул в висках.

Надсадно кричал какаду. Почему, именно, над моей хижиной? Как он выбрал именно моё дерево и меня в качестве слушателя? При помощи какой логики? Невозможно было ее оправдать другой случайностью чисел и схождением астрологических знаков…

Проклятый какаду! Мрачная птица, с криком по пронзительности не уступавшая неблагозвучию…

Странно. Я вынужден был ворочаться из-за наглости маленького крикуна и ворчуна.

Скоро в деревне все стихло, и я заснул в напряжённом состоянии. Во сне я услышал низкий свист у самого уха и, приподняв голову, увидел вползающего в моё бунгало огромного питона, скользнувшего с ветки дерева. Я потянулся за ружьём. Я многократно стрелял из него, а питон только всё сильнее стягивался кольцами вокруг меня. Я проснулся от удушья весь в поту. Какое ружьё?! У меня нет ружья! Как оказалось, на мне лежала рука, давившая грудь. Рука как рука, теплая и мягкая. Я не осознал сразу ситуацию, повернулся и снова задремал. На этот раз был разбужен шорохом, и опять не придал ему значения. Но шорох был настойчив, тормошащий меня. Во сне я почувствовал еще и сдавливающее прикосновение на шее, и нары сотряснулись, как будто кто-то тяжело приналег на них, качками проверяя на прочность. Находясь ещё между сном и действительностью, я протянул руку.

Я не ошибся. Как только коснулся тела человека, его рука схватила мою. Человек был совершенно голый, мягкотелый, в довершение всего – женщина. Было не так темно от пробивающейся сквозь щели луны, что женское тело я различил не только на ощупь, а лицо ночной визитерши не показалось мне безобразным.

– Ты кто? – спросил я.

Она странным образом смотрела на меня.

– Кто ты? – повторил я вопрос.

Она продолжала упорно молчать.

– Как ты здесь оказалась?

Ее молчание затянулось, а я не встречал более тупой девушки, чем эта. Наконец, я догадался.

– Скажи, “а-а”.

Она попыталась воспроизвести звук, но у неё кроме клекота в горле и мычания ничего не получалось.

– Ты – немая?

Она утвердительно закивала головой.

– И что ты тут делаешь?

Она почесала затылок, раздвинула ноги и показала на свой голый живот.

– Тебя кто прислал?

Она молчала.

– Нь-ян-нуй?

Она согласно кивнула головой.

– Не мешай спать, ступай домой! – прогнал я её.

Я сочувствовал вождю – его мечты сделать меня своим родственником никак не сбывались.

Последующие ночи я провел относительно спокойно, был неплохо адаптирован к шуму какаду, был в меру бдителен. Однако, не обошлось без участия со стороны вождя, пользуясь темнотой ночей, приводить в исполнение те матримониальные планы, которые недавно потерпели фиаско. Не раз за ночь слышались шорохи в дверях и женские голоса, но я уже их заранее просчитывал и игнорировал своими постоянными предупреждениями в форме моих окриков очередной визитерше:

– Не мешай спать, ступай домой!

 

 

 

 

ГЛАВА 15. ПРОДОЛЖЕНИЕ МАТРИМОНИАЛЬНЫХ ИНТРИГ.

 

– Попытка женить меня на кокосовой пальме. – Откуда у туземцев появляются прекрасные жены. – Вождь передал мне право первой ночи. – А шаман снова чудит. – Тайное предупреждение шамана. – Короткая линия моей жизни.

 

 

Я уже не вспоминал о последних ночных визитершах, не придавал значения чрезмерным эпизодам, но туземцы – я не мог не заметить – были просто шокированы моим равнодушным отношением к женщинам, явно не зная, как и какими словами этот мой физический изъян прокомментировать.

Похоже, вождя Нь-ян-нуя не очень устраивало моё препирательство, поэтому на ранней стадии притязания его не закончились, и он предпринял новую попытку женить меня. Это произошло после сбора болотного риса, на выращивание которого ушло у туземцев три месяца.

Не знаю латинского названия грибка, который причиняет болезнь кокосовым пальмам, от которой листья сначала желтеют, затем делаются красными, и дерево хиреет и погибает.

Вождь долго плакался при мне.

– Много, много пальм покраснели – это их смерть, а к нам придет голод! – не на шутку рыдал он в три ручья и предложил:

– Мы просим тебя жениться вот на этой. – Он подвел меня к пальме, стоявшей посередине деревни.

Новая напасть, связанная с верованиями.

– Что я должен сделать, чтобы пальма выздоровела? – спросил я.

– О, это настолько маленькая процедура, что и говорить-то не о чем, – услышал я.

Я еще подумал, что в российских условиях развели бы лекарственный раствор для обработки деревьев в саду и пролили бы им почву, что я уже и собрался было проделать.

Вождя не удовлетворили мои приготовления, и он сказал:

– Надо по-настоящему, красиво, твердой рукой, по-мужски оплодотворить пальму.

Уже собирался народ поглазеть. Законы гостеприимства не позволяли мне отказать вождю, но не самолюбие помешало, а моя любовь к моей незабвенной жене Рае.

– Мне можно жениться только на березах, деревьях с белой корой, – насилу отмежевался я.

– Мы найдём тебе такое дерево! – с радостной улыбкой пообещал вождь.

Несколько дней я пребывал в страшном волнении.

Деревьев с белой корой у них, к счастью, не оказалось.

Тогда они эту пальму выдали замуж за маленького мальчика, так как свободных женихов не было. В брачной церемонии, которая длилась три дня и сопровождалась большим весельем с плачем и причитаниями, принимали участие все жители. Жениху оказывали величайшее уважение и почет, как будто он идет на смерть ради подвига.

Но пальма засохла, развод уже был пустой формальностью без помпезного гулянья, и мальчик, как бы, просто вернулся к своим родственникам.

Между тем вождь проявлял чудеса настойчивости и изобретательности во что бы то ни стало женить меня. Очередной случай произошел на свадьбе. Нь-ян-нуй подошел к невесте, намотал её волосы на свою руку и сказал речь, обращаясь к ней:

– Забудь своих родителей и уважай родителей мужа, ублажай его во всём. Знай о новых обязанностях. Ты теперь жена для мужа, не кичись, не прыгай перед мужем и не перед мужем тоже, не смотри ему в глаза, не бултыхайся в воду раньше мужа, не выплывай из воды раньше мужа, не говори мужу “нет” и другое тоже попусту не мели языком, не обгоняй мужа на тонкой тропинке, замри перед змеёй впереди мужа, разгоняй змей, распугивай пум на его пути, не прекословь, не дрыгай ногами, не ходи задом наперед, не икай, не пускай пузыри, не оттопыривай губы, не развешивай уши, не надувай щёки, не хватай первая жирный кусок, не лови мышей, для этого есть кошки, не тащи мертвых крыс за хвост, не отворачивайся, но и не гляди прямо, не отставай далеко, но и не забегай вперёд, не забредай в лес, не хватай змею за хвост, поднимайся затемно и осторожно, чтоб муж не слышал, как встаешь, как готовишь завтрак…

Во время речи этого бесконечного набора кодекса вежливости и учтивости вождь часто натягивал волосы и дергал невесту за них, мне показалось даже – больно. Он рвал их так усердно при некоторых особо важных наставлениях (а они почти все были важными), что бедная девушка корчила гримасы и привскакивала на месте, ежилась и тихо всхлипывала. Тогда же я понял, откуда у туземцев получаются прекрасные жены, и почему они отличаются терпимостью и покладистостью. Да потому – как наиболее запуганная суевериями часть населения. И поэтому они кротки в отличие от российских женщин и моей жены Раи. Я призадумался, почему бы не наставлять современных российских невест такой же процедурой на свадьбах, чтобы сразу учились терпеть?

Затем читали свои нравоучения другие старики, как бы соревнуясь между собой на лучшее наставление, которые сводились к простому:

– Уступай, уважай, знай, не кичись, не перечь, мирись, не обгоняй, не маячь, не чихни, не чавкай, не ешь глазами, не корчи страшных рож, не плюй на землю, не садись на козу, не дразни собак, не стучи и не сучи ногами, не спотыкайся, долго не спи, рано вставай, поздно ложись, ублажай, много рожай!

И я снова и снова удивлялся мужеству девушки, вытерпевшей многочасовые мучения с волосами до конца.

Подвели девушку ко мне и намотали её волосы на мою руку. Я понял, что тоже должен сказать на этой свадьбе пару слов. В это время девушка от чего-то засмеялась. Это я своей нерасторопностью натянуть волосы вызвал у нее не корчу, а смех. И я за это ухватился и произнес то, чего чаще ждут от женщин:

– Не следуй обычной практике заглядывать в замочную скважину и дурной привычке совать свой нос, куда не следует. Громко смеяться неприлично. Не ломай комедию. Не запудривай мозги. Держи нос по ветру. Не позволяй сердцу выпрыгнуть из груди. Не выражай обеспокоенность, панику или сожаление. Не уподобляйся загнанной лошади. Держи хвост пистолетом. Уступай в доводах мужу. Лови вибрацию мужа. Будь скромной, порядочной, честной, расторопной, несуетливой, остальное само собой приложится.

Для туземцев неизвестные слова стали новостью. Сначала они недоуменно переглядывались от незнакомой терминологии, но потом кто-то хихикнул, и все улыбчиво зацокали зубами.

Я поймал себя на мысли, что тоже натяжкой волос помимо своего желания машинально причинил невесте боль. Но тут всё говорило о том, что, возможно, до этого она корчилась больше для вида и по инерции, или так ей положено было подыгрывать.

Церемония закончилась, жених встал рядом с невестой, и они прислонились друг к другу лоб в лоб.

Дальше было из ряда вон выходящее, не прогнозируемое мной. Вождь взял у невесты руку и вложил в мою.

– Сегодня владей ею! – сказал он, словно приказал.

Тут же нашлись добровольные помощники, которые уложили нас на нары, и мне с девушкой через стенку хижины пришлось видеть подглядывания, хихиканья и слышать постоянные подзадоривания криками и плясками. Всю ночь в деревне не смыкали глаз и требовали того же от нас.

Это было почетно вдвойне, потому что вождь отказался от права первой брачной ночи в мою пользу. Ситуация была щепетильная, но в данном случае я не рисковал ничем, имея в характере силу воли. Появление детей грозило мне стать этническим масоку и никогда не вырваться с острова.

Но постоянное втягивание в матримониальные мероприятия племени напрягало меня.

На следующий день пришел посланник шамана, и я нехотя направился за ним. Я не суеверный, но меня опять провожал своим криком чёрный какаду.

Ка-ра-и-ба-га поочередно вызывал мужчин. Наступила моя очередь. Он сидел с прикрытыми глазами на небольшом возвышении из палок. Увидев меня, в его глазах загорелось самодовольство, подобное тому, какое испытывает хищный зверь, уверенно выжидающий свою жертву. Перед ним на земле были начертаны линии разной длины и извилистости.

– Сын мой! – сказал он, хотя по своему молодому возрасту даже при всех софистических допущениях в отцы мне не годился. – Ты, вероятно, испугаешься, ибо мне придется донести до тебя печальное известие. Великий и Высший Дух уже давно отличил меня тем, что сообщает о своей воле и намерениях. Кто с готовностью и почтением выполняет волю Высшего Духа, тому он дарует полный срок жизни мужчины, как показывает эта длинная и прямая линия. Но ты сошел с истинного направления и не внял моим предостережениям. Эта короткая и кривая линия, резко обрывающаяся по другую сторону, изображает твой конец жизненного пути. Ты пройдешь лишь половину срока своего никчемного существования.

Он перестал говорить, и посмотрел на меня произведенным эффектом, ожидая мою реакцию. Я знал, что у него много жен и много детей, а, чтобы он отвел беду, достаточно было преподнести ему ценные подарки. Вот уж кому дарить такого рода никчемные подарки приятно – и я с удовольствием вложил в его руки десять буф-буф – на всё про всё на его многочисленное семейство. Пусть натягивают себе на головы. То-то будет ему еще одна мной одобрительная проблема!

 

 

 

 

ГЛАВА 16. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

 

– Новое представление о каннибальской вкусной и здоровой пище. – Я вовлекаюсь в энтомофагию. – Я становлюсь совсем папуасом. – Папуасский политический мир. – Туземцы превзошли нашу теорию “стакана воды” о половой близости.

 

 

Вождь женил бы меня обязательно, если бы не последовавшие впереди грозные события. А пока он меня временно не донимал. Это было затишье перед бурей.

Каждый день я выходил на берег и подолгу смотрел на море. Но море было, как всегда, пустынно. Ни единого корабля! Грустный я возвращался в деревню. Но надежд не терял и на следующий день снова упорно шел к морю. “Да, некоторые люди от этого состояния теряют рассудок и становятся пациентами больницы определенного профиля и направленности”, – рассуждал я.

Однажды утром, почувствовав голод во время прогулки, я увидел большого кузнечика, машинально поймал его и отправил в рот, как это делают туземцы. И даже не поперхнулся!

Затем ужаснулся, и даже споткнулся о поперек лежащего, переваривающего пищу питона, до какой точки отверделости души и печени можно докатиться? Это же явление энтомофагии[7]! Сколько разной живности обитает на планете, даже господу Богу неизвестно. А отвратительных не счесть. Тем не менее их используют в пищу, не пропадать же добру. Туземцы – непререкаемые авторитеты по этой части. Один съел ящерицу, другой вознаградил себя коллекцией гусениц, третий своими зубами избавил мир от собрания пауков – всё это было не только съедобно, но и очень вкусно и питательно, разумеется, по их понятиям. Сколько раз, давая мне уроки выживания, я лично заставал самого вождя за шокирующей процедурой, когда он чуть не с головой залезал в термитник, доставая личинки. Критическая ситуация изощряет изобретательность и приспособляемость, а нужда делает человека находчивым и… неразборчивым. Значит, у меня появилась способность не гнушаться самой отвратительной пищи, употребление которой уже само по себе может оправдать следующую ступень падения нравов – сам каннибализм. Не удивительно, если бы обстоятельства жизни на острове воспитали из меня каннибала, и при этом было бы совсем странно, да и глупо, если бы я не стал им. Съедение себе подобных дает широкое представление о неограниченных возможностях желудков. Глядя на туземцев, привозящих на остров одного-двух-трех манирока и балующихся их вкусными копченостями на костре, исторгающих сладковатый человеческий, но всё более одурманивающе располагающий к себе запах дыма, я преисполнялся картинкой, в последнее время всё чаще меня завораживающей и создающей представление о вкусной и здоровой пище непривычного, а то и неприглядного шокирующего свойства. Я мог бы позволить втянуть себя в эту опасную далеко идущую сделку на взаимовыгодном сотрудничестве с собственной совестью, но, слава Богу, в этом не преуспел. Хотя, не отказывал себе в удовольствии поражаться причудам туземцев…

О, как удивительны гастрономические вкусы этих детей природы!

И как от того не менее удивительны их здоровье, сила и культура тела!

Говорят, что у мускусных крыс очень вкусное мясо. Могу с достоверностью это подтвердить – не лучше, но и не хуже кролика.

Других вариантов не становиться совсем масоку жизнь не предлагала: я раскрасил себя чёрной краской и отличался только бородой, не отставал от туземцев в беге, прыжках, бросании копья, стрельбе из лука и, самое главное, в истошных воплях во время безумных плясок.

Причина желания сблизиться со мною, которое проявлял вождь, как я потом сообразил, лежала в событиях, происходящих в папуасском непрочном политическом мире. Мои папуасы масоку были в состоянии войны со своими непримиримыми соседями манирока с другого острова. Масоку постоянно ждали нападения от манирока, а манирока от масоку. Эти взаимные неприязнь и подозрительность, опустошительные набеги, регулярные похищения друг у друга людей, нарушали мирное спокойствие туземцев.

Добравшись до тропинки, направлявшейся в деревню, я присел отдохнуть, полюбоваться морем и всмотреться в его дали, чтобы увидеть корабль. На пляже, не стесняясь, откровенно забавлялась парочка. Меня уже подобные факты не особо возмущали, не шокировали, не были отвратительными, но порою умиляли и подталкивали к философии. И я, глядя на любовные игры, увлекся рассуждениями на тему: брак у туземцев. Для них как брак, так и развод, многоженство, постельные сцены на виду у всех – дело привычное, если не сказать примитивное, как пройтись по улице в домашних тапочках. Иногда это была одна пара, иногда в праздники или отдельные минуты отключения от повседневности, поддаваясь общей эйфории помутнения рассудка от страсти, множество мужчин и женщин совокуплялись одновременно. Площадь и кусты копошились, полнились стонами удовольствия и сочными созвучиями трений и соударений тел друг о друга. Некоторые туземцы являли примеры стойкости и выносливости, тогда пары разъединялись, перебирались, спотыкаясь, в другое место, находили себе новых партнёров и просто продолжали своё однажды начатое дело. Временами я понимал, что меня тоже провоцируют вовлечением в это действо, когда мужчины подталкивали, а я не хотел, то силком втягивали в общую кучу, или женщины хватали меня за руки и пытались тащить за собой.

Но удивительные сцены не вызывали во мне ни малейшего возбуждения, вероятно, потому, что я стоял на ступеньку выше в развитии над туземцами и подобное бескультурье считал ниже своего достоинства. Они были дети природы, и им было простительно и позволено, а другую мораль они бы не поняли. Это было частью их выживаемости. Стыдливость – понятие, не сразу возникшее с человечеством. Да и сейчас она не в чести у многих народов. Знаю, первая стыдливость у туземцев проявилась случайно, когда они увидели одетых европейцев. Стыдливость, конечно, не за себя, а за тех – кто в одежде! Кто на кого на ранней заре знакомства больше пальцем показывали, сейчас не разберешься, но мое мнение – что туземцы. В отличие от животных, тем не менее, это была демонстрация своим примером новой ступени развития разумной жизни, являя очередное многообразие ее форм.

Это только мы, европейцы, ищущие шоковую терапию от развлечений, больше кичимся, а сами, как ни странно, так и не вышли из стадии перманентного и постепенного развития теории “стакана воды” о половой близости. Сами ее придумали, развили, но жизнеспособной не сделали, поэтому дальше теории и первых попыток её внедрения не продвинулись.

Я жил в атмосфере обыденных фраз: “Давай будем встречаться”, “Давай побудем парой”, “Давай дружить”.

Не знаю, как это лучше сказать, но я всегда был готов к неожиданностям, чтобы не оказаться в хвосте наступающих новых времен…

 

 

 

 

ГЛАВА 17. ВОЙНА МАСОКУ С МАНИРОКА

 

– Проклятые манирока напали на масоку. – Торжественные речи вождя и шамана по случаю войны. – Смятение в деревне. – Вовлечение меня в военные действия. – Завещание вождя. – Привалившееся мне счастье-богатство.

 

 

Я предавался мыслям о выживании людей в неокультуренном обществе в противоположность развивающейся природе. Мое раздумье было прервано появлением туземца, который бежал по берегу и кричал:

– Война! Война! Проклятые манирока на тропе войны! Враги тихо крадутся, а не идут открыто по мосту над пропастью как честные масоку! Манирока проникли на остров и убивают нас! Они никому не дают пощады! Они оставляют в живых только женщин и детей, которых уводят к себе!

Бежал он легко и свободно, прямо летучим шагом, что трудно было не залюбоваться им. Держа в левой руке над головой лук и стрелы, в другой – с копьем наперевес, он бежал весьма быстро, и по временам останавливался и делал какие-то воинствующие знаки: то потрясал луком, то имитировал бросок копья.

Не понимая, в чем дело, но, видя смятение, передающееся окружающим, я почти силой остановил его и узнал неприятную новость: да, люди манирока напали на масоку и вот-вот будут здесь.

Протяжные удары по пустотелым бревнам, перешедшие в учащенные, созывали туземцев. Это были удары другого содержания, другого ритма, темпа, чем обыкновенно. Патетического звучания и мажорного накала…

Запаливались костры, завывали флейты и раковины, гремели барабаны – тамы.

Тамтамы войны!

– Манирока! Манирока! – кричали повсюду. – Они покорят наш остров, отнимут женщин и детей!

В деревне я увидел страшное беспокойство. Воины хватались за копья, толкались, ломились, сбивали с ног женщин с детьми и друг друга.

Все громче и увереннее раздавалась хвастливая военная песня.

 

Бом, бам, бум, бэм, мы масоку,

масоку, масоку, масоку!

Бом, бам, бум, бэм, мы убьем

манирока, манирока, манирока!

 

Ужасная, чуждая для слуха европейца она поднималась над островом:

Взывали к спокойствию и собирали народ глашатаи.

– Наш мудрый вождь готовится к принятию важного решения, и бог Дуссонго хочет вложить в его уста сообщение!

Все встали в круг.

– Дети мои! – сказал Нь-ян-нуй, явившийся в наряде и украшении воина, идущего в сражение. – Небо над вашими головами, долго остававшееся светлым и безоблачным, теперь, благодаря несущим смерть и опустошение манирока, наполнилось тучами. Наш бог Дуссонго, живущий там, за большой горой, как вам известно, много печется о благе своих детей масоку. Дуссонго не умер, он вернется к нам из-за моря! Он благоволит нашей победе и хочет отвратить нас от поражения. Он послал меня к вам, чтобы удалить шипы с ваших троп и уберечь ваши ноги от ран. Мы убьем тех отвратительных манирока, которые ради своей звериной корысти хотят заставить нас забыть о долге перед нашей великой родиной. Отныне война принесет нам безопасность, а враги больше никогда не будут смущать мужчин и омрачать женщин.

В самом деле, словно кто-то накаркал, небо затянулось тучами, прогремел гром и на землю посыпались молнии с дождем. Но все стоически слушали речь.

– Встанете ли все вместе грудью, сделаете ли вы это, сыны племени масоку? – совсем громко спросил вождь.

И толпа в ответ на это дико взревела, взметнула хоругви из пальмовых листьев и стала потрясать копьями надменному соседу.

– Горе манирока!

– Наши копья остры, топоры тяжелы, а стрелы метко поражают манирока!

– Нас невозможно победить!

– Манирока отдадут нам свою печень, не взяв нашу!

– Пусть каждому из нас достанется по их трусливому сердцу!

Вождь в этих возгласах ощущал поддержку со всех сторон.

Затем выступил Ка-ра-и-ба-га. Все шаманы в мире на стороне тайных сил, вот почему и Ка-ра-и-ба-га был поклонником Высшего Духа, соответственно, и речь была направлена больше к нему, чем к народу.

– Масоку, глядите, шире откройте глаза на небо! Пришло время Большого Солнца и Маленькой Луны! – кричал он сквозь ливень. – Вот началась война. Дикие манирока приходят с копьями и луками, манирока позарились на наш остров. Они обращаются в леопардов, убивающих и пожирающих людей. Но горе им, горе! Высший и Великий Дух, воскресни из пещеры духов и поднимись на небо! У него лицо, как лик самой Луны. Он дал нам своё оружие, которое может покарать манирока и обратить их нам в пищу. Это он принес нам ослепительную молнию и страшный раскатистый гром.

Туземцы ответили на искрометные речи вождя и шамана многоголосным хором:

– Ай-ай-ай!

– Дуссонго! Дуссонго!

– Высший Дух! Высший и Великий Дух!

В деревне царило всеобщее смятение, невольно подействовавшее и на меня, грозившее отнять доселе спокойную размеренную жизнь. Масоку торопились, потому что каждую минуту могли появиться передовые отряды противника. Из хижин выносилось большое количество разного рода оружия. Мужчины с большим жаром разговаривали на сходках, женщины и дети выли где-то в лесу, собаки им подвывали, кругом блеющие козы, повизгивающие свиньи и ревущий рогатый скот. Мои уши ощутили всю неприятность этих душераздирающих звуков.

Нь-ян-нуй сам подошел ко мне и дружелюбно приветствовал, его мимика сама подыскивала извинительные нотки.

– Путешественник! – сказал он, перейдя на уважительное имя. – Ты видишь, что манирока не оставляют нас без войны! Неприятель посылает на нашу землю своих воинов, а завтра пришлет ещё больше. Разве они не подлежат за это смерти? Ты обладаешь таинственной силой…

Я понял, что вождь пытается вовлечь меня в конфронтационные раздоры.

– Это какой такой силой? – спросил я.

– Ты умеешь сбивать с прямого пути стрелы и копья, пущенные в твою грудь и спину.

– Отомсти за нас! – кричали мне разгневанные туземцы.

А вождь продолжал:

– Мы верим в твою неуязвимость, которая позволяет тебе не бояться стрел и относиться равнодушно к копьям противника, а твоя голова, как скала, крепка для топора. Мы преклоняемся перед тобой, и сочли удобным обрести в тебе союзника.

Я догадался, что, предлагая это, Нь-ян-нуй планировал выдвинуть меня на самую переднюю линию обороны как живой щит, а потом возглавить атаку.

– Благодарю за доверие! – сказал я. – Но не лучше, если я отсюда с этой высокой точки, как и бог Дуссонго, буду всячески стараться вдохнуть мужество и смелость в воинов и ободрять их на войну?

Услышав мой ответ, воины только пуще взревели:

– Белый человек испепелит манирока, убьет их, возьмет их в плен, съест их внутренности!

Новое откровение. Вера в моё могущество создало в туземцах иллюзию, что я могу всё, даже есть кишки.

– Воины! – крикнул я. – Лучшая победа – приобретенная вашими собственными стрелами и копьями!

Итак, сделав хорошую мину при плохой игре, я отказался от почетного предложения стать героем войны и отдать свою жизнь. Хорошо быть в регалиях, но только чтобы не мертвым в кустах.

Тогда, видимо, вождь решил нагрузить меня новым заданием. Он очень изменился за последние часы, не принимал участия в шумном ликовании своих воинов по поводу ближайших успехов и будущей богатой добычи, и, казалось, был погружен в размышления совсем другого рода. Он производил впечатление не столько пылкого полководца, сколько удрученного от обилия ума философа. Какими надеждами он убаюкивал себя с мертвенно бледным лицом и опущенными глазами? Видимо важность государственных дел и обилие забот переполнила его всего.

– Путешественник, – сказал он, – нам не спать, как видно, этой ночью и последующими, и тебе тоже. Просим позволения в случае продолжения войны, взять наших женщин под свою защиту, опеку, лучше под покровительство.

– Верно ли я вас понял: под покровительство – это значит…

Заминка моя означала, что я не знал, как точнее сформулировать вопрос, но интуитивно чувствовал, что это означает на современном языке – взять женщин под юрисдикцию гражданского брака со мной.

Нь-ян-нуй сам пошел навстречу мне, развеяв сомнения.

– Не сочти за приказ и пренебрежение к тебе. Так как их мужья ушли на войну, а женщин нельзя оставлять на произвол судьбы, э… без присмотра… э… женщины, сам знаешь, нуждаются в твердой мужской силе… тебе подлежит особая миссия и вменяется…

– Быть почетным мужем? – сострил я.

– Твои слова имеют начало и приобретают смысл конца войны, – ответил он. – Все женщины озабочены не остаться одинокими и ждут твоего возвышения над ними. Пожелание всех масоку провозгласить тебя вождем женского поселения.

У меня отлегло от сердца, и я с удовольствием дал согласие:

– Если в моих силах чем-нибудь еще помочь, располагайте мной.

Между деревьев показались головы. Воистину, это были издающие вопли, в отчаянии ломавшие руки женщины, которые бежали с детьми под мою защиту.

Первые отряды воинов уже ушли на передовую. Я увлекся продумыванием ближайшего социального плана, как заняться компактным размещением женщин наподобие общежития или коммуны, чтобы они были под рукой, под наблюдением, чтобы отказаться от индивидуального подхода, когда каждая женщина сама по себе. Я уже почти нарисовал в голове, что предпринять, чтобы выдержать долгую блокаду, как Нь-ян-нуй послал за мной. Он выглядел растревоженным, немножко рассеянным от тяжких дум, но настроение у него было бодрое.

– Подойди поближе, соплеменник! – сказал он. – Народу масоку не пристало бояться манирока. Мне не годится забиться мышью в нору, и от других не потерплю подобное. Я всегда, всю мою сознательную жизнь, был занят государственными делами народа масоку. Обстоятельства могут повернуться в любую сторону. Сегодня трудный решающий день для моего племени.

Его лучистый взгляд и решительный голос являли полную ясность ума полководца. Но больше всего мне понравилось слово “соплеменник”, произнесенное в такой ответственный для племени момент.

Вождь подтвердил самые худшие опасения военного времени.

– Тень смерти уже коснулась меня, и я сам это понимаю. – Он сделал многозначительную паузу, во время которой положил свою ладонь на мое плечо.

– Не рано ли говорить об этом? – попытался я успокоить его.

– Я хотел видеть тебя и попросить об одолжении, чтобы поставить для выживания племени новые задачи!

– Я здесь, перед вами, дорогой вождь! – с готовностью ответил я. – Во всех делах я был вашим верным помощником и остался им. Сделаю всё, что смогу, всё, что позволяют мой разум и сильные руки, чтобы оправдать надежды и доверие масоку.

– Ты так молод, но приятно рассудителен, – смущенно ответствовал Нь-ян-нуй, – а война это дело ужасное и спешное. Можно ли с тобой быть откровенным?

– Судите сами, вождь.

Подумав немного, вождь пригласил в свою хижину.

– Слушай, – сказал он. – Мне предстоит еще немало забот, это поднять всех масоку от мала до велика на войну, и встать впереди отрядов. И я с трудом улучил время, чтобы обсудить с тобой некоторые щепетильные вопросы. Я не могу уйти на войну, а затем по многочисленным ступенькам подняться к богу Дуссонго навсегда, без возврата, без уверенности, зная, что мой народ будет лишён прекрасного будущего, что он не будет продолжать расцветать, что его род угаснет. Но сначала поклянись святым именем бога Дуссонго, что ты сделаешь всё, что я попрошу.

– Я даю свое слово, – ответил я. – И, если этого вам недостаточно, прекратим наш разговор.

– С каждым днем, – торопился выговориться Нь-ян-нуй, – я всё больше и больше привязывался к тебе. Я полюбил брата по крови всей душой словно родного сына, и ты замечал, что я оберегал тебя от недругов, что делал все возможное, чтобы хоть немного облегчить твою жизнь, помочь тебе приспособиться в племени и стать настоящим масоку.

– Моя благодарность к вам не останется равнодушной и недостойной, – заверил я, – сколь и неосновательной и неоплаченной моими усилиями.

– Ты знаешь, что я сегодня делал?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну, так я тебе скажу. Думал. Много думал среди других размышлений. Я составлял в голове завещание.

– Не говорите о завещании! – взмолился я. – Вы проживете еще много-много лет, поверьте!

Нь-ян-нуй рассмеялся:

– Плохо ты знаешь, что такое война! Недостойно обо мне рассуждаешь, соплеменник, если считаешь, что меня можно так легко успокоить или утешить! Я скоро умру, бог Дуссонго это знает. И ты сам знаешь, почему и зачем, и от кого приму смерть. Но смерти я не боюсь. В жизни я был удачливым охотником и смелым воином, много манирока осталось барахтаться и урчать в моем животе, отдав мне отвагу и силу. И смерть, в сущности, совсем не такая уж страшная, нудная и кропотливая штука, но несущая жизнь, если вспомнить, что все манирока, как и прочие бесцеремонные неприятели, сами добровольно явившиеся на остров, погибли от наших копий и нашли приют в наших желудках.

– Я в этом не сомневаюсь, но смерть не планируют – она сама приходит, – ответил я.

Нь-ян-нуй забеспокоился.

– Зачем ты заставляешь меня говорить о таких неутешных вещах? Это меня утомляет, а времени осталось не так уж много. Я серьезно говорю о своем завещании, пребывая в добром и здравом уме, и в твердой памяти.

– Я очень рад за ваших прямых наследников, что вы их не забудете! – утешил я его. Правда, меня насторожила его фраза с современным звучанием о “добром и здравом уме, и твердой памяти”.

Здесь Нь-ян-нуй очень внимательно посмотрел в мои глаза.

– Ведь после меня кое-что останется. Не так уж много, но все-таки кое-что. Слушай, соплеменник, всё мое достояние я завещаю тебе.

– Как?! – воскликнул я в изумлении. – Мне?

– Да, белый человек, тебе. А почему бы и нет? Ты самый достойный и заслуживающий доверия. Прими же сей дар в знак моей признательности и благодарности!

Я огляделся вокруг. Ни дворцов, ни яхт не обнаружил.

Я начал бессвязно соглашаться.

– Я распоряжусь вашим имуществом как нельзя лучше и преумножу его.

– Речь идет не только о вещественном имуществе, хотя я богатый человек, и мои две хижины тебе не помешают…

–У меня есть хижина, – не удержался возразить я.

– Кроме того, достанутся они тебе со всем их содержимым и наличием всего, что нужно для жизни.

Я окинул взглядом обстановку в хижине и понял, что ее нельзя было назвать даже бедной. Ни барахла из одежды, ни утвари. Свет из многочисленных щелей был проникающим на голый топчан, единственный из мебели, на котором мы сидели в потемках.

– Вот здесь я повешу гамак… – начал я рисовать перспективы.

Но Нь-ян-нуй хвастливо оборвал меня:

– У меня есть лучшее имущество, чем хижины, это достояние, накопленное масоку не одним днем…

– И материальное и интеллектуальное? – Это уже была моя шутка цивилизованного человека начала двадцать первого века.

– Прежде всего, народ! Народ масоку! – как ни в чем не бывало, воскликнул вождь. – Это мужчины, женщины и дети! Мужчины – воины! Женщины – рожают этих воинов! Достаточное условие для мирной жизни и, что важно, при подготовке и ведении войн. Когда эта связь нарушается и отношения между мужчинами и женщинами прерываются, наступает хаос. Женщинам надо создавать благоприятные условия для рождения воинов. Во время войны требуется их много и роль женщин как никогда возрастает. Ты создашь им для этого благоприятные условия. Женщин надо еще и защищать. Ты будешь вождь. Властью мне данной я передаю бразды своего правления тебе. Твоя задача осмотреться, вникнуть в ситуацию, а когда будут непредвиденные обстоятельства, то начать с пустого места и продолжить наш род масоку.

– Никаким силам не удастся преждевременно погасить род масоку! – с пафосом провозгласил я.

– Похвальное решение! Тебе достанутся в общей сложности все женщины племени – для начала количество вполне достаточное, чтобы такой молодой человек, как ты, использовал этот… э… э…

– Генофонд! Потенциал! – подсказал я.

– Не сочти за неправду, это не просто приятный набор из женских мордочек милашек-обаяшек, привлекательных, любящих и терпеливых одновременно. Прежде всего, воспринимай их, как работоспособное и воспроизводящее окружение, создающее возможность выжить в условиях войны, – поправил меня вождь. – Для тебя это будет стартовый капитал, и заложи основы для преумножения населения племени.

Слова вождя не были мне в новинку, но уж несвойственны людям уровня каменного века. Я не удивился. Возможно, я слова где-то проронил, а смышлёные туземцы их впитали и разнесли по острову, как восприимчивые перенимать от меня всё прогрессивное.

Крики с улицы стали еще более раздирающими. Я выглянул из хижины. Это женщины искали меня по приказу вождя и с согласия мужей, которые решили передоверить их мне, чисто интуитивно, даже больше – по инстинкту продолжения рода, чтобы использовать меня, как банк для сохранения генофонда, если сами погибнут.

– Вашим женщинам больше подходит выражение “гремучая смесь”! – высказал я вождю соображение, кивнув на взбудораженную улицу.

– Согласен! – подтвердил он и тут же напомнил мне, высказав: – То, что не непозволительно в мирное время, то терпимо, когда идет война.

Последние мужчины помогали женщинам гнать перед собой коз, кур, погоняли крупный рогатый скот, тащили домашнюю утварь и даже целые хижины переносили на своих плечах. И всё это примыкали к моей хижине!

– Да, да, Капитана, пойми правильно, отныне ты новый муж для всех вместе и каждой в отдельности женщины, – подтвердил своё решение Нь-ян-нуй. – Располагай ими близко, как сочтешь нужным.

Неслыханное богатство, вдруг свалившееся на меня с неожиданной стороны!

Я переплюнул роскошью многих султанов! Итак, я понял, что у туземцев выбора не было перед жизнью и смертью, и что я абсолютный обладатель, содержатель, руководитель, то есть, главенствующее лицо… гарема, по существу, действующий, а не фиктивный муж, выдвиженец, правопреемник вождя, своим возвышением обязанный сложным коллизиям жизни, готовый изменить реальность вокруг себя.

Хотя я старался, как можно меньше вмешиваться в дела и, тем более, в распри туземцев, чтобы не нарушать их обыкновение течения жизни, не изменять, не исправлять их поступков и обычаев, как и всей местной экосистемы, мне это не всегда удавалось. Но на последнее, в принципе, необременительное условие я согласился (да и какой мужчина не согласится!), правда, не без некоторого торга с моей стороны. Немалое звание “муж для племени” тешило меня, но всё же были опасения, и я не предполагал до конца их последствия. Ведь я представлял собой последний рубеж защиты, и я первый должен был броситься на копья манирока и пасть, защищая своей грудью женщин. Поэтому я спросил:

– Капитана не оставит женщин масоку в беде, но захотят ли они того сами?

– Женщины горделивы, но разве не нуждаются в мужской силе вопреки своему нежеланию? – спросил вождь.

– Значит, и ослушаться меня не посмеют?

– Не только подчиняться будут, но и повиноваться. Они твои до кончиков пальцев на ноге! Ты неограниченный полноправный властелин! Отныне, ты можешь приказывать, повелевать ими настолько, как считаешь нужным по своему усмотрению! Ты будешь давать им пищу, кров, постель, а они послушанием будут благодарить тебя! Твоё право поступать с ними, как тебе заблагорассудится, отбивать у них любым доступным тебе способом всякую охоту к непокорности и неисполнению, не забывая, что ты есть повелитель, правитель, муж! Они должны вознаградить тебя за все старания! – заверил меня вождь.

– Хорошо, я последую необходимости сурового военного времени! – согласился я. – Даю слово, что употреблю все силы и желание, не жалея живота своего, чтобы женщины масоку остались живы и здоровы и не подверглись глумлению неприятелем.

– Более того, – добавил за меня Нь-ян-нуй, – не забывай главное, ты обязан также приумножить племя детьми. Я так сказал, я так решил, я так всем объявил! Все права на женщин переходят к тебе, правовые формальности соблюдены моим окончательным словом вождя, и никто не может оспаривать моё решение.

– Даже шаман, который встал на моем пути и требует отмщения?

– Даже шаман, который должен погибнуть на поле боя одним из первых, раньше вождя. Все должны погибнуть раньше меня. Предчувствуя свою смерть, я заранее высказал тебе свою волю.

– Но ведь я поклялся шамана убить! – возразил я. – Разве могу я нарушить подобную клятву? А если он умрет не от моей руки? Разве могу я в окружении женщин спокойно сидеть в хижине, когда покрываюсь позором, когда манирока, а не я, убивают шамана?

Нь-ян-нуй гневно набросился на меня за эти мысли.

– А теперь еще одно моё последнее слово. Смири в себе месть и не преследуй больше Ка-ра-и-ба-гу. Иначе тебе придется вынести немало трудностей и опасностей, а кончиться это может тем, что ты потеряешь и жизнь, и любовь племени, и всё моё достояние. Скажу, шаман самый скверный и коварный из всех негодяев, известных мне, с ним связано много преступлений. Он погряз в злодеяниях, пороки его гнусны, на совести у него не одна загубленная жизнь. Все его прегрешения принесли ему бесчестье и сводятся к тому, что до сих пор он остается мошенником и живет за счет племени вымогательством, интригами, дурит женщин, которых использует и заставляет работать на себя. Но, подумай, соплеменник, кто ты такой, чтобы брать на себя отмщение этому негодяю? Оставь его! Он сам навлечет на себя возмездие. Жди.

– Но из нас двоих только один должен остаться жить! – воскликнул я на это.

– И ты, и шаман нужны племени. Шаман потому, что знает о великих тайнах жизни и смерти.

– И во имя этого он губит людей? – я недоверчиво тряхнул головой. – Изводит их – ради чего? – По моей спине прошёлся мерзкий холодок.

– Отнять чью-то жизнь во имя приобретения силы, ловкости и душевного покоя – вовсе не душегубство. – Голос вождя был полон уверенности, прочной, как самый твердый камень. – Знай и пойми, почему это поощряется? Потому что таковы наши священные традиции племени, потому что почтение к силе и ловкости ценится превыше всего для продолжения рода.

Возражать было нечем, и я всё слушал. Только временами вставлял реплики как мантру:

– Шаман мой враг! Враг должен быть уничтожен мной! Хороший враг – мертвый враг!

И вождь повторял как мантру:

– Не знаю, и знать ничего не хочу! Здесь я тебе не судья. Делай что хочешь с шаманом, но после войны. Помни: если ты поступишь по-своему, может случиться беда, и будешь опозорен еще больше. Ты с ним бился, и он от тебя бежал. Это уже победа. Не будь же глупцом и оставь его в покое.

Я вспомнил немало историй своего позора от шамана, как много горя он принёс масоку, о его многочисленных преступлениях, и проникся тревогой о явлении шаманизма, о торжестве вероломной жестокости над слабостью.

Но вот Нь-ян-нуй, сделав многозначительную паузу, заговорил снова:

– А теперь нагнись и коснись меня. Простимся!

Я нагнулся и потер его лоб в лоб – как воин воина. У него показались слезинки.

– Я не хочу, чтобы ты видел, как я буду умирать, а смерть моя уже ходит рядом. Не знаю, встретимся ли мы, когда пробьет мой смертный час, или нас ждут разные звезды? Если так – прощай навсегда!

Слезы хлынули и у меня из глаз. Только сейчас я понял, как сильно любил вождя, мне казалось, что умирает мой родной отец.

– Не плачь, – проговорил Нь-ян-нуй. – Вся наша жизнь – расставание. У меня был сын, такой же, как ты. Он попал к манирока. Это не люди, а звери! И не было тогда ничего страшнее нашего прощания. А сейчас я иду к сыну на небо, потому что он не может спуститься ко мне. О чем же ещё плакать? Прощай, белый человек! Да хранит тебя бог Дуссонго! Подобно лисе, иди по жизненной тропе, шаг за шагом заметая хвостом все следы неприятностей.

Он услышал последнее от меня, что хотел услышать.

– Я сделаю всё во имя счастья и процветания племени.

– А теперь – иди. Возьми моё, что я перечислил, используй достояние во благо, отправляйся в хижины, приблизи к себе сразу несколько любимых женщин, выбирай из них каждый день самых любвеобильных и сладострастных! Но не забывай об остальных – они ничем не хуже, и живи со всеми в мире и согласии, и безоблачно, как тебе заблагорассудится, как укажет бог Дуссонго. Постарайся же использовать женщин справедливо, с умом, для пользы, для свободы народа масоку. Пусть женщины войдут в твою жизнь, пусть найдут в тебе счастье и пусть они напоминают тебе обо мне, о своем вожде, старом воине, пока ты сам не завещаешь их своим детям, а дети – своим.

Последние слова были сомнительны своей неисполнительностью во времени, но я не подал вида. Вождь ушел на войну весь в слезах, и я продолжал той же ночью лить свои до самого рассвета.

 

 

 

 

ГЛАВА 18. ХУДОЙ МИР ЛУЧШЕ ХОРОШЕЙ ССОРЫ

 

– Я царь Соломон во главе многочисленного гарема. – Неформальная должность мужа. – Для дисциплины я использую табу. – Строительство крепости. – Ложная тревога. – Мое незнание обычаев племени и в результате мой первый брак.

 

 

При свете факелов я произвел на поляне с тыльной стороны деревни смотр женского состава. Самые смелые выкрикивали:

– Первых пленных манирока отдайте нам на съедение!

– Остальных нам в мужья!

Тут к месту напрашивалось сравнение: ядовитый жук черная вдова съедает после оплодотворения своего ухажера. Сразу вспомнил про евгенику[8], которую придумал Мальтус. Оказывается, у него были предшественники – вот такие дикие племена, которые нашли из множества способов: естественного отбора, внутривидовой борьбы, плодовитости еще и этот способ выживания, чтобы добро, то есть мужское зерно, зря не пропадало.

К “прочим способам” я причислял и себя.

С утра наиболее воинствующие женщины порывались вслед за мужчинами уйти на войну и выкрикивали националистические лозунги:

– Поможем нашим мужьям убить манирока!

Но были и прагматичные предложения:

– Манирока – хорошие мужья!

В диких сердцах этих обезумевших горемык от потери кормильцев горел огонь безрассудства, а то и благородства.

Пришлось им напомнить.

– Я – теперь ваш муж! – крикнул я. – Извольте любить и жаловать!

– О, муж наш! Наш муж! – покорно заголосили женщины.

Ожидание нападения или противостояние армий с демонстрацией сил длилось несколько недель. Женщины восприняли мою должность мужа не формально, а буквально, оспаривая меня друг у друга, и своим поведением претворяя в жизнь заветы вождя о моей великой миссии продления рода. Создающие ажиотаж, они совершенно перестали чуждаться моего присутствия. Я делал неожиданные, но весьма важные открытия, я заметил, что законы военного времени сделали меня непринужденным и я становлюсь всё более раскованным и снисходительным для них: не я к ним напрашиваюсь нанести визиты, а они по моему требованию ходят ко мне, как к себе домой, не я их прошу, а они меня умоляют.

Наш социум представлял собой, не иначе… гарем!

Я настоящий султан! Я присвоил женское царство, женское начало, женский креатив. Теперь женщины – есть мой водораздел, который подвигает меня к искусству общения, формирует во мне новую личность и определяет моё естество.

Каждый узурпировал свойственные своему полу функции: я – султана, женщины – жен и наложниц; я – их возможности, а они – мои время, силы и опору.

Кто ещё, кроме царя Соломона, мог бы похвастаться гаремом из такого количества жен?!

Я извелся с огромной оравой голосящих женщин, надоедливо с откровенными намерениями отирающихся возле моей штаб-хижины. Так как мужчин ещё долго не было видно, то завещанное вождем мое назначение мужем для них привело к тому, что женщины количеством и вольной трактовкой ситуации были гораздо менее церемонны со мной, чем обыкновенно бы в присутствии вождя, мужей и родственников. Каким-то шестым чувством они поняли, что ласки белого человека были другие, иные, лучше, чем папуасские, вероятно, более жгучими и наполненными.

Эта ситуация полного напряжения сил и недосыпания давалась мне не просто. Пришлось урезонивать женщин и установить жесткие правила совместного проживания, и каждый день объяснять им их новые права и обязанности. Но так как животный инстинкт для них, если откровенно, нечто главенствующее, непреложное и непредсказуемое, то я почувствовал, что кое-где упускаю существенную нить контроля над ними.

Не обошлось без инцидентов, спасающих меня от последствий. Желая избавить себя от чрезмерных знаков внимания женщин и последующих затруднений, я сообразил говорить им “табу”, показывая на себя. “Табу, табу!” – и они шарахались от меня как от прокаженного.

“Табу” имеет преимущество перед словом “нельзя” своим мистическим налетом. “Табу” – сильнее “нельзя”, слово, срабатывающее эффективно и панически! Надо ввести его в русский язык и почаще говорить детям.

Пока мужчины дежурили на блокпостах, я занимался реконструкцией, превращением жилья в крепость. Наш жизненный уклад стал похож на маленький замкнутый социум в отдельно взятой деревне, во главе которого стоял я – единственный мужчина. Много хижин по этому поводу пальмовыми ветвями были соединены в одну нитку и со стороны походили на мрачную средневековую крепость, возвышавшуюся окружностью приличного диаметра над окрестностями. Только не хватало вокруг рва с водой. Но по периметру большого участка шел частокол из высоких заостренных бревен – совсем как в фортах Дикого Запада. В то же время свободная архитектура позволяла пристраивать новые хижины под общую крышу и увеличивать площадь стойбища. Неуемные журналисты назвали бы крепость конгломератом. И были бы правы, потому что конгломераты представляют собой образования, ориентированные на развитие чего-то, вплоть до чего угодно, что позволяла фантазия.

Порою доносились отдаленные шумы со стороны моря, можно было ещё расслышать воинственные крики, но нельзя было различить отдельных составляющих сражения. Что это было, шум сражения, стоны раненых, крики обратившихся в бегство масоку или победные реляции манирока?

Минута проходила за минутой, час за часом, а кругом царила всё та же мертвящая неопределенность, видимо, связанная со стратегической несогласованностью и тактической неразберихой противостояния двух армий масоку и манирока. Вероятно, больше шла позиционная маневренная борьба на устрашение противника.

Наконец, явился гонец, возвестивший радостную весть:

– Мир, мир! Я принес вам мир! Мы наказали манирока! Победоносный вождь с воинами возвратится через несколько часов!

Вот в лесу раздался бой барабанов, и на дороге появились расцвеченные убранством фигуры. Это был авангард доблестных войск масоку, вышагивающий как на параде; за ним развертывалось всё шествие во всей красе и полноте. Все ждали арьергарда с его богатой добычей, состоящей из вереницы связанных пленников, женщин и детей, но вот из густого облака пыли налегке без трофеев выступил последний воин.

О том, что случилось раньше и после, что произошло на полях сражений, рассказал Хуан.

– Я видел поле битвы, но не видел обезображенные трупы. – Пафос переполнял его. – До смертоубийства не дошло. Воины манирока, захватив частично наши пищевые запасы, сожгли несколько построек и совершили потраву на полях. Они прекратили мародерство только тогда, когда подошли мы. После демонстрации боевых кличей – кто громче, и согласованных угрожающих вскидываний копий – кто из соперников яростнее и страшнее, началось что-то подобие спортивных соревнований, где воины на виду двух ратей показывали прыжки, бег, тягание тяжестей. После чего манирока убедились, что такой свободолюбивый, сильный и ловкий народ, как масоку, не победить, и взять хитростью тоже невозможно. А тут еще неприятель прослышал, что чужеземец, который ты, Капитана, встанет на сторону масоку. Это известие отняло последнее мужество даже у самых храбрых воинов манирока, многие из них тайком сели в пироги и скрылись в море, другие же громко заявляли: “Мы достаточно потрудились на сегодняшний день. С Капитана нелегко бороться! Лучше прийти в другой раз и воспользоваться случаем, когда он будет глубоко спать, чтобы победой докончить начатое прежде!” Таким образом, напуганному преувеличенной молвой о твоей таинственной силе и могуществе неприятелю ничего не оставалось другого, как заключить продолжительное перемирие и отправиться в обратный путь. Это отступление приняло характер массового бегства.

– Бог Дуссонго сжалился над землей масоку! – слышалось отовсюду.

Весело звучали тамы, и радостью сияли красные от охры лица. Прежде всего, я выступил с последней речью перед столь любимыми мной женщинами, которых судьба подарила мне, с которыми я предпочел бы не расставаться никогда, но тут пришла развязка, когда война не длится бесконечно долго и начинается мирная жизнь:

– Любимые женщины! Волею вашего мужа, то есть меня, объявляю последнее свое желание! Я распускаю вас! Все по домам, по прежним мужьям. Мы жили вместе под одной крышей в деревне-хижине огромной дружной семьей и внесли свой не менее важный вклад в общую победу. Я благодарю вас за проявленные в сложных условиях терпение, мужество, надежность, нежность и кротость, опору в жизни, и главное, верность мне, с которыми вы стояли плечом к плечу со мной до конца!

Но вошедшие во вкус женщины, никак не хотели расходиться.

– Марш, марш по домам! – кричал я, выталкивая их силой. – Вы мне не нужны! Я вас больше не люблю, не хочу знать, не желаю видеть!

Пришлось применить угрозы, от которых туземцы становятся кроткими, как ягнята.

– Я дарю вас прежним мужьям, и вы должны их слушаться, иначе змеи встанут на вашем пути и мыши заберутся в ваши постели!

Но и эти угрозы прошли мимо их сознания.

Наконец, только ценою вручения каждой по буф-буф, они разбрелись по своим мужьям. Вот что такое стимул!

Хорошо, что настоящей войны не случилось, это была ложная тревога, иначе мой авторитет как необыкновенного человека мог быть утрачен.

Перегородки между хижинами разобрали, часть их перенесли на другое место. Так гарем закончил своё существование, сыграв не последнюю роль в моем бытие. С какими надеждами воздвигался он – и вот теперь деревня снова представляла собой возвращенный, опять захолустный вид. Было грустно и печально смотреть на конец иллюзий счастливой жизни настоящего мужчины.

При наступлении ночи был устроен триумфальный пир по поводу победы. То тут, то там раздавалось пение одного или несколько голосов, но потом их подхватывала вся деревня, и по всей округе разливался несокрушимый многоцветный напев:

 

– Малеле! Пикале!

Бом, бом, Мараре,

Бараре, Тамоле…

 

Я сидел возле вождя, и он лично оказывал мне почести, предлагая различные кушанья.

– Ты добросовестно и достойно охранял женщин! – говорил он. – Теперь моя очередь подумать, как отблагодарить тебя.

Я не сразу придал значения этим словам, тем более на угрозу они не походили, если только на матримониальные виды. Я ещё немного поприсутствовал на торжестве, конца его не дождался, и ушел под предлогом слабого здоровья. Была ещё и другая причина: хотелось остаться одному, собраться с мыслями. Впервые за последнее время я уснул легко свободным необремененным человеком, хотя в деревне истошно стучали барабаны, стонали флейты и мелькали при свете факелов фигуры чёрных танцоров.

То ли вождь был настойчив, то ли я потерял бдительность, но всё же в мою жизнь неожиданно вошла жена. Это произошло после междоусобной победы масоку над манирока на третий день следующим образом. Я поднялся в свою хижину и в полутьме увидел сидевшую на моих нарах девушку, перебиравшую в руках что-то. По огоньку на лице стало понятно, что она курит. Я подсел к ней, чтобы лучше рассмотреть ракушки на её груди. Я узнал ее, это была дочь вождя Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней). Старый Нь-ян-нуй подослал её с какой-то целью.

– Покури из моей трубки, – предложила она мне.

Я ответил:

– Не курю.

– Ты оттого отказываешься, – сказала она, – что боишься коснуться моей трубки.

– Нет, не боюсь! – Я взял трубку из её рук и немного затянулся. Образовавшийся дым вызвал спазмы в горле, и я громко закашлялся.

Не зря говорят, что курение опасно для жизни, а капля никотина убивает лошадь. Последствия были неутешительны. Моё курение оказалось принципиальной тактической ошибкой. Описав дугу, у моих ног зарылось в пол копье. Я не знал, что по обычаям племени, если юноша подсел к девушке и покурил с ней трубку, значит, этим он дает согласие на брак с ней. Я выглянул в дверь. Ощетинившиеся копья на улице и злобные лица туземцев отбили во мне любое нежелание привести жену в хижину. Так, мое незнание обычаев вылилось в то, что мне силою пришлось жениться, иначе бы дикари прогнали меня из селения в лес вглубь острова, где я бы неминуемо погиб.

Я себя успокоил тем, что у невесты было звучное имя Квай-ква (Та, которая журчит ручейком между камней). На свадьбе вождь не делал поблажки своей дочери, также больно накручивал у невесты волосы на свою руку, натягивал их вверх, и говорил-говорил речь. И я невольно прислушался к его удивительно знакомым в мировой практике словам. В конце речи они звучали примерно так в моем восприятии:

– Брак согласовывается молодыми на земле, а заключается на небесах…

Как стары эти слова! Ничто не ново под луной!

Я не жалел буф-буф, всячески старался задобрить туземцев и показать свое доброе расположение к ним, предлагая этим проявить обоюдную взаимность.

Потом были второй, третий браки, я успевал только их коллекционировать.

 

 

 

 

ГЛАВА 19. ШАМАН НЕ УНИМАЕТСЯ

 

– Два шамана слишком много для одного племени. – Я – мостостроитель. – Гладиаторские баталии над пропастью или водной гладью. – Заверения Хуана. – Я прогоняю наваждение. – Ка-ра-и-ба-га заочно приговорил меня к смерти. – Психологическая поддержка вождя.

 

 

В последнее время авторитет шамана напоминал раскачивающиеся качели, резко поколебавшиеся не в его сторону. Туземцы терялись, кто из нас больший шаман, кому можно верить, кого предпочесть, кому поклоняться. Два шамана было слишком много для одного племени, Ка-ра-и-ба-га почувствовал это, и поэтому ещё сильнее воспылал ко мне ненавистью, всё больше баламутил людей, прибегая к различным способам, чтобы распалить, наэлектризовать туземцев, поддержать их воинствующий пыл против меня.

И как было тягаться с таким человеком, который по представлениям племени не был дикарем? Это я дикарь, пришлый человек, который их обычаев не знает, не исполняет, шамана, представителя местной “интеллигенции”, ни во что не ставит, жениться не хочет, живет на халяву, благодаря буф-буф и карассо.

И он постепенно добивался своего, досаждая неожиданными кознями.

Ох уж этот шаман! Пора было браться за него основательно!

Не только узкие тропинки были местом наших встреч и, соответственно, баталий с шаманом. В последнее время ими стали висячие мосты.

После предыдущих междоусобиц авторитет надо было зарабатывать, или хотя бы не терять тот, что был, и я преобразился в мостостроителя. Бывают мосты на опорах, покоящиеся прочно и основательно на бетонных быках, а я стал строить мосты, переброшенные через трещины, подвешенные на канатах. Не на стальных, а что ни на есть созданных самой природой, на лианах. Несведущему человеку даже жутко становится, как такое ажурное, шаткое сооружение держится не подпертое посередине.

– Вонючая рыба! Свиные мозги! – то и дело слышались в мою сторону и вслед возгласы Ка-ра-и-ба-ги. – Ты заграждаешь дорогу! Не долго мне придется ждать! Смотри, падать больно, будь благоразумным! Я мягкотел, но не думай, что если шаман добр, то он глуп!..

Современные кинорежиссеры не сумели бы воссоздать фантазией и десятой доли тех приключений, которые готовил для меня сюрпризами шаман. Который сам же и страдал от своих замыслов: то лопнет одна струна моста, которую он подрезал, то другая. Как говорится, не руби сук, на котором сидишь. Он срывался вниз, и я удивлялся его живучести, что он всякий раз, как птица феникс, возрождался покалеченный, выкарабкивался из смертельных ситуаций. Обо мне говорить не приходилось – это я всё подстраивал, благодаря элементарному знанию технических параметров построения мостов. Иногда наши гладиаторские баталии над пропастью или водной гладью по зрелищности становились Колизеем для всех масоку, подзадоривавших нас.

В очередной раз пришёл посланник шамана и передал приказ явиться к нему немедленно.

Едва я стал приближаться к хижине шамана, как был остановлен странным звуком над головой. Я увидел в высоких ветвях красивый гребень чёрного какаду, расколупывающего твердую скорлупу ореха. Это было похоже на мистическое суеверие о перебежавшей дорогу чёрной кошке. Я понял, что мне дается ещё один знак, предупреждающий о грозящей беде, и я с испугу сказал Хуану:

– Опасности от шамана преследуют меня повсюду! Я к нему не пойду!

На этот раз, видя, что я поворачиваю назад, Хуан и Хуана засмеялись:

– Капитана, с каких это пор ты стал моллюском, прячущимся в раковине? Ты никогда не был трусом!

Их безобидный смех над моими опасениями и плохим предчувствием восстановил меня во всех отношениях. Зная, с каким предубеждением относятся ко мне туземцы, я понимал, что мой отказ разнесется по всей деревне, а это удар по моему престижу. Из этих соображений я решил продолжить свой путь, хотя сознавал, что с шаманом лучше не иметь никаких отношений.

На всякий случай я повторил Хуану то, что в последнее время часто говорил ему, когда куда-нибудь уходил:

– Хуан, если я ко времени не вернусь, значит, меня убили, значит, это шаман совершил.

Он с пониманием выслушал и ответил:

– Капитана, даю слово табу, что я не буду кушать твоё тело.

Хуана тоже поддержала меня.

– В тебе столько вкусного мяса, но я не позволю себе даже притронуться к нему!

Ну, если так! И я смело направился к шаману. Принудительный прием приглашенных у него начинался в восемь часов вечера при мерцающем свете костра. На этот раз в хижине никого не было. Он метнул на меня злобный взгляд, а затем закрыл глаза, продолжая обращение к Великому Духу, беззвучно шевеля губами, временно прерванное моим появлением. Некоторое время я стоял в молчаливом ожидании. Тогда он бросил щепотку порошка в пламя костра, который ярко вспыхнул, и по воздуху пополз густой дым. Запахло рыбой, водорослями и йодом.

Я услышал от шамана прежнее ворчание:

– Как, ты ещё здесь! Почему не уплыл, ведь давал слово?!

Ка-ра-и-ба-га хотел произвести на меня мистический ужас. Он закричал, потом вдруг завыл, зарычал, придавая речи больше темперамента и экспрессии, чем связности слов и стройности мыслей. Я увидел отражение огонька головешки в глазах шамана – два колеблющихся язычка пламени. Затем он очумело заскакал, подпрыгивая до потолка хижины. Минут пять он вводил себя в транс и меня в возбужденное состояние. Я не мог, да, признаться, и не хотел разбирать его слова. Он кричал на незнакомом мне говоре, изобилующем гортанными и свистящими звуками, с непрекращающимся злобным топотом ног, и под конец плюнул в мою сторону.

– Слишком много на себя берешь! Ты – вонючая рыба! Ты – свиные мозги! Уходи, откуда пришел, морское чудовище. Уплыви, улети, ножками дрыгай, ручками перебирай, и не возвращайся! – повторял он долго, практически без остановки.

Меня вдруг потянуло ко сну. Я оцепенел, словно от гипноза. Главное, не поддаться паническому страху и полное пренебрежение к его магии. Странный тихий шепоток в дальнем углу мозга быстро и тревожно повторял: “не слушай… не спи… не верь… не обращай внимания…”

Я изо всех сил ущипнул себя за руку, силясь прогнать наваждение. Я прикладывал титанические усилия, чтобы не отвести взгляда от шамана. Я ждал и не уходил, чтобы он не подумал, что внушает мне страх.

Есть такое, что отличает уникального человека от обычного, – это умение мгновенно переходить из одного критического состояния в другое равновесное, устойчивое. Шаман понял, что я не так прост, что он вчистую проиграл войну нервов, и первый не выдержал мой взгляд. Он вдруг прекратил свой экстаз, вдул в себя дым от огня и эффектно выдохнул в меня, и заговорил нормальным языком.

– Высший Дух выделил меня из всех масоку, избрав выразителем своих надежд.

Он говорил и покрывал в это время каким-то пахнущим дурно снадобьем маленькие фигурки тех животных, которых туземцы хотели убить. Я наблюдал за тем, как он нарисовал изображение мужчины с бородой, на котором приготовился испробовать магические чары. Я догадался, что это мое изображение, и ждал дальнейшей развязки. А шаман знал колдовское дело недурственно, может интуитивно хорошо. Все его действия говорили, что он преподнесет сюрприз.

– Фигурка – это ты! – прокомментировал он. – Это твое второе “я”. И отныне твоя жизнь, и твоя судьба лежат у меня на ладони. Что бы я ни сделал с этим изображением, то же немедленно произойдет и с тобой.

А дальше Ка-ра-и-ба-га вдруг схватил бамбуковый нож и пронзил то место, где должно находиться сердце, произнеся свирепое проклятие:

– Смерть пришельцам!

Он воткнул нож в фигуру с такой силой и ненавистью, что отпущенная рукоятка завибрировала и ещё долго не могла остановиться. Таким образом, я был заочно приговорен к смерти.

Черта с два!

Я знал, что чуть проявишь малодушие, психологическую слабость и я не жилец на этом свете.

Ну уж нет! Никакой уступки!

Я приготовился предпринять меры в свою защиту. Какие? Я ещё не знал, поскольку страх, хоть я несуеверный, на время сковал мои действия, и я попал в некий вакуум оцепенения и отупения.

Позволив Ка-ра-и-ба-ге начать вторую попытку, он уставился на меня по-бычьи своими налитыми кровью глазами. Я – на него. Началась жуткая битва титанов, психологическая борьба двух немигающих человеческих взглядов устрашения, как боксеров перед поединком.

Больно ущипнув руку ещё раз, я совсем пришел в себя и успокоился. Я пристально смотрел в горящие глаза шамана и не двигался с места. Я не повел и бровью, хотя эти несколько секунд показались мне вечностью. Первым опустил глаза шаман. Моя выдержанность возымела положительный эффект и, когда побежденный шаман, приспустив веки, снова стал тыкать по моему изображению, рука его дрогнула, соскочила с рукояти и скользнула по лезвию. Воплем от пореза он сотряс воздух и в бешенстве выбросил нож в сторону.

– Вонючая рыба! Свиные мозги! – Эти слова на всю деревню сопроводили мой уход от шамана.

Но, пройдя сто метров, я почувствовал упадок сил, ноги как будто налились свинцом, руки тяжело повисли, отчетливо слышалось в груди биение сердца, кровь медленно текла по жилам, на лбу выступил холодный пот.

Как тяжело дается психологическая победа!

Передо мной стоял Хуан. Не сон ли это? Он стер с моего лба капли холодного пота и втащил в хижину.

– Шаман в гневе страшнее пумы! – сказал он, – Шаман – это крокодил, вызывающий желание немедленно освежевать его и съесть.

– Поверь мне, Хуан, – ответил я, – и на нашу улицу придёт вкусный праздник из мясного рагу шамана.

Юноша возрадовался:

– Шаман свирепый и злой, но мясо его хоть и омерзительное, но доброе и смачное.

Всю ночь я был преследуемый кошмаром от навлекаемой порчи шамана: моё тело колотила дрожь, на меня несся кровожадный носорог: раздуваются его ноздри, глаза горят, он бешено бьет хвостом и взрывает копытами землю. Спокойный вечерний воздух дрожит от его яростного рева. Его не укротить, он с бешенством бросается рогом вперед. Рог проходит чуть в стороне от моего левого бока…

Это означало только одно, что мне не бывать спокойным за свою жизнь.

Наутро пришел вождь поинтересоваться визитом к шаману. Первым делом удивился:

– Как, несмотря на хитроумные козни шамана, ты еще живой и невредимый? Поздравляю!

– Да уж, – кисло, но бодро ответил я. – Моя жизнь на волоске от смерти сильнее ее.

Мне кажется, если вождь вознамерился любыми способами женить меня, вдохнуть новую жизнь в племя масоку, и преуспел в этом, то шаман разрушитель, делал всё наоборот.

 

 

 

 

ГЛАВА 20. СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ

 

– Новый брак. – Вторая жена Тай-маа-ой наводит порядки. – Потасовка между родичами за раздел более чем скромного и в то же время богатого имущества. – Мир ценою вовлечения меня в третий брак. – Кастинг невест. – Дом-музей. – Вай-нуми дарит мне своих двух безобразных жен. – Обмен женами. – Недовольство брата по крови.

 

 

Да, шаман перешел от простых угроз к открытым решительным действиям. Постоянно производя в деревне враждебные демонстрации, Ка-ра-и-ба-га всё более нагнетал обстановку своими резкими криками и оскорбительными угрозами в мой адрес, и так настроил против меня туземцев, что мое пребывание на острове стало невыносимым.

Это самое печальное за последнее время, чего хуже может быть только сама смерть, и мне пришлось срочно искать новых сторонников.

Опору можно было найти только у большего числа родственников, которых от моего первого брака было не так уж много. Старый Нь-ян-нуй не создал семейную клановость. Я готов был на все, если такова цена жизни. И вторая жена Тай-маа-ой (Выплеснутая рыба из воды), выбор которой отличался скромностью и не стал для меня трудозатратным мероприятием, вошла в мою хижину за чисто символическую смешную цену – один набор из иголок, ниток и пуговиц, не считая большого количество раздаренных презентами буф-буф на свадьбе.

Но спокойствия как не было, так и не стало.

– Капитана, твою жену бьют! – услышал я от прибежавшего Хуана.

– Какую? – мой вопрос не был праздным.

– Первую, Квай-ква.

– Кто этот негодяй?

– Это негодяйка.

– Кто?

– Вторая твоя жена Тай-маа-ой. Порядки наводит!

– Моя голубка, эта скромница? Выплеснутая рыба из воды и бьющаяся плавниками о бревно такое позволяет! Не поверю!

– Она, она – хватающая ртом воздух на песке. Характер капризный – бывает, и взбрыкнёт.

– За что рукоприкладство?

Хуан потянул меня за руку за собой, рассказывая по дороге.

Итак, я узнал, что шурин от второго брака отобрал у шурина от первого подаренные мною карассо, и даже угрожал ему смертью. Прежде всего, я стал разыскивать юношу, за которого больше всего тревожился, но, найдя его живым и невредимым, отправился к его обидчику.

– Ты зачем взял чужие карассо? – я в лоб задал вопрос.

– Пусть он уймется, не ухмыляется, не похваляется, не возносится ими и не красуется, – услышал я.

Между нами завязалась ссора, которая, несомненно, закончилась бы жестокой потасовкой, если бы не вмешались вездесущие тещи. Они остановили нас, когда мы уже были готовы броситься друг на друга.

Налетели другие родичи. На мою сторону встали родственники первой жены, а против – второй. Всеобщее возбуждение переросло в настоящее буйство, и все, потеряв голову, с остервенением мутузили друг друга. Вождь Нь-ян-нуй стоял в стороне и с интересом наблюдал за побоищем. Похоже смотр противоборствующих сил его удовлетворял. Первая и вторая жены сошлись в очном поединке. Дуэль тёща на тёщу, вцепившихся друг другу в волосы, стало гвоздем программы.

Это была картина, напоминающая нашу российскую рукопашную стенка на стенку!

Тут вдруг появился старик волосами белый как лунь. Он так согнулся от старости, что передвигался, опираясь на две палки, и скорее походил на собаку, чем на человека. Говорил так тихо, что даже на небольшом расстоянии трудно было что-либо расслышать. Тем не менее, свара остановилась. Это был уважаемый старейшина. Он обратился ко всем. Смысл его речи сводился к следующему:

– Вместо того, чтобы ссориться и увечить друг друга, лучше сыграть свадьбу.

Его взгляд почему-то остановился на мне.

Но туземцы снова продолжили мутузить друг друга, и тогда я в добровольном согласии поднял руку. На что только не пойдешь ради собственного и общественного спокойствия! Так мне пришлось установить мир ценою вовлечения себя в четвертый по счету и третий на острове брак. Если раньше играли роль длительные увещевания туземцев, то теперь изменившиеся обстоятельства и условия жизни не давали мне времени на раздумывание ни минуты и побудили взять ещё жену. В кастинге пожелали участвовать двадцать шесть туземок разного возраста из всех деревень. Выбор хоть и был значителен, но вероятность вытянуть неудачный жребий был еще больше, а просчитаться мне не хотелось. Вот из этих соображений я прошелся перед строем невест несколько раз, пока перед одной мое сердце, наконец, не екнуло. Дальше проводить кастинг не имело смысла. Тью-ок-ис (Прыгающая землеройка из ямы), с таким незвучным именем, но стройной фигурой, она и вошла в мою жизнь.

Свадьба была на славу!

Меня понесло на жен! Я задумался: предложения к моей насильственной женитьбе по принуждению становятся всё более разнообразными, изощрёнными и менее значительными. Жёны как из рога изобилия – это повод больше для грустной статистики и невесёлой философии.

Всё более разрастающаяся семья диктовала расширение жилплощади. До этого хижина моя, сдавливаемая со всех сторон разрастающимися на глазах деревьями и приближающими всё ближе другими хижинами, состояла из единственной комнаты, в которой царил мягкий полусвет. Окна было не принято врезать, и солнечные лучи проникали только через открытые двери, ну ещё через щели и трещины в стенах. Мне было хорошо уходить в себя на досуге, здесь я проводил много приятных часов в мечтах, обобщениях и воспоминаниях. Как Одиссей, не раз во время долгих странствий тосковавший по желанной родине Итаке и жене Пенелопе, я до сих пор носил в своем сердце милый образ прелестной Раи.

Я решил не подновлять хижину и не пристраивать стены, а сразу перебраться на край деревни и там основать своё поселение. Теперь мой новый дом представлял верх современной туземной архитектуры – солидный особняк-сруб в два этажа из нескольких комнат, и, конечно, с окнами. Как ни странно, стёкла заменяли хорошо натянутые воздушные шары. На нижнем этаже находились подсобные помещения, гостиная и спальня с единственной общей широкой кроватью для меня и моих жен. В полумраке избы красовались пучки трав и кореньев, отчего было очень интимно и уютно. Как ставший истым охотник, я со вкусом убрал помещения: стены были хаотично увешены чучелами птиц и змей, рогами буйволов и антилоп, так что частица природы, помноженная на мой вкус, была перенесена в мою обитель. Под столом спальни была разостлана шкура жирафа, а перед большой кроватью, на которой умещался я со своими женами, – шкура леопарда. Это было начало экспозиции. Верхний этаж представлял собрание музейных редкостей: на сколоченных стеллажах были расставлены чучела разных по размеру и оперению птиц и их скелеты, на суку дерева расположилась птица-носорог, пару к ней составляла карликовая цапля, рядом марабу, а над всеми парил под потолком громадный гриф с широко распростертыми крыльями размахом в четыре метра. В шкафах расположились засушенные змеи и ящерицы, а между ними лежали створчатые и спиральные раковины. Наука поддерживала во мне широкую связь с природой, а, следовательно, с жизнью.

Это был мой “Дом-музей”, как я обыкновенно себе говаривал. Музей был уже приличный по числу экспонатов, изящен, и содержание его стоило мне немалых хлопот – приходилось держать сторожей. Сторожа эти теперь от пыли фыркали и чихали, и шныряли между ног. Это были кошки, пойманные в лесу и с трудом прирученные. Они спасали с грехом пополам музей от крыс, водившихся здесь в несметном количестве и портивших всё, что только им попадалось на зуб.

Однажды рано с узелком пришла ко мне женщина и вольготно расположилась на лавке. Я уже встал, в это утро я протер глаза раньше всех. Пели вторые петухи – утро забрезжило всполохами.

По стене бегал изящный геккон[9], такой смелый и доверчивый, что я покормил его прямо с ладони.

– Кто ты? – Я приготовился выслушать гостью.

– Меня зовут Ой-коо-ай (Плодовитая пума с большой грудью). Вай-нуми (Укушенный сколопендрой Чёрный дрозд), – объявила она, – тот самый, с которым ты когда-то побратался, дарит меня тебе в жены в знак признательности и в честь дружбы между вами.

Я присмотрелся. Большую грудь проще было назвать лепешками. Женщина была без определенного возраста, во всяком случае – не загадочного, и не первой свежести, если не последней. Я бы еще дал ей имя Крок-та (Обглоданная кость).

Я уже разобрался в обычаях туземцев. Чёрный дрозд толкал меня на тривиальный обмен женами, принятый у них, как у нас в ресторане происходит своеобразное “от нашего стола вашему столу, а от вашего – нашему”. Я слышал, что, так называемые, шведские семьи тоже создаются по этому ресторанному принципу. Все три моих жены были относительно красавицы, потому что я их сам выбирал. Вторая и третья, к тому же, прошли настоящий мой личный творческий кастинг. Мне не хотелось неравноценного обмена, и я оставил женщину у себя, ожидая, что же последует за этим дальше.

Позвал первую жену Квай-кву, чтобы она сварила кофе на меня и на гостью. Квай-ква была моей домоправительницей, ловкой и понятливой. Я был доволен ею, а она – тем, что может мне угодить во всем.

Жена была легка на помине, и первым делом подала мне тапочки. Я еще протирал глаза, дожидаясь, когда Квай-ква сбегает во двор и примется за приготовление завтрака. В доме царила полная тишина. Я дал ей необходимые указания и приказал будить остальных жен. Сделав это распоряжение и наказав новой жене от Чёрного дрозда слушаться Квай-кву, я убежал к морю на разминку.

За час, который я отсутствовал, Квай-ква подняла лентяек с постели. Они знали, почему их будят так рано. Сегодня предстоял семейный банный день, процедура приятная, но и трудоемкая – это заготовка хвороста, ношение воды из ручья. Чем они по моем возвращении и занимались. Ой-коо-ай не отставала от молодых.

Рано или поздно, но это должно было случиться – ровно через неделю Чёрный дрозд объявился сам за разъяснением, куда подевалась его жена, и почему за нее не последовал обмен? Между тем это был настойчивый папуас, он привел вторую жену, не менее преклонную в годах, ещё и безобразную.

– Брат по крови! – воскликнул он. – Я ждал от тебя правильного решения, и, чтобы ускорить его, я отнимаю от себя частичку моего сердца – ещё одну свою любимую радость!

Чёрный дрозд даже всплакнул.

Возникла безмолвная сцена непонимания с моей стороны. Но я раскусил, что Чёрный дрозд явился с инициативой подбить меня на свой каприз, уповая на мое благородство. Он рассчитывал, что я столкуюсь с ним и сам предложу выбрать любую из моих жен, а я никак не мог согласиться на неравноценный обмен. Я тянул время, не решаясь передать ему отрицательный ответ.

– Как тебя зовут? – обратился я к женщине. Но не получив на вопрос ответа, ещё раз повторил его.

Вместо женщины ответил Вай-нуми:

– Она не может говорить, брат по крови! Я слышал, что ты против говорливых женщин, что ты любитель немых и ценитель слепых женщин.

– Ты немая? В самом деле, немая? – спросил я её обескураженный.

Та показала себе на уши и на рот.

– Не просто немая, а глухонемая! – удивился я.

– Самые лучшие жены – глухонемые, – подсказал Вай-нуми. – Они никогда не перечат.

Я всё хранил молчание, что свидетельствовало по обычаям туземцев о моем немиролюбивом отношении. Расплачиваться подарками за старых женщин, да ещё с физическими дефектами, тоже не хотелось, чтобы не подбивать остальных мужчин к подобным прецедентам – так скоро завалят мой дом ненужными женщинами, да и хламом – тоже. Необходимо было найти выход из щепетильного положения.

– Оставь. Я ещё подумаю, торопиться некуда! – Сказаны были всего несколько слов, но какие, которые не один раз меня выручили. Я о бюрократизме. Бюрократизм не выкорчевывается, поэтому всегда живуч. И добавил: – Утро вечера мудренее.

Я смотрел на реакцию Вай-нуми. Обещать – не значит сделать, то есть совершить бартер. Он тоже не знал о российской бюрократической проволочке, что “я подумаю” может длиться сколь угодно долго.

Обстановки, когда предлагают самым бесцеремонным образом женщин, я уже не пугался, даже если брать во внимание, как Чёрный дрозд исходил весь черной кровью, но нарушить клятву кровного брата было выше его сил из добрых дружеских побуждений, которых придерживался.

Баня в этот день не топилась, и второй новой жене от Чёрного дрозда по имени Чимта-ко (Игуана с толстым хвостом) я жестами приказал подключиться к женщинам в помощь в поле, на что та с радостью согласилась.

Итак, на этот момент у меня оказалось пять жен, быт с которыми не лег тяжелым бременем на мои плечи, потому что, скрашивая мое существование, им не требовалось обращать на себя много моего внимания и средств, как на наших российских женщин с их гипертрофированной любовью к шикарным одеждам и косметике, и работали мои проворные жены по дому и на полях как пчёлки. Досуг мой тоже не страдал ограниченностью. Например, я играл в игры султанов в своем гареме. “Тай-маа-ой, это ты? Тью-ок-ис – ты? Конечно, это ты, Квай-ква?” – Я с завязанными глазами пытался по рельефу пятых точек, то есть, задниц, определять поименно своих жен, но получал насмешки – мои тактильные способности никуда не годились.

 

 

 

 

ГЛАВА 21. ПРОЯВЛЕНИЕ СЛУЧАЕВ АЛЬБИНИЗМА НА ОСТРОВЕ

 

– Делегация туземцев во главе вождя. – Признаки нервозности у туземцев. – Плоские незабрюхатые животы женщин. – Избавление от ребенка-альбиноса. – Новорожденной девочке я дал имя Рая. – Воспоминания о жене Рае.

 

 

Между тем туземцы начали проявлять повышенную нервозность, совершенно не связанную с военными действиями, и когда пришли ко мне, приведя женщин с плоскими, далеко не округлыми животами, что не говорило даже близко о беременности, меня наполнило дурными предзнаменованиями, которые могли оправдаться. Пришедшие мужчины имели физиономии, окрашенные белыми полосами, на спине и груди разные узоры, у всех мужчин в волосах воткнуты гребни с перьями.

Вождь важно произнёс:

– Нам известны подвиги Путешественника. Великая честь приветствовать его в нашем племени.

“Форма одежды – парадная!” – подумал я и воскликнул, назвав полный титул Нь-ян-нуя:

– О вождь! Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая, что-то стряслось непредвиденное? Скорбь или торжество вас привели ко мне? Неужели манирока снова подступили к нашему острову? Неужели они обходят блокпосты и штурмуют ваши крепости?

Старый Нь-ян-нуй скрестил на груди руки и сказал:

– Э, Капитана, я вижу, ты весел, но знай, что здесь на острове не всегда воркуют добродушные голуби, здесь кричат ночные совы, здесь хохочут филины, здесь сопящие бегемоты, хрипящие гориллы, ломающие всё носороги, здесь рыдают гиены…

Это было похоже на магическое заклинание, на нагнетание страха, и я даже заподозрил угрозы. Когда-то самолюбование от успехов кончается и на смену ему приходит обычная сложная реальность, которая выше нас. Я совсем растерялся и остановил красноречие вождя:

– Что-то произошло из ряда вон выходящее?

– Извини нас, Капитана, но случилось ужасное. Не слишком ли ты злоупотребляешь нашими добрыми обычаями и гостеприимством? Разве тебе мало бананов, батата, свиней, жен, знаков внимания и уважения? Разве ты не доволен утоляющими жажду кокосами, быстроходными пирогами и сладким тростником? Разве ты не удовлетворен ласками красивых, горячих и лакомых женщин, не отказывающих тебе ни в чём?

Это ж надо! Он обвинял меня в том, что я забыл те милости, которыми он якобы осыпал меня. Напрашивался в свою очередь протест, что это я должен бы упрекнуть его за то, что он недостаточно уважает своих друзей и побратимов из-за моря, то есть меня. Я имел в виду, что предоставлен больше самому себе, обеспечивая свою безопасность собственными силами. Эти и другие теперь его многочисленные проявления нелояльности побудили меня выразить ему недоверие. Но я вежливо ответил:

– Я премного благодарен за гостеприимство, оказанное племенем масоку!

– Неужели предоставленное гостеприимство сделало тебя спесивым псом и бесстыдным попугаем?

Вопрос вождя был интересным.

– Меня? С какого бока? Каким это псом? Почему спесивым? – изумился я, отступая на шаг назад. – И бесстыдным попугаем? Как это понимать? Разве я был вам в тягость?

Нь-ян-нуй стал показывать пальцем то на небо, то тыкать на плоские незабрюхатые животы женщин.

– Вот это что такое? – вскричал он. – Непорядок! Ты был мужем всех женщин масоку. Куда смотрят твои хваленые красивые слова, которыми ты распинался передо мной и давал много обещаний?

– Действительно, куда они смотрят?

– Только не туда, куда нужно!

Я понял, что втянулся во все тяжкие, перешел все границы дозволенного, что их бог Дуссонго не посылает им детей. Боюсь, что они своим отсталым умишком рано или поздно увяжут этот факт со мной, моими недостаточными действиями (почти увязали), и я окажусь поджаренным на вертеле. Каюсь, далеко зашел, сделал упор на воздержание, на его широкое применение. Снисхождения мне не будет. Трудно представить себя на вертеле, но туземцы – животные плотоядные до такой же степени, что могут поедать себе подобных на завтрак, обед и ужин, не взирая на пол и лица.

Еще недавно появилось подозрение, как бы меня они не сделали символом, тотемом наравне с Богом Дуссонго и Высшим Духом. И вот узнаю, что рушится этот прогноз, потому что кончился восторг от меня. Уже сейчас туземцы относятся ко мне неоднозначно, в противоречивых сомнениях, чью сторону принять.

Хотя обмануть туземцев было легко, но всякое мошенничество когда-нибудь выплывает наружу. Это маленькое недоразумение надо было уладить моментально. Инцидент ждал своей развязки, и, выставив ладонь вперед, я начал торжественную речь:

– Уважаемый народ масоку! Так уж сошлись звезды, что я оказался на вашей щедрой милой земле, но обстоятельства наслоились друг на друга таким образом, что способствовали не тому, чему надо бы следовать. Поверьте, я здесь, чтобы принести народу масоку пользу и доставить радость, а также наполнить его счастьем. Ветер перемен повеял над вами! Пользуясь случаем, хочу заверить, что я не оставлю вас на произвол судьбы; что без препятствий, нагрузок и прочих насильственных ухищрений постепенно и безболезненно вырву вас из патриархальной зависимости; несмотря на ваш нетронутый мозг, введу в горнило гигантской бурлящей цивилизации со школами, лицеями, университетами…

Они с трудом прислушивались к необычной речи, к непонятным терминам, но переварить сказанное было не в их силах, поэтому уныло кивали в знак согласия, а я продолжал:

– О человеке судят по его поступкам и делам, а не по словам, и я не люблю языком болтать. Как известно, кто много говорит, тот мало делает, кто много обещает, тот мало выполняет!..

Опять-таки они рассеянно слушали, не до конца понимая смысла, о чём идет речь.

Я внутренне признал свою ошибку. Мне пришлось долго успокаивать их гудёж между собой, дважды или трижды повторив это при каждой их попытке открыть рот, чтобы выразить несогласие со мной или поспорить.

Вождь прервал меня.

– Мы тебя любим за дела. Эти твои слова красивы, но не полны. Мы ждали от тебя много-много детей. Что ты намерен сделать, чтобы наши женщины как прежде почувствовали себя с полными животами?

Я, с уверением, что теперь все будет как нельзя лучше, стал раздавать воздушные шары и наборы из иголок, ниток и пуговиц. Только сейчас туземцы оживились, видимо, материальный стимул был красноречивее всяких выспренних слов, новые дары успокоили их растревоженный пыл и в дальнейшем дали хороший результат, потому что вспышки недовольства прекратились, и женщины ходили теперь как положено с округлыми животами.

Время успокоилось, наладилось стабильностью. Но вот как снег на голову известие – неприятное и в то же время приятное, ласкающее больное самолюбие. Известие, поджидающее меня с совершенно неожиданной стороны. Если предыдущий случай с незабрюхатыми женщинами говорил о недоработке в отношениях, то этот – об их ущербности и недобросовестности. Это к тому, что ко всему прочему появились альбиносы – белые дети. Видимо я несколько переусердствовал и переоценил свои силы и возможности, в чем, впрочем, меня за небрежность винить, в общем-то, невозможно. По всей видимости, это результат неконтролируемой страсти.

А дело было так. Я увидел туземную женщину, только что разрешившуюся от бремени живота; она стояла над своим младенцем, и тяжелые думы изменили её лицо. Дикари, привлеченные необыкновенным зрелищем, обступили её вокруг, и один из них подозрительно и брезгливо сказал:

– Белых детей не встретишь даже у жирафов, крокодилов и обезьян. Избавься от ребенка немедленно! – и предложил свои услуги.

– Зачем, когда он живой и такой хорошенький и удивительный? – возразила женщина.

– Разве ты не видишь, какой он белый! Это, должно быть, какая-нибудь ужасная болезнь.

Тут же посыпались советы:

– Сбрось со скалы в пропасть!

– Унеси в лес и оставь там на съедение или воспитание зверям.

– Лучше утопи в море…

Папуаска ревела горючими слезами.

Для нее с глаз долой, из сердца вон ребенка было настоящим материнским испытанием. Сначала я подумал, что имею дело со случаем альбинизма у туземцев, вероятно, он среди них не такое уж редкое явление, как и альбинизм среди животных. Но альбинизм у людей невозможен! Мать уже собралась последовать совету и тут, чтобы она не погасила только что зажженную искорку новой жизни, в которой, меня пронзила догадка, был повинен именно я, мне пришлось вмешаться. Насилу удалось уговорить её не делать этого.

– Подожди, – сказал я. – Если он больной, сам умрет своей смертью.

Она с благодарностью смотрела на меня, и как-то странно. Какой-то червь сомнения шевелился в ней воспоминаниями. Я снова поймал себя на мысли, что альбинизма среди людей не существует без вмешательства на то человеческого фактора. И я, вспомнив, ужаснулся – неразбериха, непонятная вялотекущая война с манирока! Память услужливо преподнесла незабываемое зрелище недавнего прошлого – гарем! Яркая картинка с голосящимися, прижимающимися ко мне, отирающимися вокруг меня женщинами, как живая стояла перед глазами! В пылу сложной обстановки разве всё удержишь в памяти, но и не упустишь, что-нибудь фрагментами всплывёт до мельчайших подробностей! Невозможно вспомнить только всех до одной алчущих женщин в людском гомоне и потоке.

На следующий день я оказался в окружении масоку и той папуаски, накануне ставшей матерью альбиноса.

– Капитана, дай имя девочке! – попросили они.

– Маша, Таня, Рая, – я назвал наугад несколько русских имен.

– Райя, Райя! – почему-то они стали выкрикивать именно это имя, которое чем-то понравилось больше всех.

Дорогое для меня имя Рая вызвало во мне волнение и трепетное, как на солнце пятна и магнитные бури, возмущение, и по моему сердцу прокатилась очередная ностальгия. Если точнее, то вспомнилась первая встреча. Мой однокурсник зашел ко мне и предложил: “Хочешь, познакомлю с девушкой?” На одну больше, на одну меньше не помешает, и я согласился пойти с ним. Я был не из тех, кто отказывается. Схватил в подарок первое, что оказалось в руках. Меня встретила девушка больше, чем приятной наружности. Шикарные длинные каштановые волосы, никогда не заплетавшиеся в косы. Каштанкой бы её назвать, отчего я воздержался, но держал это слово в уме. Еще больше меня подкупили, стоявшие на полке, почти раритеты, редкие тогда книги Анны Ахматовой, Марины Цветаевой и Бориса Пастернака. Мой подарок полулитровая банка сушеной черной икры, привезенной из Астрахани и подаренной вахтовиком, остановившимся у меня по пути в Нарьян-Мар, где он работал топографом, тоже произвела не последнее впечатление на мою девушку…

И у нас понеслось…

Тогда события, по часам набирая силу, развернулись следующим образом:

Моя история не фантазия, не сон, не воспаленное воображение. Абсолютно все описанное случилось в реальной жизни простого инженера тогда по внедрению новой техники на буровых, ничем не примечательного человека в других сферах.

Ну, прямо русский декамерон! В жизни всегда есть место ему, в русской действительности тоже. Перед моим даже блекнут классические образцы, что кое-что пришлось вынести в “черновики”, т.е. за рамки воспоминаний! Симпатизм с зубовным скрежетом – так бы я представил свою любовь. Вероятно, у всех такое было. У кого-то покруче, у кого-то везучее, у кого-то болезненнее, у кого-то складнее, но всё пошло в копилку воспоминаний. Итак, рассказываю про свой лирический триллер, только не с продолжениями, а счастливым концом. Как сейчас помню, мне тридцать, ей двадцать пять, она приехала по распределению после окончания института.

Последствия оказались неожиданными, и не в попрек, если бы я пришел к ней с цветами. Дефицитная икра перевесила все сомнения (с ее слов). Однокурсник покинул нас, и я с новой девушкой всю ночь бродили по берегу реки, углубляясь в заросли, проведя время в нерешительной борьбе со своими желаниями, ограничившись поцелуями. Не могу сказать, налитые или не налитые у нее были соски, но поцелуи были не казённые, а качественные и множественные, больше сосательные. Под утро мы расстались у ее подъезда.

Не соснув и двух часов, как я был у нее. Целый день, забыв о голоде, мы пересекли город в нескольких направлениях. Поднимались на верхотуру стадиона, и отдавались поцелуям. Только им. Внизу проезжали автобусы, проходили люди, и все задирали глаза на нас. Наконец, оказались у ее подъезда, и она обратила внимание на мои облепленные грязью туфли, что надо бы их помыть. Почему-то мытье происходило не в луже, а в ее малосемейке, и затянулось во времени. Не знаю еще девушки, и, думаю, ни у кого нет на памяти, которая только что познакомившись с парнем драит туфли ему. Обычно девушки даже чаю не нальют. А эта? Где-то с темой о туфлях было покончено, я сидел на постели, моя незнакомка отлучилась.

И о Боже!

Подкупила в который раз. Вышла девушка в чем мать родила (напоминаю, шел второй день знакомства)! Вопросы на засыпку, как можно оценить ситуацию, как должен воспринять подобное мужчина и как должен поступить? Присела рядом, ничего не говорит, и смотрит проницательным взглядом. Я против дискриминации по половому признаку. И я, как настоящий джентльмен, тоже разделся, чтобы был паритет. Мы сняли все точки над «i». У нас не было противоречий, и ночь была проведена на славу на одном дыхании. Я ее поступок расценил как достоинство, как проявление высокой материи.

На следующий день я ехал с бригадой в поезде в Ново-Михайловку (Туапсе) на строительство пансионата. По дороге бросил ей письмо, в котором писал, что она Афродита, вышедшая из пены навстречу мне, а я почему-то Пигмалион, оживляющий ее скульптуру в мыслях, не дающих мне спать. Устроили бригаду в туристическом домике на берегу местной сухой речушки в десяти километрах от пансионата.

И опять о Боже!

Сюжет получал стремительное развитие. Так ведь она нашла меня! Срочно взяла отпуск, прилетела, знала только адрес пансионата. Вот такой совершила мужественный жертвенный подвиг.

 

Как в той песне Высоцкого:

 

К ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила – налетела блажь,

И тоже милый говорит, только по-турецки, –

Будет свадьба, – говорит, – свадьба – и шабаш!

 

У моей девушки подразумевалось это не меньше. Хотя, обычная практика 99 из 100 (опять же из своего опыта), когда девушки поступают как в песне:

 

Отказала мне три раза.

– Уходи! – сказала ты.

Вот такая вот зараза –

девушка моей мечты!

 

Поселили ее с женщинами. По утрам нас развозили на работу. Сначала женщин. Пока автобус возвращался, мы успевали чиркануться (как железо о камень с искрой) в комнате для женщин. Потом в обед в самом пансионате. А вечером сам бог велел. Мы в темноте уходили на огороды. Я был при пиджаке в жару, и он являлся нашей подстилкой. Совсем не хило по три раза в день в течение месяца, без предохранения и без всякого сбоя. Это была в натуре эксплуатация человека человеком, как с моей стороны, так и с ее.

Она полностью прониклась доверием ко мне, я – к ней. Такое бывает только в одном случае, я свидетельствую на библии, когда ноги подгибаются сами собой независимо от воли. Чьи ноги, мои или её больше-меньше подгибались, подкашивались, мы в этом вопросе не заморачивались тонкостями. Это был тот самый случай, когда грехопадение получает высшую оценку.

Не обошлось без приключений. Как-то ночью мы возвращались по руслу самой речки. Напоминаю, оно было сухое. Вздумалось нам сделать остановку и полежать прямо тут. На следующий день был выходной, и мы опять укоротили путь через это место. Мы были ошарашены, увидели днем то, что не заметили ночью. Там паслись свиньи, облажая территорию. Как нам из ночи удалось вывернуться тогда чистенькими – загадка. Этот случай мы вспоминали с содроганием.

Было еще одно происшествие. Как-то ночью была гроза, и кто-то заметил, что вода подступает к постелям. Похватали, что могли, и поднялись вверх по склону. Так вот, эта сухая речка представляла собой необузданный поток. Потом мы узнали, что в море было вынесено много автомобилей.

Наконец, о главном. Заключить брак в те времена можно было только по месту жительства с отсрочкой двух месяцев. Мы решили, не расписываясь, устроить свадьбу в местном ресторане. Выпало из памяти, кто был инициатором, я или она. Приглашена была моя бригада в полном составе в 16 человек. Обошлась свадьба без колец в наши скромные 70 рублей, не помню на мои или ее деньги, но уже тогда у нас не было разделения на ее и мои. Нам этой свадьбы хватило на всю оставшуюся жизнь, а до настоящей так руки и не дошли, но из рассказа видно, что медовый месяц состоялся и, главное, моя долгожданная девушка вошла в сферу моего личного пространства.

А говорят, что спонтанная любовь непрочна и недолговечна. Я бы уточнил, что она всеядная и поглощающая всё без остатка. И такая любовь поневоле делает человека эстетом, и ещё гурманом.

Иногда меня пробирал пот, ведь она, моя Рая, вышла замуж за меня криминальным способом! Но я, если и обратил внимание, то простил ее.

Я бы эту историю с Раей ниспослал от имени парней всем девушкам с обращением, чтобы были сговорчивыми, чтобы понимали, что в природной цепи они не последнее звено.

Я всколыхнулся, очнулся от воспоминаний и возгласов.

– Райя! Райя! – мать мне в упор показывала маленькую обладательницу этого мне неисчерпаемого, волнительного, памятного имени.

Очень светлый цвет кожи, давно невиданный мною, ещё раз удивил меня – теперь я не единственный белый человек на острове! И волосы были не курчавые, стояли один к одному, и очень даже золотистые!

 

 

 

 

ГЛАВА 22. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНА

 

– Шаман решил извести семейство Хуана под корень. – Обвинение Хуана в предательстве. – Я спешу на помощь. – Хуан на столбе смерти. – Казнью заправляет шаман. – Хуан не знает, как распорядиться свободой. – Акт отчаяния.

 

 

Проходя мимо тростниковой хижины вождя, я невольно прислушался, услышав разговор о Хуане. Мой глаз нашел щелку в стенке, а ухо было настороже. Нь-ян-нуй беседовал с шаманом. Лицо вождя было серьезно, глаза смотрели строго и сурово, сквозь сжатые губы он цедил всего только два слова:

– Хуан предатель! Хуан предатель!

Шаман вторил:

– Поведение Хуана в последнее время крайне подозрительно.

Вождь согласился.

– Верно. Что ему мешало поступить открыто, прийти к нам и признаться начистоту, сказав: “Да, есть грешок у меня, повинуюсь, я причастен ко всем бедам масоку, сам сознаюсь в этом и сам вам доношу об этом. Готов понести любое наказание”.

– Он враждебно настроен против масоку. Надо узнать причину его тайных встреч с манирока.

Старый Нь-ян-нуй погрузился в глубокое раздумье и молчал, скрестив на груди руки, и, наконец, сказал:

– В последней кровавой войне из-за его коварства и измены чуть не пало несчастное, но храброе и гордое племя масоку.

Для Ка-ра-и-ба-ги разгадка не представляла никаких затруднений. Хуан – это имя было ему противно, завидуя и затерзавши себя успехами нашей с Хуаном всё усиливающейся дружбы. Еще нетерпимее он относился ко мне, не прощая мрачные страницы наших отношений. Тяжелые воспоминания были связаны для него со мной, а, значит, и с Хуаном.

– Он кровожадный, алчный манирока! – сказал шаман и добавил: – И, ко всему прочему, вредитель, возмутитель спокойствия и вор, пройдоха и проныра, дохлый и вонючий пес. Это нежелательный для племени человек.

Таким образом, шаман направил свои козни ещё и на Хуана.

В тот день я поймал себя на мысли, что давно не видел своего друга. Куда он пропал вот уже три дня? История с исчезновением была подозрительна. С мыслью о юноше я пробирался краем бананового поля, когда услышал позади себя треск веток. Я замедлил шаги и стал озираться вокруг, но ничего не мог заметить. Тем не менее, у меня осталось опасение, что поблизости кто-то есть, и оно, это кто-то, меня преследует.

Пройдя шагов сто, треск повторился, на этот раз более громкий и явственный. Так напролом настоящий охотник по лесу не ходит.

Я приготовился к обороне, но эта предосторожность оказалась излишней.

– Капитана! – я услышал своё имя. – Это я, Хуана.

Она была вся в слезах.

– Я здесь! – крикнул я. – Как же так, Хуана, ведь опасно находиться одной в лесу!

– Куда ты идешь? – спросила она.

– Домой, – ответил я.

– Не делай этого! – воскликнула она дрожащим голосом.

– Но как жить без дома? – с досадой сказал я. – Объясни, что всё это значит?

– Тебе опасно быть там – ты друг Хуана!

– Ты прибежала сюда, чтобы предупредить меня?

Почему так судорожно, так болезненно билось сердце девушки?

Она поведала мне страшную историю:

– Настраиваемые шаманом, масоку бросились изловить Хуана и устроили за ним настоящую охоту. Через два дня он был пойман. Хуан взят под стражу и, возможно, уже находится на столбе смерти под страхом съедения! Эти кровожадные звери готовы заколоть его и разделить между собой его мясо! У них не на шутку сильно разгорелся аппетит крокодилов. Хуан особенно лакомый кусочек, который придется им по вкусу.

Это могло случиться в любую минуту. Страшное предчувствие сдавило мне грудь. Я знал, что положение Хуана серьезное, вернее даже – безнадежное.

До этого случая национальный вопрос как-то не всплывал на поверхность. Хуан был манирока, а Хуана масоку. После похищения она была пленницей у манирока, и ее выдали замуж за Хуана по принуждению, но, как оказалось, удачно. Молодой муж горячо полюбил свою жену-иноземку и был очень к ней привязан. Хуана платила ему той же благодарностью.

Всё было прекрасно, пока Хуан вместе с Хуаной сам не попал в плен к масоку, не стал у них иноземцем, но легко отделался, благодаря заступничеству Хуаны.

И тут племя словно взбесилось. Чужеземец не может рассчитывать ни на поддержку, ни на сочувствие.

Вот, значит, как? Моего друга Хуана объявили заклятым врагом масоку!

Я был положительно убит этой вестью. Какая страшная участь постигла моего любимца? Что стало с ним? Жив ли он ещё?

Девушка лила обильные слезы.

– Он обречен! Хуана больше нет!

– Людоеды находят удовольствие, когда видят мучения жертвы! – ожесточился я. Я рвал на себе волосы в порыве гнева и отчаяния.

Внезапно я подскочил как ужаленный, схватил руку Хуаны и воскликнул:

– Хуана! Что я сетую и колеблюсь? Ясно, что Хуан теперь в лапах шамана, и я могу ещё спасти его…

Голова работала лихорадочно, но я уже не признавался себе в бессилии.

– Вперед! – приказал я. – Нельзя терять ни минуты!

– Я не пущу тебя, господин! – возразила Хуана, крепко держа меня за руку и упираясь ногами.

– Ты с ума сошла! Пусти, приказываю тебе! Или жизнь твоего мужа не трогает тебя?

Хуана продолжала держать меня цепко.

– Не надо, не надо туда идти!

– Живо, живо, вперед! – торопил я.

Я отжал её пальцы и освободился от неё.

Когда я прибежал к месту событий, побитый Хуан издавал слабые стоны, но ни одного слова не вымолвили его дрожащие губы.

Распоряжался всем Ка-ра-и-ба-га, он был в ярости.

– Бейте его! – кричал он. – Бейте лианами и палками!

Туземцы охотно повиновались и ещё сильнее полосовали спину своей жертвы.

Затем последовал новый приказ Ка-ра-и-ба-ги.

Я мрачно наблюдал, как юношу воины подняли на руки и снесли к столбу, причем больно притянули веревками. На верхушке столба торчал, скаля зубы, череп, темные глазные впадины которого смотрели насмешливо сверху вниз на место экзекуции. Но столб не единственный свидетель множества “праздников”, справляемых этими дикими сынами природы. Высокий столб сиял убранством, по всей длине винтом спускалась гирлянда из черепов несчастных жертв, принявших здесь мученическую смерть. На земле были раскиданы кости ног и рук и прислоненные тут и там грудные клетки. Картина являла агонию! Это было воплощение смерти. Какое ужасное зрелище! Но как должно быть светло на душе тех людей, убравших черепами столб и находивших удовольствие в подобном украшательстве! А кто-то из них должен будет приступить к отправлению своих прямых обязанностей палача, и уже приготовился заколоть очередную человеческую жертву.

Между тем к Хуану подошли несколько улыбчивых женщин, но их вид не вязался с тем, что они сделали. Высокий столб в дополнение к предыдущим ужасам обагрился, а затем заблестел от свежей крови какого-то невиданного мною зверя, голову которого они разместили над несчастным юношей. Голова сыто и довольно скалилась; а подвязанное к столбу ловкими руками сердце было еще теплым, об этом говорил исходящий от него пар…

В свою очередь Хуан тоже улыбался в низкое бесцветное небо, несмотря на рваные раны на теле между развороченных ударами ребер.

Несчастная Хуана, догнавшая меня, почти потеряла сознание от страха: черепа, дикий шум, скалившие на неё отовсюду зубы, – все это одурманило её сильнее, чем самое продолжительное вдохновенное присутствие дикарей. Она упала на колени и, не отрываясь, глядела в землю, казалось, не замечая того, что происходило вокруг. Губы её непрерывно шевелились, и она непрестанно произносила только два имени, точно призывая их на помощь:

– Дуссонго! Мой Хуан!

Праздник дикарей разворачивался своим чередом, а сегодня со всей ужасающей какофонией согласно установленной программе, так что от пения дикарей раздавалось в лесу эхо.

Но где вождь? Почему до сих пор нет Нь-ян-нуя?

Я угрюмо расхаживал перед этим мрачным местом и, сжимая кулаки, говорил себе:

– Ещё не все кончено, Хуан, и дорогу к сердцу старого Нь-ян-нуя я найду.

Население, которое по случаю рано закончило работы, чтобы стать свидетелем расправы, в большом количестве сбежалось посмотреть с негодованием на изменника и на то, что им приготовили его на закуску в прямом и переносном смысле.

– Хуан – это предатель и вор, он обобрал всё наше племя! – повторял, возбуждая толпу, шаман.

Глаза туземцев меньше следили за его возбуждающими криками и нервными хаотическими телодвижениями, больше – за дрожащим телом несчастной жертвы.

Известно, что вид и запах крови пьянит не только хищных зверей, но и человека не меньше. Существа, собравшиеся здесь и имевшие лишь образ человеческий, но ни капли человечности в своих сердцах, были даже больше глухи и слепы к жертве, чем самые дикие звери, когда дело касалось кровожадного наслаждения.

Бедняга ждал от меня помощи и спасения.

До сих пор Хуан находился под моим покровительством, и я просто не замечал косых взглядов на него от масоку. У меня никогда не было настоящего брата, но если судить по другим людям, имеющих братьев, то вряд ли хоть один человек на земле имел такого брата, который бы значил для него так же много, как Хуан для меня. Я нуждался в его помощи, и он был мне больше, чем братом, был и отцом, и матерью.

Вождя я нашел возле его хижины – он весь безмятежно отдавался музыке. Неподалеку сидела ящерица-агама, потешно кивавшая головой, как молящийся мусульманин. Нь-ян-нуй приложил флейту к носу и играл ноздрей, заткнув пальцем другую. Чарующие звуки неслись по улице и, что удивительно, просились прямо в душу. Эта уникальная способность снискала ему когда-то уважение среди туземцев, и он стал вождем благодаря своему искусству. Все считали, что флейта волшебная, и вождь умел вызывать на ней прохладный ветер и дождь. Если он играл одну мелодию, то прогонял дождь, если другую, – то притягивал его. Что всегда сбывалось.

– Нь-ян-нуй! О вождь! – начал я разговор. – Смелый, хваткий, мудрый! Благословенный богами и духами, любимый народом масоку, почитаемый всеми видами животных и растений, притягивающий своей мудростью морских анемон, сколопендр, скорпионов и тарантул, располагающий к себе все мелкие и крупные твари, всех опасных насекомых, угомонивший злых духов, загнавший и закупоривший их в пещере, и прочая, прочая, прочая! – и я обратился к нему с просьбой. – Хуан на столбе смерти! Что-то надо делать!

Трудно было не заметить мой убитый вид.

– Капитана, – заговорил он, – Хуан был очень мне дорог. Боюсь, долго и часто буду его оплакивать, но это наше внутреннее дело, и не пристало вмешиваться в него случайным людям. Лучше поговорим о чём-нибудь другом и полезном, быть может, мы ещё займём себя чем-то приятным и больше поймем друг друга. Помнишь, как я дружески приветствовал тебя, как только увидел на острове в первый раз? Помнишь, как я уверял тебя, что хочу только мира и согласия между нами?

– О, отлично помню! – отвечал я. – Ваши елейные обещания помогать мне всё ещё звучат у меня в ушах.

Вождь зачарованно прислушался к этим словам.

– Я выполнил всё, что обещал, даже нашёл тебе жён.

– Это не мне обещания, а ваши самому себе. Например, женить меня. Мне – были даны другие.

– Какие?

– Оградить от недругов.

– А разве до сих пор я их не выполнил?

– Но мне очень трудно согласовать их с поступками ваших воинов! – еще сгоряча воскликнул я.

– Моих воинов? – вскричал вождь. – Но, Капитана, если они обидели, оскорбили тебя, почему же ты не пришел ко мне сразу, почему ты ничего не сказал мне об этом? Я удовлетворил бы все твои требования и наказал преступников.

– Благодарю, вождь, за доброту и заботу! – холодно возразил я. – Но я предпочел бы сам восстановить справедливость!

– Кто твой обидчик?

– Шаман Ка-ра-и-ба-га. Поистине, Высший Дух закоротил его мозги.

– О, что касается шамана!.. Неужели ты придаешь большое значение его пустословию? Он поболтает и успокоится. Побеснуется и перестанет. Все шаманы такие. Пожалуйста, забудь его, Капитана. Об этом, право, не следует даже говорить. Тебя россказни шамана не должны трогать. Собака лает, а тот столб смерти, на котором Хуан корчится, всё равно стоит!

– Он хочет погубить Хуана.

– Хуан, как видно, плохо знаком с нравами местного населения! – заметил вождь.

– Как же так, – насмешливо ответил я, – когда долго живешь среди людей, то невольно постигнешь все их обычаи. А если желаешь жить с ними в мире, то будешь ещё и уважать эти обычаи! Хуан безупречен с этой стороны.

– Но Хуан – манирока!

– Не настолько это большая беда в том, что он манирока. У вас много женщин, похищенных у племени манирока, а детей от них трудно назвать масоку, тем не менее, вы это признаете. – Я простер на вождя всё свое влияние, доказывая невиновность Хуана.

Нь-ян-нуй задумался, склад его ума ещё не готов был решать подобные аналитические задачи при свалившихся проблемах и новых данных, ещё он страдал недостатком веских доводов. Сочувствовал мне он недолго, ещё сыграв на флейте какую-то грустную мелодию.

– Я согласен сохранить Хуану жизнь только при условии, чтобы он расстался с Хуаной и покинул наш остров, чтобы отправился на пироге обратно к манирока.

Разговор был окончен.

Не совсем победа, но уже кое-что!

Но Хуан, неожиданно получивший свободу, не знал, как распорядиться ею, и, находясь один в стране масоку, отказался от предложения. Он бродил вокруг хижин, плача как дитя, желая найти Хуану. Выйдя на берег, он вдруг бросился на песок и стал кататься по нему, рыдая, как полоумный.

И всё же любовь к жене оказалась сильнее тоски по родине и страха за свою жизнь. Он возвратился в деревню, решив остаться, что бы ни произошло, хотя хорошо понимал, что ему нельзя находиться здесь, не подвергая свою жизнь опасности.

Заставить юношу добровольно покинуть остров не удалось, и пришлось гнать его копьями силой. Он не видел и не слышал, что совсем недалеко Хуана металась как в бреду, вырывалась из рук воинов и пыталась, как декабристка, разделить участь мужа пополам с ним. Несмотря на тычки и уколы, Хуан оставался на месте.

Все же стойкость молодого манирока покорила вождя, он только сказал ему:

– Помни, юноша, лишь немногие масоку не польстятся на твою жизнь – она в твоих руках; лишь немногие масоку не соблазнятся на твою жену – береги её честь.

Хуан узрел в этих словах новую угрозу, он снова испугался, не заставил себя долго уговаривать, и бросился бежать изо всех сил. Все поверили, что он покидает остров Кали-Кали. Но едва он пробежал сотню метров к морю, как до всех донеслись его рыдания и стоны:

– Лучше убейте меня.

Этот акт отчаяния окончательно сломил даже жестоких дикарей, и они отступились от него.

Хуана, Хуанита и я стояли вместе. Показался Хуан.

Хуана упала на оба колена и, протянув вперед руки, воскликнула одно только слово: “Хуан!”, но в этом слове сказалось всё, – и счастье и все муки её души.

– Папа идет сюда! Смотрите, как он спешит! – затарахтела малышка Хуанита.

Мы мигом сорвались с ног и побежали ему навстречу.

Хуан для проявления чувств почему-то первым выбрал меня.

– Капитана!

– Хуан!

С этими словами мы обнялись, и долго стояли так. Неизъяснимое мужское чувство братства наполняло наши души – и это было весьма примечательно.

Я отстранился.

– И кому ты обязан спасением, как не своей ли милой, доброй и храброй Хуане? – Я показал на неё.

Только сейчас они счастливые упали в объятия друг друга.

 

 

 

 

ГЛАВА 23. КОЛЕСО СМЕРТИ ХУАНЫ

 

– Ка-ра-и-ба-га опять строит козни. – Место обитания бога Дуссонго и его жены найдено. – Хуана проходит испытание инквизиции. – Равнодушие вождя. – Шаман подвергся допросу. – Отравленное мясо. – Виртуальная помощь Григория Распутина. – Освобождение Хуаны. – Ка-ра-и-ба-га – большой артист.

 

 

Не зря говорится: “нет предела беспределу”. Шаман продолжал изводить семейство Хуана под корень поодиночке. На этот раз предметом его пристального внимания стала Хуана.

Утро началось с происшествия.

– Капитана! – вскричал вдруг Хуан, подбегая ко мне. – Хуаны нет! Её, наверное, похитили негодяи! Я не могу сидеть сложа руки и ждать. Господин, я хочу сейчас же начать действовать! Я должен вернуть жену! Подумать только, мою жену, мою милую Хуану, похитили! Я должен обыскать весь остров и вступить в бой со всеми этими разбойниками – я все-таки спасу её!

– С чего ты придумал это?

Хуан завыл натуральным образом:

– Уже солнце село, а её нет; уже темно стало, а она всё не приходит; уже утро – я зову её, а она не отзывается!

Я был тронут неприятным известием.

– Ты идешь один? – спросил я.

– Да! – ответил он удивленно.

– Возьми с собой кого-нибудь, – предложил я.

Хуан был настроен решительно.

– Оставь, Капитана! Не впервые мне идти одному по лесу.

– Леопардов ты не боишься, но там могут попасться…

– Есть более скверная опасность, чем хищные звери?

– Да, это нехорошие люди.

– Мне нужно обязательно найти Хуану!

– Успокойся, Хуан! – сказал я. – Может быть, она и сама вернется, объявится вскоре. Вероятно, заблудилась в лесу. Ещё не поздно, найдется.

– Господин! – вскричал Хуан. – Ты хочешь только утешить меня. Ты сам отлично знаешь, что Хуану похитили. О, проклятые мерзавцы! Как обращаются с ней эти дикари? Чего только не придется вынести бедняжке! О, Хуана, милая Хуана!

– Если хочешь, вместе поищем, – предложил я.

Мы отошли на достаточное расстояние, когда Хуан неожиданно остановился у большого развесистого дерева, росшего среди зеленой лужайки, невдалеке от берега. И замешкался, ища что-то на себе. Он снял с головы перья и сложил своё украшение у подножия дерева, шепча какие-то слова, которые я не понимал, но по губам уловил имя Хуаны. Вероятно, дерево это считалось священным.

– Здесь одно из мест обитания бога Дуссонго, – объяснил Хуан.

Штаб-квартира бога – это интересно! Я терпеливо ждал, когда Хуан исполнит свой несложный религиозный обряд.

– Ну, вот, подношения принесены! – сказал я. – Бог твой умилостивлен, ветер для нас благоприятен, и теперь, я полагаю, к вечеру мы найдем Хуану.

– Нам следует ещё умилостивить его жену! – сказал надтреснутым голосом Хуан. – Но нам дать нечего.

Печалью сквозило в его существе.

Я подал воздушный шарик, потому что ничего другого у меня не было. Лицо туземца озарилось счастьем, а ладонь тут же захлопнулась на моей с благодарностью.

– О, бог Дуссонго! И твоя любимая жена! Примите от нас приношение! – Хуан воздел руки. – Пусть наша пирога плывет легко, свободно и быстро! Дай нам хороший урожай батата! А мне найдите мою ненаглядную жену Хуану!

Я недоумевал, когда увидел лежащее буф-буф поверх перьев. При этом лицо юноши было так серьезно, так торжественно, что я невольно удержался от улыбки.

В поисках Хуаны мы не преуспели, и пришлось к вечеру вернуться.

Всё ближе раздавались громкие голоса и возбужденные крики. Это Ка-ра-и-ба-га вел шествие к вождю. Было с десяток человек из числа воинов, все разряженные по-праздничному и вооруженные копьями и луками. Они вели к вождю молоденькую перехваченную веревкой за шею девушку, и руки у неё были перетянуты. Каково же было изумление на моем лице, когда при приближении я узнал Хуану.

При виде её я и Хуан в один голос воскликнули:

– Хуана!

Ее большие чёрные глаза выражали беспредельный страх и ужас, а крупные рубцы с кровоподтеками, видневшиеся на спине и на лбу, свидетельствовали о том, что она совсем недавно была жестоко бита.

Я смотрел на неё с глубоким состраданием. Какое страшное преступление должно было совершить это милое создание, чтобы оказаться в лапах шамана? Во всяком случае, я теперь мог узнать хоть что-нибудь об ужасной участи, постигшей её.

Хуан подкрался ко мне и шепнул что-то на ухо. Пришлось охладить его пыл.

– Знаю, Хуан, знаю! – сказал я своему верному слуге. – Посмотрим, что можно будет сделать для неё. А пока молчи и оставайся спокоен, предоставь мне решать всё за тебя.

– Что привело вас ко мне? – встречая делегацию, спросил вождь у шамана.

– Мы доставили к тебе Хуану, чтобы ты произнес над ней свой приговор! – отвечал Ка-ра-и-ба-га, скаля зубы.

– Что же вы ставите ей в вину? – снова спросил вождь.

– Она колдунья! – хором воскликнули все обвинители. – Демон Высшего Духа воплотился в неё и издевается через неё над нашим народом. Хуана злым глазом привораживает, умеет отравлять пищу, портить людей и скот!

– Полюбуйтесь, как эта змея, Хуана, раздувает шею и щеки и грозит ядовитыми зубами! – кричал Ка-ра-и-ба-га. – Надо обхватить веревкой у самой головы и оторвать ей мерзкий язык!

Это было страшное обвинение. Ни крокодилы, ни леопарды так не наводили ужас на племя, как ведьмы. Вера в ведовство существует по всей земле и почти повсеместно за это определяется смертная казнь. История нам доносит, что суд над колдуньями так же распространен в наши дни, как некогда популярен был в древности, раньше, чем в средние века. Суеверие смешивается с местью, садизмом и является прекрасным средством для кого-то избавляться раз и навсегда от нежелательных для них личностей и вместе с тем дает тайным врагам вернейшее средство свести счеты с соперниками, а зрелище от ток-шоу с казнью можно получить необыкновенной силы.

– Что ж, Хуана заслуживает смерти! – небрежно произнес вождь и сделал знак рукой, что суд закончен.

Хуан испустил отчаянный крик и упал на землю вниз лицом, скребя землю ногтями.

Это был рекорд в истории юриспруденции – весь разбор дела уложился в какую-то минуту. Суда, короче этого, я никогда не видел и не предполагал, что такой возможен.

– На этом отвратительном судилище я вижу только одно настоящее человеческое существо, – всё что мог и как мог, говорил я Хуану, успокаивая его. – Это твоя жена Хуана! Все остальные являются дикими зверями.

– Отвратительнее, чем леопарды и гиены? – спросил он.

– Да, – ответил я.

Перед нами страдала Хуана. Её трудно было узнать ещё и по страшному, уродливому разрыву кожи, пересекавшему весь лоб.

Она распростерлась передо мной в половину своего роста на земле и осталась в этой приниженной позе.

Вождь знаком позволил мне поднять её.

– Хуана, – приказал я, – встань и отвечай мне. Твое поведение не вызывает одобрения среди народа масоку. Расскажи, как ты одним глазом заглядываешь в одну хижину, а другим в другую? Нехорошо подсматриваешь, что там делается, оставляя после себя хозяевам смерть. Объясни, сколько раз предвещала несчастье, насылала голод?

Пленница повиновалась только отчасти и отвечала, стоя на коленях:

– Капитана, ты уже спас Хуана от смерти, освободи же и меня от страданий, которых я не в силах больше переносить!

На её просьбу ответил шаман:

– Когда ты умрешь, никто не будет скорбеть и проливать слёзы по тебе!

– Хуана, ты в самом деле возмутительница спокойствия! – всем, чем мог, я успокоил ее, и повторил вопрос: – Ты точно вызываешь бури, землетрясения, несешь племени напасти и смерти?

Раздались возмущенные крики:

– Вот у Вай-нуми курица не стала нести! У Кам-лой-ки околела свинья! Мау-то пошла в лес и пропала! На Най-тило упал с пальмы кокос…

– Я ни в чем не считаю себя виноватой! – в рыданиях отвечала Хуана.

Во мне закипало чувство несправедливости.

– Уважаемый вождь, какие есть доказательства? – вмешался я, хмуря брови.

Ка-ра-и-ба-га был вне себя, что я сую нос не в свое дело.

– О, мы имеем на её гнусности много подтверждений в моём народе! – громко объявил он.

– Предоставьте мне эти свидетельства! – твердо затребовал я.

– У меня дождь залил урожай, ветром снесло крышу, о пропаже кур я уж и не говорю, леопард загубил два поросенка, мать моя умерла быстрой смертью! – стремительно произнес шаман.

– И все это случилось разом, в один день, – насмешливо спросил я.

Ка-ра-и-ба-га смешался.

– Нет.

– В течение одной недели? – продолжал я.

– Нет, не в одну неделю! – отозвался он, очевидно, весьма раздраженный затяжкой дела.

– Ну, так в течение месяца? – допытывался я.

Шаман молчал.

– Отвечай же, Ка-ра-и-ба-га! Значит, в течение года?

– Да, пожалуй, это так.

Я продолжал допрашивать.

– Ну, а твоя мать? Я знал её – милая старушка. Каких лет она была? Вероятно, самых преклонных, не так ли?

За него ответили:

– Да, да, она была уж очень стара, слаба и дряхла – дальше некуда, дышала на ладан.

– А с курами – какая картина?

– Около дюжины их пропало, – ответил Ка-ра-и-ба-га.

– А по времени?

– За месяц.

– Сердечный друг! – насмешливо воскликнул я шаману. – Это естественный падеж. В течение месяца зачастую гибнет гораздо больше дюжины кур на птичьем дворе. И леопарду все равно, на кого нападать. А старые люди имеют склонность нежданно-негаданно уходить из жизни.

Неожиданно отовсюду я получил поддержку от населения.

– Надо крепче делать загоны! – завопили туземцы.

– А по ночам греметь трещотками, бить в тамы и кричать “Держи вора!”

– Куда только смотрит наша уважаемая верхушка племени!

Я немного удивился, так не скажешь сразу с жару, с пылу, без подготовки. Не благодаря ли мне язык туземцев развился, обогатился, оказался не по их уму живым, насыщенным, осовремененным, в какой-то мере, не побоюсь так сказать, великим и могучим? Это, как оказалось, было простой критикой в адрес местной администрации, потому что тут же раздались новые возмущенные голоса, направленные на Хуану:

– Она собирает яйца крокодилов, закапывает их в горячий песок и дает вылупиться. В маленьком пруду, вырытом в лесу и обнесенном забором, она заботливо ухаживает за ними.

– И ест их вместе с Хуаном! Говорит, что крокодилы очень вкусны!

– Это она научилась у наших злейших врагов – манирока!

– Но Хуан не стал колдуном.

– Скоро станет! Она уж точно – колдунья!

Слова эти подействовали на Хуана угнетающим образом; голова его опустилась на грудь, и он остался неподвижно стоять в таком положении.

Мне пришлось снова обратиться к толпе.

– Почему же, скажите мне! Почему вы обвиняете её.

– Мы полагаем, что она колдунья, потому что она не такая, как все другие девушки.

– Почему она не как все?

– Она очень красивая! Все колдуньи – красавицы, а значит, привлекательные и соблазнительные. Мужчины теряют головы, ломают свои жизни, что неспроста, а потому это вызывает подозрение.

Я не знал, какой бы еще вопрос в защиту задать. Конечно, Хуана отличается от других женщин, а как иначе? Я понял, что проиграл словесную дискуссию по всем статьям – двух одинаковых жемчужин невозможно найти, а девушек еще труднее, даже среди близнецов, даже среди красивых и некрасивых девушек. Итак, это был мой подступающий крах, и я уже видел довольное лицо Ка-ра-и-ба-ги, который оказывал давление на вождя словами:

– Хуана достойна смерти. Надо наказать её не тайно, а всенародно, по старому проверенному обычаю на виду у всего племени, применив к ней тяжкие испытания, как хочет того Высший Дух, иначе он грозит племени масоку всевозможными карами!

Тут даже Хуан с немой покорностью поддался суеверному страху и внутренне сжался, свыкаясь с мыслью, что Хуана пропала для него, что она колдунья. Он стоял молча, неподвижно, не удостаивая Хуану ни единым взглядом. Вероятно, и он верил тому, что она не такая, как это соответствовало его верованиям и убеждениям, входило, так сказать, в генетическую программу его первобытного мироощущения, населявшего всё сущее духами и нечистью, и приписывавшего вокруг случившееся и происходящее чьему-то таинственному злому влиянию.

Следовательно, надо менять тактику. Я приободрился – легче всего доказать обратное, что Хуана такая, как все! Я ухватился за эту мысль. Почему надо отрицать то, что было так очевидно? Девушка как девушка, не лучше не хуже других. Две руки, две ноги, одна голова. Просто надо доказать то, что не требует доказательств. Трудная, но разрешимая задача.

Я задал главный вопрос:

– Вы настаиваете, что Хуана колдунья:

– Да! – в глазах туземцев стоял гнев.

– Почему?

– Она ещё и очень коварна, и начала колдовство с Хуана. От этого он бродит будто помешанный, слушает только её, выполняет все её прихоти. Привязался к ней, как репей, и не отходит ни на шаг от неё.

– Тогда прикажем ей не приближаться к Хуану.

– Уже поздно! Вся злоба и дьявольская сила воплотились в ней и вот-вот перейдут к Хуану.

И Хуан молчал, стоял оцепенело в своей неподвижной позе и не двигался ни одним мускулом. А я, хоть и не в силах терпеть омерзительное зрелище и принимать в нем участие, продолжал смело смотреть на дикарей и спрашивать.

– Ведьма, занимающаяся колдовством, в основном пакостлива к людям, так? – напомнил я.

– Мошенница! Мерзавка! Разбойница! Хуана знает о многих своих злодеяниях, поэтому ей сказать в свою защиту нечего! – раздались возбуждённые голоса.

– Но Хуана добрая, а не злая. Значит, не может быть колдуньей?

– Не поверим! Как это не творит зла? Война с манирока – разве не ее рук дело.

Я прикусил язык. Было бы слишком неблагоразумно резко восставать против укоренившихся обычаев у масоку и оскорблять их чувства, доверие и расположение ко мне которых были в настоящее время особенно ценны. Ведь нельзя ввести в народ чужую культуру и другие нравы сразу, одним махом. Моя великая роль в их общественном развитии ещё ждет своего объяснения, но это когда над масоку взойдет заря настоящей человеческой справедливости под яркими лучами новой цивилизации.

А пока Ка-ра-и-ба-га дал распоряжение.

Принесли блюдо с дымящимся мясом, обложенным корой ядовитого дерева. Колдунье предстояло мясо прилюдно съесть. Если она после опробования оставалась здорова, то это было доказательством её невиновности, если же яд начинал на неё действовать, то, не дожидаясь конца его действия, несчастную добивали самым жестоким образом.

Во времена инквизиции было наоборот. Колдуний топили, если они не тонули, это было доказательством их нечистой силы.

Я старался ободряющими взглядами утешить девушку и лихорадочно изыскивал в уме какой-либо способ к спасению, тем более времени было в обрез, так как сам суд над колдуньями и установленные испытания над ними были всегда жестоки, предельно нормированы, строго определены, и обойти их было невозможно.

Мрачно и угрюмо, за некоторым исключением, смотрели все лица, только глаза Ка-ра-и-ба-ги горели злобным огнем самодовольства и злорадства, потому что ему все-таки удалось поставить бедную Хуану на край гибели.

Бедняжке освободили руки.

Против каждого яда есть свое противоядие! Я вспомнил про неудачное отравление Григория Распутина цианистым калием, который был заложен в его любимый торт. Тогда сладость нейтрализовала яд.

Вот что, значит, знать всемирную историю!

Я воспрянул духом, несколько мгновений и в голове созрел смелый план спасения девушки. План был плодом не глупости, не наития, а определенных знаний. Надо принять противоядие раньше, чем яд окажет своё смертоносное действие. Я достал из кармана кусок тростникового сахара и дал девушке. Хуана давно не ела, и этот грамм на двести кусок, пока подносили мясо, оказался почти весь в её желудке. Как только выдержали её зубы, разгрызающие стеклянный монолит?

– Ешь досыта, дитя мое! – ласково сказал вождь, подавая блюдо. Он щелкал от удовольствия языком. – Славное жаркое у нас сегодня на ужин!

Вероятно, очень проголодавшаяся, Хуана не заставила долго упрашивать себя. Все масоку с ужасом смотрели на неё. Не обращая внимания ни на кого, продолжая хрумкать ещё остаток сахара, она протянула свои быстрые чёрные руки к лакомому блюду. В один миг ловкие миниатюрные пальчики ухватили солидный кусок мяса, а белые зубки рвали и терзали его, как будто это был обыкновенный банан.

– Кушай же, кушай на здоровье, дитя мое! – подбадривал её Нь-ян-нуй.

Хуан крепко схватил меня за руку и шепнул:

– Моя любимая Хуана умирает!

Ка-ра-и-ба-га взглянул на него.

– Она умирает, она должна умереть, в её крови течет яд!

Вождь подтвердил:

– Последняя, действительно, уже бьется в предсмертных судорогах, с белой пеной у рта…

Страх и ужас охватили бедных суеверных масоку, когда вождь второй кусок бросил собаке, и она тут же околела, между тем как Хуана без последствий продолжала рвать зубами мясо.

– Да ведь она жива! – ропот удивления пронесся в толпе.

– Нет, она умирает! – часть туземцев верила и не верила в невозможное.

Глаза мои осветились торжеством победы, как и у Хуана, и у многих других неравнодушных туземцев. Я пристально уставился в лицо Ка-ра-и-ба-ги, наслаждаясь смущением этого негодяя, который уже сообразил, что перед белым человеком ему не добиться своего. Ход судебного процесса оказался не на его стороне, и зародившаяся частица совести уже не давала ему покоя, он нутром чувствовал, что оклеветал Хуану, и то, что масоку клеветников не жалуют, жестоко карают, что судьба их недолговечна.

Вождь подал кусок мяса шаману. Я вспомнил наше выражение “доносчику первый кнут”. Наступила необыкновенная тишина, которой недовольны были, скорее всего, только вороны, поднявшие гвалт. Ка-ра-и-ба-га лишь мгновение проявлял нерешительность, затем его острое лицо с рычанием вгрызлось в кусок.

И все увидели, как он упал на землю, забившись в страшных конвульсиях с пеной из рта.

– Бог Дуссонго покарал его! – сказал Нь-ян-нуй.

Предсмертная агония кончилась, и шаман затих. Вокруг раздался ропот одобрения.

– Развяжите Хуану! – приказал я.

Воины беспрекословно повиновались, хотя и покачивали недоуменно головами. Хуана же устремила на меня свои большие уже не испуганные глаза. Я прочел в них искреннюю признательность.

А ещё через несколько секунд я и Хуан, освещаемые слабым светом луны, протянули друг другу руки.

Сколько мужского чувства и братства было в этом искреннем, взаимном рукопожатии, сколько бесконечной благодарности с одной, сколько искренней радости с другой стороны!

Все стали расходиться, оставив труп шамана посередине площади. Я перевернул его лицом вверх и увидел открытые глаза – живые и подвижные. И тут Ка-ра-и-ба-га встал и процедил мне злобным хохотом:

– Все масоку, как один все разом, возмутятся против тебя, и ты станешь лесным человеком. Только в горах и ущельях сможешь ты влачить свое жалкое существование, подобно друзьям твоим, проклятым гиенам и обезьянам! А когда истощатся твои запасы, когда ты израсходуешь свои буф-буф и карассо, тогда, Капитана, я заморю тебя голодом. Я буду морить до тех пор, пока ты не спустишься вниз, чтобы вымолить кусок батата. И когда ты попадешь мне в руки, придётся тебе признаться, что я сильнее, и ты добровольно примешь от меня милость или кару…

Я вспомнил, что шаман сотворил из слюны пену раньше, чем прикоснулся к мясу, и только тогда забился в судорогах. Падучая была исполнена выше похвал. Но это, как говорится, прошло мимо внимания непросвещенных туземцев. Ка-ра-и-ба-ге надо было отдать должное – в нём сказался артист необыкновенной силы, сумевшего отключить себя раньше, чем яд бы поступил в кровь.

Подбежала еще собака, проглотила кусок мяса шамана и тут же испустила дух.

Шаман ещё говорил, я плохо его слушал, я радовался в душе, что этот день кончается так радостно и счастливо. Все стороны оказались при своих интересах, остались живы. А везучая Хуана? Как сияет её личико ясным закатным спокойствием, когда она, теперь, под вечер, стоит с Хуаном и Хуанитой на берегу, и с горячей благодарностью говорит слова, направленные мне, своему спасителю.

В промежутке между сегодняшним утром и вечером столько успела она испытать мук, сколько видела за свою жизнь солнца и бурь!

 

 

 

 

ГЛАВА 24. ОСТРОВ ТАЛИ-ТАЛИ

 

– Мое похищение. – Красивый островок Тали-Тали. – Раб на водозаборном устройстве. – На столбе смерти. – Вождица племени манирока Сагвора упивается моим обескураженным видом. – На седьмом небе от счастья. – Сепе! Сепе! – Все тридцать три удовольствия! – Еще четыре жены, как из рога изобилия.

 

 

Я имел весьма обстоятельный разговор с Хуаном.

– Ты – манирока? – спросил я.

– Да, я родился на острове Тали-Тали в племени манирока, – ответил он.

– Долго ли туда плыть?

– Как быстро добраться до той горы. – Он показал на самую высокую вершину, которая сегодня была хорошо видна. – Это усиленной ходьбой не дойти немного до луны.

Я прикинул в уме, что расстояние до горы всегда скрадывается в глазах в сторону уменьшения, что она на самом деле в двадцати пяти километрах, а это около шести часов пути. Поскольку самого острова Тали-Тали не было в зоне видимости, плаванье туда было обременительно.

В принципе, я даже загорелся желанием побывать на острове Тали-Тали в гостях.

– Поплывем к манирока! – я высказал Хуану смелую мысль.

Но он изменился в лице.

– Они люди скверные к народу масоку!

– Почему они плохие?

Его ответ выразился в нескольких сумбурных словах:

– Капитана, нет, нельзя, о боже, они убьют тебя!

Я пообещал ему, что со мной ничего не случится. Но он стоял на своём:

– Нет, тебе нельзя, убьют, освежуют, съедят, Капитана один, а их много!

Два дня бился я с Хуаном таким образом и всё-таки не уломал его. Последнюю фразу он сказал испуганно:

– Там боги другие! Не твои, не масоку, не наши боги!

Но моё знакомство с островом Тали-Тали произошло помимо моей воли.

Я делал разминку на берегу, когда брызнули светящиеся точки из глаз и в них поплыли кроваво-красные пятна, затем всё померкло.

Я открыл глаза с головной болью, когда пирога, усердно подгоняемая незнакомыми гребцами с султанами на головах, подплывала к неизвестному острову. Я долго не мог понять, как я попал в пирогу и вообще где я нахожусь. Я не чувствовал другой боли, кроме странного тупого ощущения в голове. Мне трудно было собрать мысли в единое целое и привести их в порядок, но несколько глотков из кокоса, поданного услужливым туземцем, придали мне силы. Дул ровный ветер, временами порывами. Я осмотрелся и мне стало понятно. “Вот и я, наконец, стал жертвой набега! – унылые мысли копошились в моей голове. – Манирока похитили меня. Неужели, – терялся я, – с примитивной целью рабства или каннибализма?”

Несколько пирог выплыло нам навстречу. Через час мы были у берега. Красивый остров с густой растительностью и выделяющейся на её фоне группой кокосовых пальм, а далее виднелись высокие горные вершины. Туземцы, разукрашенные цветами и листьями, толпой шли вдоль берега, распевая песни, в которые часто вплеталось имя Сепе. Когда пирога врезалась в песок, я был мигом подхвачен десятками рук и вытащен на пологий берег, а затем на плечах сопровожден в деревню. По пути я наблюдал, как обсасывались человеческие руки и ноги туземцами. “И здесь каннибалы!” Это привело меня в шок. Пришел я в себя в деревне. После нескольких перерешений, как поступить со мной, свита остановилась возле ручья, на котором стояло водозаборное устройство. Облезлый ослик ходил по кругу и вращал ворот. Обычно, чтобы животное ничем не отвлекалось и смотрело только под ноги, на глаза его одевали шоры – плотные кусочки кожи. Похоже, этот был ослеплен, так как был без шор. Ослика отвязали от палки, другой конец которой был прикреплен к вороту, и привязали меня. На моей голове оказался колпак, закрывший мне белый свет. После пары пинков мне придали направление вращения ворота, и я понял, что я в результате похищения в рабстве, что стал вечным двигателем для перекачки воды. Вдобавок стоял человек, который видя мою нерасторопность, подгонял в спину ударами палки. Успокаивало то, что меня не ждут галеры и каменоломни, и не сразу съедят. Мне представилось, как я на протяжении долгих часов, изо дня в день, буду бродить безропотным животным по одному и тому же кругу, толкая одну и ту же палку под неумолчное журчание бегущей воды. Ко всем бедам я стал ждать момента, когда меня ослепят.

Как раб, я был находкой для владельцев, являя собой безупречный инструмент своим развитым телосложением. Но надолго ли меня хватит – на год-два? Первые мучительные пять часов тянулись долго как целая жизнь.

Через три дня из каких-то соображений мою судьбу переиграли, и я оказался больно притянут к столбу смерти. Этот столб немногим отличался от подобного у масоку. Такая же гирлянда из человеческих черепов, те же грудные клетки скелетов вокруг! Но высокий столб у манирока был не менее мерзопакостным, он тоже блестел от свежей крови, медвежья голова на острие скалилась отвратительно, довольно и сыто, а подвязанное к столбу ловкими руками улыбчивых женщин сердце было еще теплым. Я всё думал о моём месте на жертвенном столбе, и мне казалось, что сердце за спиной бьется.

На большом дереве, к которому притулился мой столб, раздавался душераздирающий, пронзительный, надсмехающийся крик зеленобрюхого какаду. Он соперничал с самим громом.

А пристальное внимание ко мне одной девушки лет двадцати пяти! Вот что больше всего поразило меня.

О, старая знакомая с надменным взглядом в глазах! Та самая, которую я спас когда-то от смерти! Я вспомнил съеденного вождя Муари и её, как следующую кандидатку.

– Сагвора! Сагвора! – кричали ей, как бы подталкивая её к какому-то своеобразному мероприятию.

Не насытившись зрелищем моей беспомощности, взмахом руки она привела в действие все тамы, с оглушающим треском ударившие по моим ушам. Это музыкальное вступление было ее половинчатое решение, на этом она не остановилась, и взмахом второй руки привела в движение воинов. С копьями тремя ровными шеренгами по восемь человек они исполняли замысловатый танец с выпадами и всё ближе подступали ко мне. Теперь можно было ясно различить их отталкивающие, грубые физиономии, а наконечники копий уже касались моего тела. Трудно было ожидать от упивавшейся моими мучениями Сагворы чего-то смягчающего и сострадательного.

Значит, конец моим злоключениям? Из-за чего суета? За какие прегрешения? От собственной беспечности или безумия дикарей? Я не заметил их озабоченности, а только радость и кровожадность. Я тешил себя надеждой, рассчитывая на снисхождение Сагворы в силу нашего знакомства, что пора ей отдавать старый должок за свое спасение. Но она не торопилась дать мне свободу.

И вот что сделал страх в минуту приближающейся смерти – я взмолился не к своему, а чужому богу:

– Услышь мои молитвы, о, Дуссонго!

И весьма громко эти слова произнес.

Но грохот тамов был сильнее вырвавшегося крика и моих стенаний.

Дирижером всей какофонии была эта самая Сагвора, местная вождица и воительница.

Не может быть, чтобы она не узнала меня! Но она равнодушно обозревала мои корчи. В душе я метал громы и молнии на несправедливость, моя рвущаяся наружу ненависть к манирока перекинулась уже на Сагвору, я желал подрезать ей крылышки, укоротить ей коготки и надломить клювик. Я перебирал варианты мщения, на исполнение которых теперь нельзя было рассчитывать, но вероятность не была исключена. Я не мог простирать руки к небу, но мои губы говорили: – О, Дуссонго, наполни мою душу возмущением и злобностью, освободи мне руки, избавь от жалости! Дай возможность лицезреть мщение! О, что бы я с Сагворой сотворил?! Если она садистка, позволь поступить с ней, как садист с садисткой, только так!

Зачем я тогда помог ей бежать? Было единственное утешение, льстило, что всё равно приятно быть автором даже мысленно приведенных в исполнение приговоров.

Постепенно музыка упорядочилась и стала более ритмичной. Туземцы уже могли под неё делать правильные, осмысленные движения. Манипуляции копьями в мою сторону приобретали всё более увесистый, угрожающий, болезненный характер.

“Кончено со мной! Плакали мои жены!” – почему-то именно сейчас вдруг о них навернулись на глазах сентиментальные слезы. Кто бы мог быть ближе мне кроме их в этот час? Я свыкался с этой мыслью. Теперь воспоминания и подведение итогов своего недолгого века занимало всё моё эклектическое мозговое пространство. До сих пор я довольно искусно лавировал по капризам жизненного моря, но, видимо, оказался безмерно утомленным и обессиленным. Так мне и надо за самоуверенность, самонадеянность и самоуспокоенность. Я подбивал результаты: я добился многих поразительных успехов на этой дикой земле, но и сокрушаться было от чего. Я сострадал бедной расе масоку, я не загружал её высокими технологиями, даже при наличии практически полезных подарков в виде воздушных шариков, иголок, ниток и пуговиц. Я не продвинулся ни на шаг в новациях, потому что боялся нанести травму их слабому, эволюционно неразвитому мозгу. Я бы мог всё. Мне представлялось, и мыслями я бежал вперёд, что мог бы неорганизованную толпу перевести через дорогу, кишащей злобными автомобильными монстрами. Но не воплотил в жизнь планируемое. Этим я был противен сам себе, а, следовательно, и поделом мне. Я выбрал фарисейский способ существования для себя, как оказалось, никуда не годный. И указал фальшивый путь для туземцев в никуда. Как говорится, я зарывался в землю, построив бункер, но откуда не совершал партизанские рейды.

Слишком дорого давались мне последние минуты жизни. Каждая секунда могла стать роковой, и я зажмурил глаза. Будь что будет! Измываться и потешаться было в крови Сагворы, и ее судилище надо мной продолжалось вот уже три часа, и конца как будто процессу не было видно.

Видимо, туземцы отшумели своё – они порядком устали, и музыка давалась им с трудом, выразившейся разнобоем в звуках.

– О, Сагвора, белый человек не чёрный! – Нетерпеливые голоса туземцев звучали всё резче и требовательнее к ней. – Почему мы ещё видим белого человека живым, почему не съели его вкусное мясо?

– Сепе! Сепе! – сказала она, этими словами резко остудив соплеменников.

Несмотря на свой женский пол и молодость, Сагвора пребывала верховным вождем манирока, явление, которое я бы охарактеризовал как исторический виток развития с наложением трагедии на фарс с временным возвратом к матриархату. Видимо родственная связь с прежним вождём Муари и её приобретенный авторитет, побывавшего в плену человека, сослужили ей несомненную службу возвышения по иерархической лестнице. С видом повелительницы, которой все должны повиноваться, она прекратила мои мучения первым же требованием – это был олицетворивший амнистию решительный знак рукой.

Картинка происходящего в моих глазах остановилась в мгновение ока, застав туземцев в их неожиданных изумленных позах от нелепого и несвоевременного по их понятиям приказа. Я еще не догадывался, что не жалость к будущей моей смерти была тому причиной.

Моё снятие со столба Сагвора (Луна, затмевающая солнце) сопроводила шагом навстречу с распростертыми руками.

– Белый человек, вот мы и встретились снова!

Я был злой, и она оценила это.

– Извини, что мы доставили тебе много хлопот и мучений, и что тебе первым делом не было оказано радушие. Но теперь ты наш самый дорогой гость на празднике “Аббб”! – сказала она.

Я весь кипел негодованием от ненависти к Сагворе, но если в первую минуту я готов был её убить, то далее, всё более успокаиваясь и остывая, я уже не мог бы руку на неё поднять.

Туземцы повалились мне в ноги.

– Сепе! Сепе!

Я удивился, что все почему-то называли меня Сепе.

– Я не Сепе, я Капитана! – бил я себя в грудь.

– Ты Сепе!

Сепе так Сепе, мне было всё равно, лишь бы моей жизни ничего не угрожало.

– Я хочу пить! – выразил я вождице немедленное желание.

– Конечно, конечно, как скажешь, ты же наш самый почетный гость!

Мне тут же принесли напитков.

Я почувствовал сильное желание заснуть, так как в голове ещё ломило от удара.

– Я хочу спать! – выразил я второе своё желание.

– Сепе, мой народ манирока слишком полюбил тебя, и я тоже, чтобы отказать тебе в такой маленькой просьбе.

Луна уже освещала всю эту пеструю, своеобразную картину голубоватым зыбким неоном.

Меня привели к хижине.

– Вот твоё жилье, – показала Сагвора на прекрасное строение.

Хижина была просторной, украшенной мозаикой из косичек соломы и обставленной масками и деревянными изваяниями, как языческий храм. Я бросился на широкие нары, на которых могли бы возлежать ещё человек пять. Нары были с упругой подстилкой, и я мгновенно заснул мертвецким сном.

На следующий день я встал поздно, но относительно свежим, когда солнце уже стояло высоко, и с ощущением, что в постели мне не давали спать. Сдавалось мне, что мою постель кто-то грел женским теплом, и временами было от этого жарко. Видимо, тупое ощущение в голове от удара ещё не покинуло меня.

Я вышел из хижины и по взглядам туземцев почувствовал на себе их восхищение. Оказывается, пока я пребывал в сильном сне, меня раскрасили лучшие местные визажисты, надели самые красивые украшения имиджмейкеры.

Подошла Сагвора.

– Как спалось эту ночь? – спросила она.

– Великолепно! – Что я мог иное ответить “радушным” в скобках хозяевам?

– Что снилось нашему уважаемому гостю?

– Прекрасная девушка! – опять в шутку ответил я.

– Белая? – спросила она.

Уж очень сон был наяву и каждую секунду всплывали новые подробности. И я ответил, вспоминая наморщив лоб, после некоторого раздумья:

– Не то чтобы чёрная, но и не белая! Скорее чёрная, чем белая.

Видимо, эта девушка была мною собирательный образ.

– У тебя с ней было хорошо?

– Она взяла от меня всё, что хотела, и даже больше! – признался я.

Сагвора как-то зарделась, и её чёрная кожа – мне не показалось – покраснела.

– Сегодня была как никогда красивая лунная ночь! – уклончиво сказала она.

– Давно в своей жизни я не смотрел настоящие сны с русалками с ногами! – удивился я силе и отчетливости последнего.

– Пора познакомиться с народом манирока, – предложила Сагвора, что было в моих желаниях и познавательных планах тоже.

С процессией я двинулся по улице деревни. Жители выходили из хижин, чтобы поклониться мне как идолу, при этом совали в руки детей, чтобы я порезвился с ними под одобрительные возгласы матерей и отцов. И я маленьких подбрасывал в воздух и ловил, а со старшими перебрасывался кокосовыми орехами. Больные так и липли к моей коже с желанием прикоснуться и оздоровиться.

Я был доволен, что попал в утопическое общество, в котором мне не надо теперь терпеть вакханалии и бороться за свою жизнь. Как будто мне послали благоденствие, словно со мной не происходило ничего из ряда вон выходящего, словно так и надо. Все туземцы были доброжелательны, и не было личных врагов, как в племени масоку на острове Кали-Кали. Вот бы так происходило всегда, пока за мной не придет корабль.

Я благодарил судьбу, что впервые за последние годы спокойствие и душевное равновесие, наконец-то, не оставляли меня. Мне позволялось всё, что заблагорассудится, выполнялись любые мои прихоти. Всё это время я чего-нибудь желал, и соответственно мой каприз исполнялся немедленно, и я непрерывно давал распоряжения принести то или это, пил и жевал. О, шведский стол! Мне постоянно напоминали, что пора есть, подносили новые яства, о которых впору было записывать рецепты. И я радовался жизни. Иногда в коротких промежутках между принятиями пищи ситуация становилась запредельной, когда омрачалась уже чрезмерным насыщением моего живота. Тогда я отмахивался рукой, отвергая еду, чем огорчал хозяев и вызывал в туземцах досаду. Похоже было на то, что они решили нагнать мой вес до предельной кондиции в сжатые сроки, и я на глазах раздался животом. И следующее, что мне ещё досаждало, так это большая свита. Туземцы обстоятельно ходили за мной по пятам, целой толпой сопровождая меня всюду, при этом всякий раз умильно встречая улыбкой мой взгляд, когда я глядел на кого-нибудь из них.

Далее свита прошествовала на аккуратно возделанные поля и направилась к группе работающих женщин и старших девочек. Они тут же собрались возле меня кучкой. Вождица выдернула из толпы одну из них; она была недурна собой эта девочка с миловидным личиком, лет четырнадцати-пятнадцати.

– Как тебе она нравится? – спросила Сагвора.

– Милашка! У вас все такие ладно скроенные? – пошутил я.

– А эти? – она выдернула ещё трёх молоденьких девушек.

– Нет слов, как хороши! – ответил комплиментом я.

Процессия вернулась в деревню, и я целый день принимал с дарами пищи ходоков, которые падали мне в ноги и произносили только моё имя “Сепе”. И катались в ногах до тех пор, пока я не принимался за трапезу и не заканчивал ее.

Я прекратил прием ходоков поздно ночью, потому что сон уже одолевал меня. В хижине я нашел наводящих марафет тех четырех славных девушек, на которых указывала Сагвора. И в этот раз я заснул быстро и мертвецки. Утром я несколько минут отходил от проникающего видения прекрасной незнакомки, задавшейся целью не давать мне спать. Приподнявшись, я обнаружил девушек спящими со мной, по две с каждого бока. Неопределенный их статус потребовал с моей стороны решительного объяснения от вождицы, и я начал искать ее глазами.

Утро началось, как и вчера, с работы “общественным деятелем”, и меня уже “лапали” очередные туземцы.

– Народ жаждет познакомиться с нашим гостем, – прокомментировала появившаяся Сагвора.

Первым делом я изобразил на лице глубочайшее недоумение по поводу оставшихся ночевать у меня девушек.

– Дорогая и уважаемая Сагвора! Я не нуждаюсь в прислуге, более того, я против навязчивого сервиса. Я выражаю свой решительный протест к превращению меня в иждивенца, я намерен обслуживать себя сам.

На что она ответила:

– Это не прислуга, это твои жены.

– Гмм!

Опять всё те же матримониальные намерения!

– Без меня меня женили и насильно принудили! – шуткой сквозь слезы взбунтовался я. – Мне не нужны жены! – я отрицательно замотал головой. – У меня они уже есть у масоку.

– Сколько?

– Три официальных и две пока без определенного статуса, в гражданском браке.

Сагвора грозно взглянула на меня.

– Манирока переплюнет масоку, мы даем четыре жены! Пока ты у нас здесь, мы не имеем права ущемлять тебя в гостеприимстве, как и ты, в свою очередь, не можешь пренебрегать законами нашего радушия и отказаться от жен, дабы не было разногласий! – это было произнесено твердо, не терпящим возражения голосом.

Своеобразное понимание услужения и услаждения гостям. Воины взмыли вверх копьями, а одно воткнулось возле моей ноги, наведя на меня страх.

Это был знак того, что на острове не шутят.

Действительно, как можно быть недовольным и нарушать законы гостеприимства, когда всё говорило, что я почетный и уважаемый гость! Только недоброжелатель не оценит настоящего хлебосольства!

Итак, дареному коню в зубы не смотрят. Четыре жены с моего молчаливого согласия стремительно ворвались в жизнь, отираясь в хижине, путаясь под ногами, хозяйничая в постели, втирая в мою кожу душистые масла и благовония, вгоняя меня в трепет и краску, и я ничего не мог поделать, не мог их прогнать, чтобы не прогневить заботливых хозяев.

В этот день к моей свите дополнительно присоединилась группа воинов из десяти человек. Они неотступно следовали за мной всюду, каждый раз настораживаясь и заступая мне дорогу, если видели непорядок и что я иду не туда куда нужно, выгоняли на свет, когда я желал уединиться, при этом ощетинивались копьями. Быть знаковой фигурой почетно, но хлопотно.

А я видел в этом ограничение моего жизненного пространства. Инициатива, конечно, интересная: превратить свиту в стражу, только для чего и кого бояться? Впереди процессии шли музыканты с флейтами и барабанами, извещая жителей других деревень о моем прохождении, чтобы они приготовились к торжественному воздаянию мне почестей.

Со мной почему-то не разговаривали, видимо опасались моего резкого несогласия с чем-то, или боялись не угодить в моих капризах мне и Сагворе.

При стечении народа вождица и представители местной знати исполняли обязанности хлебосольных хозяев – подавали мясо и вообще обслуживали меня как какого-нибудь принца голубых кровей. Чело моё украшал венок из злаков, браслеты из акульих и леопардовых зубов обвивали запястья и лодыжки. Чтобы на мне были всегда роскошные безделушки, следила сама Сагвора, постоянно подвязывавшая их, поправлявшая их сползание и чуть ли не сдувавшая с меня пылинки.

Манирока во всем были покруче масоку, что уж говорить о благорасположении ко мне, в дефиците которого я в последнее время находился на острове Кали-Кали, в котором разочаровался и подумывал туда не возвращаться, поскольку теперь стал VIP-персоной!

Вечерние сумерки под тропиками продолжаются, как известно, очень недолго, и ночь скоро опустила на землю свой темный, непроницаемый покров, полный таинственности.

 

 

 

 

ГЛАВА 25. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ БЕЛОГО ВОЖДЯ

 

– К утру уже было пять жен. – Усеченная пирамида. – Я – вождь манирока! – Низложение Сагворы. – Сагвора на столбе смерти. – Я проявляю настойчивость и хладнокровие. – Для меня не существует табу. – Низложение белого вождя. – Роковая рокировка.

 

 

Общественной работой заниматься нелегко – она забирает даже больше сил, чем просто работа. Сонливость всё еще не покидала меня. Следующая ночь была исключительно темной и опять же, вперемежку, беспокойной и приятной, и я решил окончательно объясниться с Сагворой. Я был против недомолвок. Утром, когда солнечные лучи свободно проникают сквозь щели, я обнаружил её прильнувшую с левого бока и с любопытством прислушивающуюся к пульсации моего сердца.

Кошмар! Ложился – было четыре девушки!

Что делать? Гнать её в три шеи?

– А у тебя там внутри есть тук-тук! – заметила она моё шевеление.

– Ты что тут делаешь? – Этот вопрос был не выражением восторга.

– У тебя сердце не тук-тук, а тук-тук-тук! – промурлыкала она и даже не подняла головы.

– Как ты здесь оказалась?

Сагвора словно не слышала моё возмущение.

– Теперь я знаю, как бьётся твоё сердце, – продолжала она мурлыкать.

– Сагвора, надо ли расценивать твоё присутствие у меня под боком, как не нарушающее законы вашего племени? – удивленный, я высказал ей свой протест.

– Да, это так, – ответила она.

Я стал рассказывать:

– У нас на Севере, откуда я родом, у малых народностей есть обычай подкладывать гостю в постель жену или дочку. Я твой поступок объясняю подобным образом.

– Да, это так, – ответила она. – Ты же сам сказал: “Подкладывать гостю в постель жену или дочку”. В дочки и матери я не гожусь.

– Следовательно, ты… кто?

– Жена!

– Сразу жена?

– Да, теперь я твоя жена! Это сущая правда. На всю жизнь!

– А если ты мне не нравишься?

– Мы найдём тебе ещё жену.

– А если и эта?..

– Будешь брать жён до тех пор, пока не понравится, пока не скажешь “хватит”.

– И я не могу от тебя отказаться?

– Разве я дурнушка?

– Ты – просто настоящее чудовище!

– Я сделаю всё, чтобы ты не смог обмануть и отвергнуть меня, чтобы не смог не заметить во мне женщину, чтобы наслаждался мною.

– Можешь не стараться! – Я был возмущён её прямолинейностью до глубины души.

– Жаль тебя, у нас не принято перечить вождю! Ответ на твой вопрос таков: не можешь отказаться под страхом смерти. Так желает весь мой народ манирока.

Снова это оригинальное не писаное гостеприимство! Согласившись на четырех жен, надо соглашаться и на пять!

Опять же сама Сагвора в роли жены!?

Это было нечто, это было что-то! Это надо было переварить. Чем это обернется?

Она выскользнула из моих рук из постели первая, когда ещё остальные девушки продолжали нежиться.

– Запомни, – сказала она, – у тебя уже пять, а не четыре жены!

– Что я считать разучился? – обиделся я.

– Ошибиться легко! – Сагвора представила перед моими глазами пять пальцев.

– Пятая – это ты? – спросил я, показав на большой палец.

– Нет, я вот этот. – Она мне сунула под самый нос указательный.

По существу, она была права как женщина, устраивающая по жизни свою личную судьбу. Я занялся подсчётом – впервые количество моих жен перевалило некую трудно воспринимаемую величину, стало измеряться не единицами, а уже на порядок выше – двузначным числом.

Это же обуза, это такая головная боль, хоть и тешит самолюбие!

А, впрочем, мне нравился бесконечный приятный спектакль гостеприимства, поставленный режиссером и новой женой Сагворой, длящийся уже почти неделю.

– Ты наш самый дорогой, самый почетный гость! – не уставала постоянно напоминать она.

Как благовоспитанный человек я всегда подыгрывал, но, когда вокруг меня запели и заплясали, когда на меня стали навешивать гирлянды цветов, опутывать ими мои плечи и шею, что трудно было дышать, обложили яствами, сделав меня похожим на персонажа с картины Караваджо “Вакх”, мне это совсем не понравилось. Но даже этому я не воспротивился. Только сказал:

– Сагвора, ласки твои я оценил, и заботливость, но нельзя ли скромнее? Надо умерить эти показательные, эти показушные выступления перед всем народом.

– Нельзя. Но почему ты противишься? – изумилась она.

– Не люблю, знаешь ли, излишнюю помпезность.

– Праздник без тебя – не праздник.

– Но я не светский лев, я не публичный человек.

Сагвора туманно заметила:

– Ты не просто наш самый дорогой, самый почетный гость, ты – Сепе.

– А Сепе – это кто?

– Это имя Банановой Богини.

Я был польщён, только не нравилось моё ассоциирование с женским именем.

Шла последняя сборка десятиметровой четырёхсторонней усеченной пирамиды с площадкой наверху. Для неразбуженных от первобытной спячки умов туземцев это было невероятное! В чем я и признался себе, что эволюционное развитие манирока было выше масоку, которые не знали о пирамиде, но знали всё о конусе, принцип которого применялся в строительстве конусообразных крыш хижин.

– Сними охрану! – выразил я Сагворе одно из немногочисленных требований, потому что мне было стыдно еще что-либо просить, когда у меня и так всё было жостаточно, что только душа пожелает, в том числе обилие слуг и охраны. Охрана – услуга хорошая, но ведущая к неудобству, стеснению и изоляции.

– Зачем? – спросила она.

– Мне не совсем комфортно, а я ведь почётный гость, твой муж, наконец, – напомнил я с ехидцей.

– Зачем? – переспросила Сагвора и ответила, как само собой разумеющееся: – Мужья имеют намерения пускаться в бега от жён и детей!

– Бог мой, но куда я теперь от тебя?

– К другой жене.

Поражаюсь этим дикарям – они готовы на далеко не очевидные чувства и способны бороться за них.

– Но я тебе не совсем муж!

– Почему ты сомневаешься?

– Мне официально не сделано предложение?

– А что это такое?

– Ну это, когда ты хочешь меня себе и предлагаешь себя мне.

– Зачем оно тебе?

Опять интересный вопрос, и я ответил, больше лепил откровения, запудривая Сагворе мозги:

– Я теряюсь в догадках, тем более в своих чувствах: как и что ответить тебе, если предложение последует неожиданно. Ведь подобное, надо полагать, рано или поздно поступит от тебя? Ты упадешь мне в ноги и скажешь: “Возьми меня в жены”. А я вынужден буду подумать и дать отрицательный или положительный ответ.

Затуманить ее мозги не удалось.

– Не надо беспокоиться, обойдёмся без предложения! – отозвалась она. – Ты стал моим мужем с того самого дня, когда я привела тебя в дом, и ты остался!

Снова простота, достойная подражательного примера любому чересчур отличающемуся напыщенным стандартным менталитетом обществу!

“Я – вождь манирока! Я теперь и царь, и бог!” Эта мысль озарила неожиданно. Если Сагвора – вождица, то я после проведенных с ней общих ночей, то есть ведения с ней совместного хозяйства…

Вождь!!

– Так я, следовательно, вождь – повелитель народа манирока? – с иронией произнес я.

Сагвора как-то странно изменилась в лице. Я задел тайну, которую она доселе предпочла не открывать мне.

– Да. Ты – властитель народа манирока! – нехотя подтвердила она.

– А строящаяся пирамида предназначена для приведения меня к присяге? А пышное торжество, которое последует, инаугурация?

– Это как?

– Введение меня во власть племени. А кое-кому из бывших придется потесниться или уступить место.

– Увидишь! – таинственно пожала она плечами.

Червь сомнения окончательно уполз из моей головы.

Утверждение Сагворы, что я вождь, требовало доказательств, и тут мне пришла грандиозная мысль для проверки!

– Милейшие! – я подозвал воинов. – Я – вождь манирока?

– Да, ты – вождь манирока!

– Тогда я приказываю и повелеваю.

– Приказывай и повелевай! – Они упали на землю.

– Связать и поместить эту дамочку на столбе смерти! – Моя рука показала на Сагвору.

Сагвора – вот достойный пример настоящей жены – каталась у меня в ногах, обхватила крепко колено, громко стенала:

– Мой господин, убей меня, но только не надо на столб смерти!

Это был не обман. Воины набросились на неё с каким-то остервенением, отрывая её от меня, один из них как истукан безропотно накинул на неё веревку. В этот момент я окончательно убедился в том, что по степени и уровню власти я и в самом деле вождь.

Дело принимало неожиданный оборот, и Сагвора смиренно потянулась за воином на веревке, стиснувшей ей ужасно шею. Присоединились остальные воины, и она оказалась больно притянута к столбу, точно также на котором недавно находился я.

Туземцы по природе своей садисты. Они явно были не против её смерти, точнее – любого способа смерти. Они хотели насладиться ужасом Сагворы, и подталкивали меня к немедленному кровопусканию. Для них смертельный ужас в глазах жертвы самое сильное и приятное чувство. Они вкладывали мне в руки то копье, то лук, то нож, показывая в сторону Сагворы. Она в этот момент трепетала как осиновый лист на ветру. Я достиг полной власти над племенем манирока и победы над могущественной женщиной, над её волей и гордыней!

Затем от толпы отделился местный шаман, устроивший настоящее представление с манипуляциями оружием. Его танцы были напористы. Сразу несколько стрел впились в столб, оконтурив девушку. Вторым эшелоном на Сагвору надвигалась целая рота воинов из её личной гвардии с копьями.

Меня захватило её мужество. Сагвора страдала, прикрыв глаза, металась и стонала, и словно астма её душили веревки. Где тот предел терпения от пыток, после которых Сагвора будет просить сжалиться над ней и сохранить жизнь?

Острые наконечники иногда цепляли её тело, и очень эффектно выглядела красная кровь на фоне чёрной кожи. “Чёрному квадрату” Малевича далеко до этой картины!

Я бы на месте Сагворы с ума сошел!

Я присмотрелся. Взглядом она искала меня, но тут же его отводила от переполнявшей ее гордости. Эта среднего роста девушка с прекрасными физическими данными, чернушка с большими темно-карими глазами, немного длинными ресницами и завышенными бровями, теперь всё решительнее смотрела на происходящее презрительным, но спокойным взглядом. Даже привязанная на столбе, она продолжала быть высокомерной и заносчивой, была ещё и спесива, она легко прощалась с жизнью! Неоднократно за этот вечер. Прикосновения наконечников вызывали в ней неприятную дрожь, словно она попадала под воздействие электрического тока. Она испытывала физические страдания, но не испытывала нравственных мук, которые бывают невыносимее самой страшной пытки. Разумеется, она не просила пощады. Я вспомнил Хуана и Хуану и отдал должное стойкости всех троих поименно.

Мщение не знает границ! Но я восторгался не местью, а зрелищем, я не хотел ничего другого, как только насытиться падением и низвержением врага. Я мог казнить или миловать. Я упивался произведенной властью!

Не знаю слово, противоположное табу. Если табу говорило “нельзя”, то я обладал вседозволенностью, то есть полной противоположностью от “табу”, когда всё можно!

Табу для меня не существовало!

Туземцы ждали разящего удара или моего окончательного приказа. Но и они понимали, что я хочу продлить наслаждение, что желаю утолить свою страсть садиста, что я тоже наравне с ними готов бесконечно смаковать видом мучений Сагворы. Они приняли меня в свои ряды садистов. И они были благодарны мне за доверие!

Сладострастное зрелище продолжалось! Это было гнусно, гадко, мерзко, настоящий самосуд. Я презирал туземцев, презирал себя, что стал падшим человеком, когда втянулся в омерзительность, когда остановиться было выше моих сил. Ещё пять минут, рассуждал я, и я своими руками сниму Сагвору со столба со всеми почестями, подобающими ей, как вождице великого племени манирока, скажу ей, что она молодчина, признаюсь, что я был экзекутор, проявивший самые гнусные свои наклонности, и принесу ей свои извинения. Но эти пять минут тянулись и тянулись для Сагворы вечностью! С какой утонченной жестокостью измывались над ней, насколько кровавое услаждение разъяряло и возбуждало дикарей, к которым я уже причислял и себя. Но, как настоящий и последовательный исследователь человеческого тела с его нервными окончаниями и реакциями на внешние нестерпимые воздействия, я хотел знать предел её невероятных страданий, ждал, когда изменит ей выдержка, когда ей больше не удастся себя сдерживать и она сломается, или испустит дух.

Но как нет предела человеческих страданий, так нет и предела человеческому мужеству, и Сагвора доказала это.

Взошла луна. Почему Сагвора с таким вожделением, с такой надеждой посмотрела на неё?

Я занес копье для броска, и в этот момент меня сбили с ног, и уже я оказался на столбе смерти вместо Сагворы и корчился от въевшихся в тело веревок.

Теперь уже она обозревала меня, равнодушно смотрела на мои страдания от давивших пут.

Я как был вознесен на колесницу власти, также низложен с неё.

Теперь уже я не помышлял о верховенстве, должен быть пройти все круги ада, которым только что подверглась она.

Оказывается, у меня были права на всё! Я мог безнаказанно грабить, убивать и насиловать сколько душе угодно! – как раньше во имя победы и поднятия воинского духа отдавались города на три дня солдатам на разграбление и растерзание, вплоть до глумления над жертвами. Но я воспользовался этим правом только отчасти. И если бы не взошла луна – знак окончания моего могущества, я бы продолжал быть вождем. А в настоящий момент мне не оставалось ничего другого, как только жалеть и корить себя.

Неделя вседозволенности кончилась – Сагвора жаждет мести! Теперь мне надо было опять доказывать, что я ещё есть, что не умер. Пусть видят мои мучители, что я не просто живу, а ещё, ого-го, как существую назло им!

Сагвора озирала мои мытарства пытливо, а решала мою судьбу буквально пять минут, и всё закончилось для меня прозаично.

– Снять белого человека со столба! – приказала она.

Что возобладало у неё в душе, то ли жалость, то ли любовь, то ли милость к падшим призывала, только я снова оказался в её хижине. И опять вокруг толкались мои жены, охрана и свита. Сагвора была тут же, лежала на нарах, не пыталась лезть ко мне в душу, но напоминала о себе стонами.

 

 

 

 

ГЛАВА 26. КОЛЕСНИЦА ВЛАДЫЧЕСТВА

 

– Сагвора забыла прежние обиды. – Её бурная ночь со мной. – Два Сепе! – О, ужас! Я – человекобог Сепе. – Хуан спешит на помощь. – Процессия плакальщиц. – Мистика и мерзости усеченной пирамиды.

 

 

Я был обязан Сагворе весь без остатка. Но что стоит перед искуплением моей вины? Обрету ли я раньше презрение Сагворы или её снисхождение? Ощущу ли карающий меч на свою голову за утонченную жестокость, с какой я и её подданные измывались над ней!

В хижину проливалась луна, и у меня вырывался стон сострадания к горькой участи этой мужественной девушки, когда я тщательно осматривал её тело, когда промывал ужасные ранки и прижигал их уксусом, когда делал перевязку, а она стоически переносила мои медицинские ухищрения и манипуляции.

Затем уже я подставил ей свое кровоточащее тело. Ее мягкие пальчики терпеливо втирали мази и подсыпали порошки.

Былые обиды забываются у всех по-разному: кто-то вообще их долго помнит, а кто-то сразу же из памяти стирает всё. Почему-то Сагвора, как и я, оказалась не мстительным человеком. Это показала сегодняшняя бурная ночь, полная доверия и взаимопроникновения на зависть всем писателям, создавших многочисленные любовные откровения, как “Ромео и Джульетта”. Пусть всех писак заест наша история отношений. Я уже подумал, а не написать ли роман, где главные герои я и Сагвора? А что, сюжетных линий хватило бы не на один том. Роман бы переплюнул все классические образцы, которые поблекнут перед нашим. А в перспективе, без сомнения, замаячат балет, опера, кино и другие жанры.

С утра меня опять кормили от пуза как из рога изобилия, что невозможно было не почувствовать увеличения веса по отложению жира на животе и бёдрах. Окружности явно выпирали из старого формата. Далее, я тащил груз общественной работы. В какой-то момент я чувствовал себя Папой Римским, как и он, наставлявший свою паству на путь истинный. Я призывал туземцев к милосердию, а также к смирению и быть в ладах с их нецивилизованными братьями и каверзной судьбой.

Меня подвели к деревянному идолу. Что удивительно, он был одет и разукрашен, точно, как я – непревзойдённая копия! На меня стали возлагать бананы, и я вспомнил о грядущем празднике Банановой Богини, который у масоку был без названия, но подразумевался праздник Урожая, и справлялся без помпы. Теперь, я соизмерил, судя по разворачивающему действу, что масоку, в принципе, тихий, скромный народ.

– Сепе, Сепе! – туземцы повалились на колени уже не ко мне, а к идолу.

Итак, два Сепе! Очередное откровение! Дело приобретало новые контуры. Моя персонификация в качестве бога, вменение в обязанность олицетворять из себя божество мне ранее льстило, но теперь, располагая конкурентом, не очень-то радовало. Опять же, возник вопрос, насколько я теперь на фоне деревянного идола не светский лев, не публичный человек? Какая бы ни оказывалась мне честь, теперь я ревновал к деревяшке. Я наблюдал за дальнейшим развитием событий. Между тем, почтение и поклонение, проявляемые самому идолу, ничем не отличались от подобных мне: меня наряжали – его наряжали, меня ублажали – его ублажали, откармливали мой живот – и холили его.

Спокойствие с элегическим налетом не могло продолжаться бесконечно долго, а по закону жанра ружье должно выстрелить, то есть, я догадывался, что-то злополучное должно было произойти.

И только в этот момент во мне произошло смятение, и смертельная бледность покрыла лицо. Я сообразил о подоплеке торжества.

О, ужас! Праздники у варваров подобного рода – всегда жертвоприношение! А я, следовательно, – человекобог! Мне уготована его судьба, предназначенного умереть насильственной смертью во время пышного церемониала! По всем признакам я понял, что влип окончательно, что меня готовят принести в жертву Банановой Богине Сепе, у идола которой я находился.

Мне легче с высоты познаний человека начала двадцать первого века ориентироваться в этих религиозно-мистических отношениях. Туземцы знают одно, что каким-то таинственным образом они сами, скот, посевы связаны со священным богом Дуссонго, что от его благополучия напрямую зависит благополучие всех манирока вместе с принадлежащими им живностью и полями. Банановая богиня Сепе была всего лишь отождествлением всех их чаяний, являлась промежуточным звеном между Дуссонго и людьми, так сказать, виртуально занимала пост министра сельского хозяйства и развития. В глазах таких людей нет большего несчастья, чем смерть близкого. Но самое большое несчастье, чем смерть близкого, есть смерть их вождя от болезни или старости – ведь такая смерть, по их мнению, возымеет самые губительные последствия для них самих и для их имущества: начнется мор и падеж скота, земля перестанет родить, природное равновесие будет непоправимо нарушено. Следовательно, для предотвращения этих катастроф, их бог всегда должен находиться в полном здравии и расцвете сил, и не знать нужд. И тут немаловажна роль человекобога, его жизненная энергия должна перейти к богу и таким образом возобновлять и осуществлять в нём продолжение молодости, дабы оставаться богу навеки юным и свежим. А это значит, что равным образом из поколения в поколение будет от Бога передаваться молодость и сила людям, будут рождаться дети, будут приходить сев и жатва с обильными урожаями, будут чередоваться жара и холод, дождь и солнечная погода.

Волна горечи пульсировала через меня. Во мне задавался вопрос: “Так, когда, когда произойдет час “икс”?”

Приготовления шли успешно ускоренными темпами. Только чрезвычайное обстоятельство могло отвлечь от меня стражу. Но она была бдительна как никогда, не покидала меня ни днем, ни ночью и присутствовала даже в хижине, потому что в случае если человекобог, все-таки, умудрялся сбежать, то человекобогом автоматически становился начальник стражи и, следовательно, он будет принимать смерть в его качестве.

Хуан, друг, где ты?

 

События для него развивались следующим образом. Когда я пропал, он предпринял поиски, которые, как известно, кончились ничем. Затем стал следить за шаманом, но и тот оказался ни при чем. И только узнав от моих жен, что я не вернулся с берега после утренней пробежки, он правильно рассудил – тут дело рук манирока!

Он подготовил пирогу и загрузил в неё… коробки с воздушными шариками. Его мозг работал не впустую. Правда, всех обстоятельств похищения он не мог знать, но что надо плыть на остров Тали-Тали – направление мысли было верным.

Хуан происхождением был из племени манирока, поэтому знал их обычаи, он вместе с Хуаной плыл всю ночь, и только на рассвете спрятал пирогу. Уже через час до их ушей долетела музыка от первой флейты, и многочисленные звуки от них понеслись в глубину острова.

– О! Капитана здесь! – слезы закапали из его глаз, и он бросился на грудь Хуаны.

Ей тоже хотелось рыдать, но она остудила мужа:

– Тише! Кругом враги!

Хуан и Хуана знали, что эта музыка означает. А значило это раз в год праздник Банановой Богини Сепе под названием “Аббб”, орошение её идола кровью человекобога, которого распнут на вершине пирамиды. Шаман, вспоров грудь, вынет сердце, соберет в лохань хлеставшую кровь, обрызгает ею идола богини и окропит дождем всех присутствующих, а сброшенное сверху тело туземцы разорвут на части и съедят за милую душу.

Разрисовав себя татушками[10], как требовали того обычаи во время праздников, Хуан и Хуана смешались с местным населением, не вызвав подозрений.

 

Мне оставалось рассчитывать на помощь моих друзей. Удары в барабаны возвестили о начале праздника “Аббб”, который должен был начаться сегодня, продолжаться всю ночь и весь завтрашний день и уместить в себе все технические и плановые мероприятия по моему умерщвлению. В принципе, он начался с моим появлением на острове.

Шум, не прекращаемый музыкальными инструментами, был оглушающий и доставлял туземцам заметный подъём настроения.

– Как тебе спалось, белый человек, этой ночью? – спросила меня Сагвора.

– Неплохо! – ответил я как можно бодрее. – Ты была выше похвал, была опять как всегда неподражаема.

– А ты – неутомим, как… как вездесущий, с кручи на кручу прыгающий козёл.

Сравнение с козлом меня покоробило, оскорбило, но как она была близка к правде. В самом деле, какой уж там сон, я еле стоял на ногах, но держал себя в руках. Мне даже не отказало чувство юмора, когда я вспомнил давнишнее объявление из юмористической газеты: “Половой садист ищет половую мазохистку”.

Я сразу провел параллель Сагворы с моей далёкой женой Раей и сделал лирическое отступление. Воспоминания о Рае дело хорошее, она, конечно, луч света в темном царстве, позитив, но который не может повлиять на реалии, а вот Сагвора – негатив, выступающий против меня на стороне зла. Я бы взял под сомнение, что жизнь сильнее обстоятельств. Иногда обстоятельства сильнее жизни, и надо под них подлаживаться, как в моем случае, находясь среди масоку и манирока. И надо было, разумеется, строить какие-никакие отношения с Сагворой – это диктовала жизнь. Разрулить ситуацию. Но возможно ли это? Сагвора была не обстоятельством, а новой безысходной патовой реалией, была чуждое мне мировоззрение. При всём желании, при всех раскладах в данном случае я не мог превратить негатив в позитив – вождица годилась только экспонатом в исторический паноптикум на тему жаждущих, но не жалеющих, тем более, не жалующих мужчин амазонок.

Я ещё разговаривал с вождицей с видом невозмутимости, как вдруг раздались пронзительные крики и причитания. Голоса были женские, и скоро показались сами плачущие. Руками они прикрывали глаза и утирались от слез, шли медленно и крикливо, нараспев причитая какие-то слова. Временами переходили на вопли, громкие и пронзительные. Немного поодаль за ними следовали ещё женщины и дети, также понурившие головы.

– Так ты знаешь, о чём плачут и кричат эти женщины? – спросила Сагвора.

– О покойнике! – как можно спокойнее ответил я.

Она изумилась и пристально посмотрела на меня.

– А кто он?

– Я!

Несмотря на сдержанность, самообладание и стойкость, мой унылый вид всё рассказал Сагворе. Она с пониманием отнеслась к моей беде.

– Откуда узнал?

– Бог Дуссонго решил не мучить меня неопределенностью и всё рассказал.

– Да, да, женщины неутешны по этому поводу… О тебе… Ты – Сепе!

Бывают, конечно, положения ещё более удручающие и скверные, но здесь я не в меру расстроился и потерял сознание.

– Может тебе много принести бананов? – спросила Сагвора, приведя меня в чувство.

Я был в ступоре, и всё на что был способен, это отрицательно качать головой.

– Тебе чего-то очень-очень надо, целую свинью хочешь?

Я мычал нечленораздельное и мотал головой.

– О, новую жену? – лезла она из кожи вон со своим угодничеством.

Еще больший шум подняли женщины. От плача они перешли к вою, очень похожему на вой здешних собак. Интересно, кто кому больше подражал? Он то усиливался, то стихал.

Процессия прошла мимо крокодильего затона, по водной глади которого бороздили живые зеленые сучковатые бревна со смыкающимися челюстями. Не эта ли ферма была совсем недавно основанием для привлечения Хуаны к суду нравов? Процессия двинулась к усеченной пирамиде. Ко мне часто подходила Сагвора и комментировала, как само собой разумеющееся:

– Женщины воют по покойнику, то есть по тебе! Тебе выпала большая честь подвергнуться мучительной пытке, затем принести тебя в жертву.

– Почему не сразу в жертву, без пыток? – всполошился я.

– Сразу нельзя. Хороший праздник не терпит суеты, – пояснила она. – Сейчас мы продумываем порядок праздника, немаловажно с чего начать: ломать ли тебе руки, а потом ноги, или лучше наоборот. Можем прислушаться к твоему мнению и обратиться к личному опыту.

Я был обескуражен, поэтому мямлил невпопад:

– Какой у меня опыт пыток и мнение о них? Ни того, ни другого. Ни я, ни мне никто никому ноги-руки не ломал. Во всемирной истории такое было неоднократно, но я за свою жизнь и мухи не обидел.

– Приветствуется еще твоё знание и инициатива.

– Такими знаниями не разбрасываются против себя, – уныло сообщил я, пытаясь пропустить сведения о зверствах инквизиции и петровских застенках, а о инициативе, посчитал, лучше забыть.

– А ты попробуй вспомнить, и бог Дуссонго вознаградит тебя за это. Праздник должен быть долговременным, красочным и впечатляющим. Годится любая жертвенность даже от жертвы. Как говорится, для жертвоприношения все средства хороши.

Я пришел в ужас от разрываемого на мне мяса и хруста костей, от вида туземцев, занятых своим отвратительным делом. Больше всего возмущало их будущее чавканье и высасывание моих костей.

Пришло на ум описание из произведения Станислава Лема:

“…Они содрали кожу со спины и намазали это место смолой, как сделал это ирландский палач со святым Гиацинтом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнуцию, затем распороли ему живот и воткнули туда пучок соломы, как это выпало на долю блаженной Елизаветы Нормандской, посадили его на кол, как эмалкиты святого Гуго, поломали ему все ребра, как жители Сиракуз святому Генриху Падуанскому, и не спеша сожгли его на медленном огне, как бургундцы Орлеанскую деву”.

– Вон там, – Сагвора показала на вершину пирамиды, – сидит человек с ножом. Этот заслуженный, добрый, милый человек – наш шаман, он ждет тебя. Завтра мы поднимем твое изувеченное тело, и он отрежет тебе голову, ручьем брызнет твоя кровь и окропит женщин и семена, меня тоже в том числе, и увеличится плодородие земли и плодовитость женщин. На острове появится много детей, и у меня тоже, и вырастет большой, большой урожай. Затем шаман вскроет твою грудь и достанет ещё живое сердце, и его получит самый искусный воин. Эти костры будут жарить твоё мясо, а потом его съедят гости, присутствующие при твоей смерти, и я тоже…

Раскрытые объятия милого палача, какой бы он добрый не был, не вдохновили, а отрезвили меня. От жутких подробностей мне стало плохо.

 

 

 

 

ГЛАВА 27. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

 

– Дебаты с Сагворой, бесконечная её казуистика и схоластика. – Хороший праздник не терпит суеты. – Последняя брачная ночь перед смертью. – Усеченная пирамида готова принять жертву. – Гирлянда из воздушных шаров. – Хуан и Хуана – мои спасители. – Погоня на пирогах. – Опять на острове Кали-Кали.

 

 

Плодородие полей и плодовитость женщин – дело хорошее и нужное. Доводы Сагворы были настолько убедительны, что я поддался их обаянию и готов был хоть сейчас отдать себя в руки шамана, если это и правда поможет племени. Я убедился, что зачаровывать, гипнотизировать и проникать в чужие мысли вождица умеет. Оставались некоторые подводные камни, которые нужно было обойти.

– Зачем тебе моя кровь, – перебил я её, – если я твой муж и у тебя от меня и так будет достаточно детей?

– После детей мне опять будут нужны дети! – Я получил достойный всеобъемлющий ответ настоящей женщины, задумывающейся о своем месте в природе.

Добропорядочная мать, ничего не скажешь! Похвальный пример для подражания нашим российским женщинам!

– Ты хочешь много детей от меня? – напрямую спросил я.

– И от тебя, и от Сепе.

– Как ты видишь от меня?

– Через окропление твоей кровью.

– А по-другому разве никак нельзя?

– Никак. Нет другого доступного способа.

– А без моей крови можно?

– Без твоей крови ничего не получится.

– Почему – не удастся?

– Сепе первая должна получить твою кровь.

– А причем здесь Сепе?

– Сепе – ещё и богиня деторождения. Она наполняет животы рожениц.

– А без Сепе детей разве не бывает?

– Без Сепе женщины никогда не понесут.

– А мужчины могут наполнить животы рожениц?

– Неужто не знаешь, мужчины ходят на охоту, на войну.

– А ночи где они проводят?

– На нарах.

– А что ночью они делают на нарах?

– Прижимаются к женщинам.

– А дальше – что?

– Крепко засыпают, отворачиваются к стенке, сопят и храпят.

– А женщины – что?

– Женщины остаются недовольными.

– А почему они остаются недовольными?

– Им не хочется оставаться недовольными, а мужчины только и знают, что храпят.

– А прижимаются тогда мужчины – зачем?

– Они не дают женщинам спать.

– А зачем они не дают вам спать?

– Они считают, что мы мало работаем, что мы – лентяйки и лишние рты.

– А почему они считают, что вы – лентяйки?

– Потому что они приходят с охоты, а от нас мало детей, овощей и фруктов.

– А почему от вас мало детей?

– Потому что праздник нашей любимой Банановой Богини Сепе раз в году.

– А женщины тоже прижимаются к мужчинам?

– Прижимаются.

– А для чего они это делают?

– Это мужчины так хотят.

– А зачем они так хотят?

– Мужчинам всё равно к чему прижиматься – к дереву или камню. Они неприхотливы.

– А вам, женщинам тоже всё равно к чему прижиматься?

– А нам не всё равно – лучше к мужчинам.

– А почему не всё равно?

– Мужчины не все одинаковы.

– Почему?

– Все прижимаются по-разному: одни сильно, другие слабо.

– Кто из них лучше?

– Которые – сильнее.

– А к кому они ещё прижимаются?

– К стенке.

– А вы – женщины?

– Мы – к детям.

– А почему…

Это была бесконечность и казуистика. Сагвора напоминала мне средневекового учёного-схоласта, готового дать ответ на любой вопрос. Я устал добиваться истины. Я остановился и не стал задавать ещё вопросы – всё было понятно с ней и с ее дикарями. Так я получил полное представление о половом и просто невежестве у туземцев манирока, да и масоку тоже.

Передо мной находилось полное собрание туземцев во всем его многообразии. Я не видел ничего, кроме моря го